Однажды навсегда

Объятий было так много, что не сосчитать, но я почему-то всегда возвращался в твои. Ты говоришь, что я дурак, только всё равно ждёшь. И, кажется, однажды ты больше не будешь ждать, я думаю об этом постоянно. Вот сейчас, вот с ней, я больше не буду вспоминать о тебе, я стану нормальным, и твоя грустная улыбка больше не будет меня преследовать. Не говори снова, что всё в порядке, не успокаивай, не говори, что в следующий раз я не вернусь. Я возвращаюсь снова, прямо сейчас, мне так стыдно, перед вами обоими, перед ней я виноват сейчас больше всего, но перед тобой так долго. Не заставляй меня повернуть назад, там меня уже ничего не ждёт, а ты ждёшь меня всегда, я знаю это, даже когда ты ругаешься и прогоняешь, я не забываю об этом. Хесус уставший, растрёпанный и сонный привалившись к стене наблюдает, как Вова стягивает обувь. — Я же сказал, что не обязательно приезжать. Я в порядке. — А я сказал, что уже еду и мне похуй, что ты об этом думаешь. — Братишкин распрямляется, ухмыляется и не решается подойти ближе. — Интернет так и не дали? — Нет. Я собирался спать лечь, чтобы не загоняться лишний раз, но ты мне мешаешь. — Пошли. — зовёт Вова и тянет Хеса в сторону спальни. — Нет, не сейчас, Вов. — Не выдумывай. Просто ложись. Хесус падает лицом в подушку без сил совсем, день, вечер, неделя такая хуёвая, что воевать с упрямцем нет никакого желания. Братишкин накрывает его одеялом, ложится рядом и обнимает за плечи, целуя в затылок. — Грустные сообщения тебе помогли? — интересуется Вова. Хес молча подползает к нему ближе, утыкается носом ему в грудную клетку и обхватывает рукой, сжимая пальцами кофту у него на лопатках. Позволить себе такие нежности для него непривычно, оттого Вова понимает его состояние ещё отчётливее, крепко обнимает, прижимает к себе и гладит кончиками пальцев короткие волосы на висках. — Мне всегда так тепло и хорошо в твоих объятиях, хотел бы я, чтобы тебе хоть немножко было спокойно в моих. — шепчет Братишкин. — Я тоже. Но ты снова уйдёшь утром. — Не волнуйся. Я больше не уйду. — Ты так говоришь каждый раз, до первой юбки. Я устал от тебя. — Так и знал. Больше ты мне не веришь. — вздыхает Братишкин. — Но я не хочу, чтобы ты был один. Я хочу быть рядом, когда тебе нужна помощь, хочу выслушивать твои жалобы, хочу помогать, чем смогу. — Вов, ты же понимаешь, что тебе помощь порой нужна куда больше чем мне? Ты же такой нестабильный. — Хесус прижимается ещё ближе. — Всегда ты такой, скатываешься в депрессию, а думаешь о ком-то другом. Думай о себе. Чего ты хочешь? Чтобы я ушёл? Чтобы не уходил? Принести тебе что-то? Поцеловать? Скажи мне. — Просто побудь сегодня со мной. — Сказал, как я счастлив, что ты сказал это. Хес забирается руками ему под одежду, греет ладони об горячую кожу и засыпает, слушая завывания Вовы, слабо похожие на колыбельную.

