Однажды навсегда

Хес ожидает, что Вова всё-таки сдастся, что они достаточно поговорили, только не учитывает, что он чёртов упёртый баран. Звонки от него бесят до усрачки, бесконечные сообщения раздражают, а внезапные появления в дискорде злят. Хесус видеть его не хочет, должен не хотеть. Лето жарит невыносимо, а Хес мёрзнет, кондиционеры Москва-сити работают просто потрясающе. Он подолгу смотрит на ночной город, кутаясь в единственную тёплую одежду — Вовину толстовку, заебался уже от всего этого, устал стараться, убеждать себя не срываться, не звонить, не выдавать себя. Он хорошо держится, улыбается, улыбается, даже смотря на Вову, лицом к лицу, уходит и отворачивается, стоит тому заговорить, попытаться остановить. Он справляется, всеми силами не обращая внимания, как с этим справляется Братишкин. Ему и видеть не нужно, он всё и так знает, где он грустный, где дуется, где злится, перебирает всё, а потом жалеет. Хесус зачем-то знает, что Вова ото всех закрывается, зачем-то о нём волнуется, и зачем-то вспоминает, что тот пришёл к нему, когда Хесу было пиздец хуёво. Есть вещи, на которые он не может повлиять, как то, что приходит к нему домой, чтобы всего лишь узнать, как он. Хес растерянно рассматривает какое-то осунувшееся лицо Братишкина, человек всего два дня не стримил, а зарос так, словно лешим решил заделаться. — Хули припёрся? — спрашивает Вова, как дрожат его ладони видно невооружённым взглядом. — Блять, Вов, какого хуя? — возмущается Хесус, заталкивает его обратно в квартиру и закрывает дверь, взволнованно щупая колючие щёки. — Такого. Тебе что надо? Бери и уходи. Хес вздыхает, разувается под его немигающим взглядом и проходит в квартиру, тащит парня сразу в ванную. — Умывайся. Братишкин с неприязнью смотрит на включённую воду, качает отрицательно головой и крепче обхватывает себя руками, прижимаясь бедром к косяку двери. — Давай, иначе я тебя из душа буду поливать. — настаивает Хесус, хватает его за талию и тянет к себе, морщит нос, утыкаясь им в лохматую макушку. — Тебя бы в ванной отмокать положить. — Не говори, блять, так, будто я животное ёбанное, месяц не мылся, всего дня четыре и жарко было пиздец! — злится Братишкин, стараясь не прижиматься к нему, отворачивается к раковине, упираясь в неё руками, и не может поднять взгляд на себя в зеркале. — Всё хорошо, давай. — Хес гладит его вдоль позвоночника, оглядываясь в поисках полотенца, оно им точно понадобится. — Я устал, не хочу. — Нужно. — Блять. — выругивается Вова и наклоняется, подставляя голову под чуть тёплую воду. Хесус предусмотрительно отходит в сторону, потому что в следующий момент парень мотает башкой как псина, забрызгивая всё вокруг водой, и сверкает на него злым взглядом. — Доволен? — Более чем, родной. — вздыхая, отвечает Хес и спешит накрыть его голову полотенцем, скрывая собственную осечку. Братишкин даже не пытается помогать, силы его совсем покинули, а потом он и вовсе порывисто жмётся к Хесу, обхватывает руками и утыкается лицом ему в шею, не снимая с головы полотенце. Хесус его с него немного стягивает, чтобы освободить нос, и продолжает вытирать волосы. — Прости. — шепчет Вова, дрожащим голосом. — Сколько можно извиняться? — ворчит Хес, смотря обессиленно на них в отражении. — Мне жизни не хватит. Вижу твой взгляд, сколько в нём боли, невыносимо, и крепче прижимаю к себе хрупкую девушку. Ну же, чувствуй, ты должен чувствовать больше. Она ведь красивая, вкусно пахнет, всё в ней так прекрасно, а ещё она чертовски умна. Потому смотрит на меня и видит насквозь, знает, что с ней я ненадолго, а я сам этого не знаю. Я целую её губы страстно, потому что это правильно, потому я действительно хочу именно этого. И вовсе я не плачу. Хесус стаскивает с него полотенце, бросая его на пол, мягко целует под самым ухом и обнимает крепко. — Я никогда не хотел уходить, но думал, что должен. — бормочет Братишкин, всхлипывая, и мочит его плечо уже не только водой с волос. — Я знаю. — Это не оправдание. — Да. — Я просто еблан. Хес его не прощает, но они так утопли друг в друге, что это уже болезнь. Хесус тонет в мягком диване, гладит по голове сидящего в ногах Братишкина, который, обняв его ногу, дремлет, лёжа у него на бедре. Сколько бы он не уговаривал его сесть рядом, тот отказывается, Вове на полу спокойнее, ближе к земле, ему для успокоения это нужно: прохладный пол и тепло Хесуса. Только что со всем этим делать? Хес намерен затащить Вову в ванную, покормить, хоть немного оживить. А пока они сидят в тишине и вспоминают своих демонов, жалеют о сказанном, сделанном, обо всём, что они испортили и упустили. Я, наверное, никогда не пойму, почему тебе так нравится лицом к лицу. Я-то вижу твоё, а ты моё уёбищное, да ещё так близко. Похоже сегодня меня надолго не хватит, твой член внутри ощущается особенно горячим. Ох, блять, зажми ж мне рот, хули я так стону? — Я люблю тебя, родной. — Блять. Мне это точно слышится, не мог ты такого