***

Даже когда стрелки часов переваливают так далеко, что становится поздно, когда нужно что-то делать, решать проблемы, Хесус всё равно не открывает глаза. Он обнимает спящего на своём плече Вову, вдыхает запах его волос и пытается оттянуть момент конца. Очередной конец всего. Но Братишкин просыпается тоже, мурчит что-то, потягиваясь, и чмокает в щёку. — Я не сплю. — сообщает Хесус, и первое что он видит, открывая глаза, это его улыбку. — Я знаю, слышал твоё дыхание… Как ты? — Нормально. — Хес отворачивается, пытается скрыться от внимательного взгляда. — Нет, скажи правду, как на самом деле себя чувствуешь. Ужасно, потому что всё плохо, потому что я тебе мешаю. Потому что злишься, позволяя себе чувства, которые делают тебя слабым, зависящим от кого-то. — настаивает Вова, приподнимаясь. Хесус поджимает губы, поворачиваясь, гладит его по щекам, рассматривает знакомые черты и слабо улыбается. — Мне хорошо, потому что ты рядом. — Я и забыл, как приятно просыпаться с тобой. — Братишкин краснеет, прячет лицо у него на плече, уткнувшись носом в шею, и обнимает. — Приходишь, когда вздумается. Отогреваешься и снова сваливаешь. — Может я бы и не уходил, если бы ты не отпускал меня. — Как я могу держать тебя против воли? — Потому что я такой еблан, которому необходимо быть нужным, чтобы держали. Не пускали никуда. — Я сорвусь, если ты снова пришёл ненадолго. — признается Хесус, перебирая мягкие спутавшиеся локоны у него на затылке. — Нельзя было позволять тебе приходить. Вова нависает над ним, сводит брови, но лицо больше походит на сердитое, чем серьёзное, и всегда блестящие в такие моменты глаза, полные шальной уверенности. Он наклоняется, согревая его губы горячим поцелуем, двигается медленно и нежно, мычит, когда Хесус отвечает, приоткрывает рот и обхватывает его шею руками. — Могу я… — Братишкин рвано дышит, опаляя его шею горячим дыханием. — Подарить тебе немного тепла? — Ты можешь подарить куда больше. — отвечает Хесус, хватает его за коленку, заваливая на спину, переваливается вместе с ним и закидывает его ногу к себе на поясницу. — Если отдашь мне всего себя, то я возьму сколько мне будет нужно. — Блять, пиздец это горячо звучит. — На самом деле, Вов. — он проводит рукой по его животу, задирает вверх кофту и проходится поцелуями по линии челюсти. — Мне нужен от тебя только секс. — Ой, блять, попизди, старый. — Вова принимается забавно дёргать нижней губой, не верит, но обижается. — Так я и поверил. — Правда, стабильный секс позволяет мне тебя терпеть из раза в раз. — А вот я тебя люблю, ясно? — Ах, что за чушь? — улыбнувшись фыркает Хесус, укладываясь на него сверху и тыкаясь носом в щёку. — Но тебе же нравится это слышать. — Никогда я такого не говорил. — Знаешь, какой момент в наших отношениях я считаю самым лучшим? — интересуется Вова, чмокая его в лоб. — Тот, когда ты уходил от меня в четвёртый раз? Вроде тогда ты много улыбался. — Какой же ты… Я и так знаю, что я мудак. — Ну хорошо, тогда какой? Первый поцелуй? — предполагает Хесус, ведя носом по его щеке. — А? Как ты узнал? — Братишкин отстраняет его, рассматривая хитрую улыбку. — За что ты такой проницательный? — Какую ещё глупость ты мог сказать к такому ванильному вопросу? — Вообще-то, не сам поцелуй, а та секунда, когда я посмотрел на тебя и понял, что мы сейчас поцелуемся, моё сердце так быстро забилось, я помню до сих пор, вот это было… Хес, я так люблю эти чувства. Хес сам не знает почему, но сейчас смотреть ему в глаза так тяжело, он перекатывается на спину и разглядывает белый потолок. В комнате полумрак, хотя дневное солнце уже во всю светит в тёмные шторы, которые так плотно зашторены, что и маленького лучика света не пробивается, прямо как в душе Хесуса. Вова пытается взять его за руку, но тот ускользает, не даётся, как обычно неприступный. Ведь наступило утро, и никто уже не спит, никто не поверит, что это был лишь сон. — Тебе показалось, не говорил я тебе ничего. Врёшь ведь, глядя мне в глаза врёшь. — Ты уходил? Так иди. Братишкин садится, оглядывает привычную комнату, каждая комната кажется ему родной, когда Хесус рядом. Он смотрит на то, как Хес притворяется спящим, не верит, голова болит, как его это напрягает. — А знаешь, какой момент я ненавижу? Лёша только сильнее зарывается носом в подушку, но глаза открывает и сжимает губы. — Когда ты признался мне, а я не смог ничего ответить. — Не было такого. Я тогда не это имел в виду. — возмущается Хесус, поднимается, а в глаза посмотреть не может. — Ты не так понял. — Я тогда всё о тебе понял, Хес. — Ты ведь ушёл, чего теперь об этом говорить, что было, то прошло. — Хес встаёт совсем, вчера не переодевшись лёг, вздыхает, идя раздвинуть шторы, и ослепляет Вову солнцем. — Время? — Ебать как поздно, подходит? — Подходит. Глаза привыкают к свету, и Братишкин рассматривает профиль Хесуса в лучах солнца, небо чистое, весеннее, тепло. Только здесь, по эту сторону окна холодно, как будто всё живое умерло. Вове хочется укутаться в одеяло или лучше в его руки и поспать ещё, хоть часок, хоть минутку. — Ты сегодня ко мне или домой? — Я всегда к тебе, ты же знаешь. Кто же ещё мне ночью… — Ты это, давай не по телефону. Жду. — Я знаю. Хесус устал вспоминать, но жить в воспоминаниях о нём легче, чем без него. Здесь его нет, лишь слабый образ, чтобы не сойти с ума. Так Хес и делал столько времени, смятая постель, вторая чашка и вечно лежащий на том же месте забытый стакан. Сейчас всё иначе и образ не исчезнет, махни на него рукой, он пытается, подходит и гладит приведение по горячей щеке, наклоняется и целует в мягкие губы, не исчезает. — Хес… — Вова изгибается словно кошка, тянется вверх, обвивая руками, так хочет снова быть его, только его. Он больше ничего не говорит, не мешает ни стягивать с себя одежду, ни ласкать поцелуями. Хесус и правда берёт сколько ему нужно из того, что принадлежит ему и так.

***

Белый потолок, Братишкин представляет, как кидает в него что-нибудь, желательно, чтобы испачкало, запятнало. Солнечные зайчики прыгают по стенам, иногда слепят глаза и ужасно сильно греют. — Ты открыл шторы, чтобы поебаться? — спрашивает Вова. — И соседи на это посмотрели? — Поебать на них. — бормочет в ответ Хесус, при каждом слове скользя губами по его животу, и крепче сжимает коленками его ногу. — Чтобы видеть меня со всех сторон, да? — Ага, чтобы не промахнуться, а то вдруг тут вообще не ты. — Как будто ты кого другого в свою постель пустишь. — фыркает Братишкин. — Ну да, без твоего одобрения я же никого ебать не могу. Реально. — Хесус чмокает его в живот и садится, потягиваясь. — Хес, было хорошо. — Вова тянется к нему и обхватывает руками за торс, трётся носом между лопаток и целует мягкую кожу. — Вместе нам всегда хорошо до безумия… Поезжай домой. — Прогоняешь? — Спасибо что поднял настроение, но только не заново всё это. — Хес, я не вру. Я люблю тебя и хочу быть с тобой. — Долбаёб. — вздыхает Хесус, вырывается из его рук и натягивает свои трусы. — Я по-твоему совсем идиот? У меня гордости нет? Сколько можно со мной так поступать? Тебе меня совсем не жалко? — Я… Хес… Я больше не хочу убегать. Хес не верит, уже давно не верит ни единому слову, все пустые «прости» уходят в некуда. Они оба знают это, но продолжают жить во лжи, пытаются строить эти безнадёжные отношения. Хесус идиот последний, зависимый и ничего с этим делать не хочет. Братишкин и не пытается прикрыться хотя бы одеялом и это непотребство так бросается в глаза, что тошно становится. Хес жалеет, что втрахивал его в матрас всего десять минут назад, снова на те же грабли, и они больно бьют по лбу. — Тебя дома ждёт твоя женщина. — напоминает Хесус и это либо ножом по сердцу, либо ногтями по стеклу, тошнит. — Я не настолько мразь, Хес, мы расстались. — отвечает Вова, скривившись. — И не обязательно каждый раз концентрировать внимание на том, что я встречаюсь с девушками. — Как жаль, она мне нравилась, разве она не страпонила тебя? Это же идеальный вариант. — Да пошёл ты! Хесус хмыкает, обводит его недовольную фигуру взглядом и подходит ближе. — Не хочешь убегать? А вот я хочу больше никогда тебя не видеть. — Правда? Неужели, Хес? Поэтому ты был так нежен со мной? Обнимал, целовал, растягивал так аккуратно и раскладывал так сладко? Потому что теперь ненавидишь? — Не говори ерунды, я не собираюсь вымещать злость грубостью, потому что не такой и потому что не злюсь на тебя. Но и терпеть твои загоны я больше не хочу. — Я так больше не могу, Хес. — И что ты предлагаешь? — Расстаться. Поверь, мне тоже больно, я так хочу быть рядом, хочу быть с тобой, но это неправильно. Как ты не понимаешь? У нас нет никакого будущего и будет только хуже. Вова встаёт на ноги на постели, подходит к краю, нависает над ним и сжимает ладонями щёки. — Я люблю тебя и всегда любил. — Я знаю, но этого мало. — Хесус накрывает его ладони своими и разглядывает светящиеся тоской глаза. — Как этого может быть мало? — Этого мало для тебя, недостаточно, чтобы быть вместе. И я не могу злиться на это, никто не виноват в том, что я не могу дать тебе всего того, что ты хочешь. — Не говори так, словно знаешь, что происходит в моей голове, когда я сам не понимаю! — Мы разные, Вов, и даже будь у кого-то из нас вагина ничего бы не изменилось. Как бы, блять, нас не тянуло друг к другу, между нами пропасть. — Ебучий философ, сука! — злится Братишкин, в отчаянии целует его, прижимается к губам яростным поцелуем и выбивает весь воздух. Хесус обвивает его руками, прижимает к себе и так глубоко в нём утопает, снова, в бездну с головой. Заваливает Вову на кровать, трогает руками отзывчивое тело и не прекращает целовать. Воздуха между ними катастрофически мало. И как же это больно, знать, что это конец, что это всегда будет конец. — Мы никогда не сможем стать семьёй. — шепчет Хес, нежно касаясь губами его виска. — Той, которую ты хочешь, приезжать к твоей маме и миленько болтать, завести детишек и быть счастливыми. Никогда, Вов, тебе пора смириться с этим. — Мне это не нужно. Мне нужен только ты. — Убеждаешь себя в этом каждый раз и наивно веришь. Пока тебя не спросит кто-нибудь, тебе ведь стыдно за это. — А тебе не стыдно? Два парня, блять, слюни друг на друга пускают, да это хуйня полная! Хес резко отстраняется и садится, обхватывая замёрзшие плечи руками. — Мне никогда не было стыдно за чувства к тебе, и мне насрать, что кто-то там думает. Но мне не насрать на то, что думаешь ты. И, блять, просто отъебись уже от меня. Братишкин порывается встать и уйти, хлопнуть ещё может дверью, стукнуть кулаком в стену или просто остановиться и заорать. В комнате невесомо струится запах цветов, в букете много разных, он стоит на подоконнике в пластиковой бутылке с обрезанной верхушкой, пятно в фиолетовых оттенках. Я поверить не могу, что это может выглядеть настолько глупо. Но ты точно придурок, раз улыбаешься, бросая на него взгляд. Вова бесконечно думает обо всём, вот же было просто, в лучах солнца Хес его прижимал к постели, целовал. — Не говори, что всё произошедшее было ошибкой. — просит Братишкин, обнимая свои коленки, чтобы прикрыться. — Я так никогда не говорил, чувства не могут быть ошибкой, повлиять на них сложно. — отвечает Хесус, хватает свою кофту и одевается, хочет сбежать. Вова читает его моментально, для приличия натягивает футболку и идёт следом. Хес добирается до кухни, теперь в ней уже не хранятся вкусняшки для Вовы, которые он в самые наивные моменты продолжал хранить несмотря ни на что. Но всё ещё хранится Вовина кружка. Братишкин хватает её по привычке, ему бы только руки чем-то занять. — Ты налил не в ту кружку! — Да какая нахуй разница? — Большая! Эта моя, я её приватизировал! Я сам не знаю зачем весь этот спор, но сжимаю обжигающий бок любимой кружки, когда ты на меня так смотришь, что я себя ещё тупее ощущаю. Вова глотает вязкую слюну, ему охота побить посуду и устроить скандал, но ему и доказывать нечего, его душа прогнившая насквозь. Хесус, уперевшись поясницей в столешницу, глядит в окно и всё держит руки сложенными на груди. — Хоть бы оделся. — ворчит Хес, хотя вообще не смотрит в его сторону. Братишкин подходит к нему вплотную, ставит чашку на тумбу, специально почти касаясь носом его шеи. — Нравится же, когда я голый по квартире хожу? — хмыкает он, целует в шею и скользит языком под подбородком. Хесус опускает ладони на его плечи, но он никогда не мог ему сопротивляться, ловит его язык, который уже добрался до губ, целует, хватая его под ягодицы, и прижимает к себе сильнее. Вова стонет, выгибаясь, задница у него всё ещё чувствительная после секса, и он всё ещё не удовлетворён. — Вов… Стой… Так похуй на твои вялые протесты, Хес, когда твой нихуя не вялый хуй мне на губы ложится, и не дыши так громко, нас услышат. — Мы ведь расстались. Даже голос меня заводит, ничего не изменилось, я всё ещё весь в тебе. Хес подсаживает Вову на кухонный островок, гладит ладонями мягкие бедра, целует горячо и настойчиво, забираясь руками под мягкую ткань футболки. Они убивают друг друга своими токсичными во всех смыслах отношениями, из раза в раз одно и то же. Братишкин пытается побороть себя и свою тягу к мужским членам, встречается с девушкой, а потом возвращается, а Хесус его прощает, снова и снова. Так мерзко и неправильно. Хес себя ненавидит. Он отталкивается от столешницы, шарахаясь назад, и запрокидывает голову, чтобы не пялиться на призывно разведённые в стороны ноги. — Нет. — Блять, Хес, ты ведь меня уже выебал, давай хоть позажимаемся немного. — ворчит Братишкин, натягивая футболку ниже, Хесус только сейчас обращает внимание, что это та, которая хранилась в шкафу с остатками Вовиной одежды. — Хватит, и это было лишнее. Вова спрыгивает на пол, крадётся к нему, тянет руки к его штанам и кусает губы. — Пожалуйста, Вов. — просит Хес, сжимая его запястья. — Я больше не могу. Ты используешь меня, чтобы натрахаться, и снова уйдёшь, а я останусь. Вот здесь, совершенно один. — Это не так. У меня к тебе чувства. — настаивает Братишкин, преданно заглядывая в глаза. — Хуйня твои чувства. Насколько же я дохуя выпил, что твои глаза кажутся мне такими красивыми? Хотя, ты ведь сам по себе красивый. Знать бы, что со всем этим делать. Почему застыло словно время, почему твои голубые глаза так близко? Почему я сразу не допёр? У меня сердце в груди замирает, когда я понимаю, что ты меня сейчас поцелуешь, что я хочу тебя поцеловать. — Прости меня, я хочу стать лучше, правда. — говорит Вова, в свои слова должно быть не веря сам. Хесус не знает, как в них верить, если слышит их уже не первый год. Он отворачивается, проклиная своё мягкосердечие и тягу, простую человеческую тягу к другому человеку. — Ничего не скажешь? — спрашивает Вова, прижимаясь щекой к его груди. — А что мне сказать? Я ненавижу по миллиону раз одно и то же повторять и выслушивать. — отвечает Хес и, наконец, выворачивается, отходя в сторону. — Я… — Прекрати, Вов, не хочу. Мне надоело встречаться с мудаком. Да мы даже не встречаемся. Братишкин перестаёт пытаться его переубедить, подходит, прижимаясь к его спине, и обвивает руками. Хесус закрывает глаза, утопая в его тепле, ему всегда так этого не хватает и бесит, что ничего кроме него не нужно.