сказать, твои губы двигаются по моей шее, я их чувствую и забываю обо всём. Кого ты любишь? Братишкин резко поднимает голову, красные заплаканные глаза смотрят так внимательно, и Хес не может отвести взгляд, поджимает губы, потому что внутри болит невыносимо. — Я больше не буду домогаться, не стану манипулировать сексом. — заявляет Вова, поднимаясь. — Знаю, что поступаю нечестно, когда так делаю, и что ты не можешь мне отказать, наверное, ни в чём. — Сейчас я пришёл сам. — напоминает Хесус. — Чтобы поддержать, на ноги поставить, встряхнуть. Я знаю. И я благодарен тебе. Сейчас Хес видит его словно впервые, будто Вова и в самом деле мог измениться, и он старается, но кусает губы, скользя по нему взглядом, от которого Хесус теряет над собой контроль. Но только улыбается, глядя на стоящего над ним парня. Знал бы ты, как я люблю смотреть на тебя, ты бы меня ёбнутым называл ещё чаще. Но сейчас я смотрю, как ты сонно хлопаешь глазами, кутаясь в одеяло, и хочу тебя поцеловать. Хочу, чтобы как всегда улыбался, ворчал, но забирал к себе в объятия. Мне с тобой тепло, без тебя зима летом, и ромашки в январе с тобой. Как мне тебе об этом рассказать? Почему-то мои беспорядочные поцелуи не помогают тебе меня понять. — Я никого не любил, как тебя. — признаётся Братишкин, и, конечно, он не ждёт ответ, ему нужно было это сказать, может это его последний шанс. Хесус слишком хорошо его знает, слишком хорошо знает себя, здесь всё не так, и они дураки последние. Хес хватает его за руку, чтобы ни за что не отпускать. У него перед глазами всегда радость и боль в каждом моменте, чувства, пылающие в груди. Когда-то он снова прижимает его к себе, такого непривычно хрупкого, сидящего на его коленях, жмущегося к груди, он потом будет всё отрицать, снова будет говорить ерунду. А Вова засыпает на его руках. Я не мог ей врать, просто не мог, и её слёз выдержать не могу. Каким же я был идиотом. Ты меня никогда не поймёшь, ты другой, крутой и классный, тебе похуй. А мне нет. — Прости, я хочу расстаться. И почему ты смотришь на меня так, словно всё знал? Почему молча киваешь, отводишь взгляд? Нет, скажи хоть что-то. Что я мудак, ведь так и есть. — Хес. — Пошёл нахуй. — Послушай, это всё из-за меня, я не хотел, чтобы так вышло. Я пытаюсь поймать тебя за руку, но разве же я могу? — Мне похуй, Вов, что ты там хотел, ясно? Просто отъебись. — Но, послушай, я не хочу ругаться, давай разойдёмся мирно? — я и не думал, что это будет настолько больно, это так не должно быть. — Останемся друзьями? Когда я тебя, блять, люблю? Знаешь, что? Пошёл ты нахуй. Хесус крепко держит Братишкина в объятиях, чтобы во сне он не ёбнулся с его колен на пол, откидывает голову на спинку дивана и бесконечно думает. Подумать есть о чём. Например, насколько же он безвольный слабак или как легко его уломать. Вова привычно сопит ему в шею, такой родной дурак и такой порой токсичный, что выносить невозможно. Хес его расталкивает через полчаса и отводит на кухню кормить. — Необязательно со мной возиться, тебя же это бесит. — говорит Братишкин, лениво размазывая по тарелке джем от сырников. — Бесит, когда ты хуйню делаешь или пиздишь. — отвечает Хесус. — Поэтому замолкни и ешь. Вова дуется, сонно хлопая глазами, зевает и ничего не ест. — Ты не голодный? — Хес вздыхает, с сочувствием на него глядит и тянется погладить по голове. — Наверняка же голодаешь тут, хоть чая выпей. Братишкин мотает головой и отодвигает от себя тарелку. Не хочет ничего, вообще. Он просто перестал чего-то хотеть. Хесус его таким никогда ещё не видел, многое было, и тильтовал он часто, загонялся из-за всякого, но, чтобы настолько забить на всё. — Вов, хуёво это всё. — говорит Хес, щупая его холодные щёки. — Нельзя так. — А как можно? — отворачиваясь от его рук, спрашивает Вова. — Чтобы я просто принял то, что больше не могу быть с тобой? — Ты не хочешь быть со мной, ты хочешь приходить и уходить, когда вздумается, но я не собираюсь ждать тебя вечно и терпеть такое отношение. Братишкин резко вскакивает и чуть шатается, хватаясь дрожащими пальцами за стол, Хес встаёт следом, придерживает за локоть и взволнованно заглядывает в лицо. — Если тебе на меня похуй, то зачем ты здесь? — интересуется Братишкин, всматриваясь в свои побелевшие костяшки. — Мне никогда не было и не будет на тебя похуй. — начиная злиться, доказывает Хесус. — И как мне это понять? — Хотя бы потому что, когда тебе плохо я всегда рядом. Только снова умолять тебя остаться я не собираюсь. — Ты никогда этого не делал, не просил меня остаться. — напоминает Вова, оборачиваясь, наконец смело заглядывая ему в глаза. — Я не тот, кто будет держать насильно. И ты это знаешь. И это тебе на меня похуй, раз ты всё ещё не понял, что мне без тебя хуёво. Что я не могу без тебя. — Хесус отступает назад, его разъёбывает собственными чувствами, непрошенным признанием слабости. Братишкин всё ещё рядом, подходит ближе, обвивает руками за плечи и прижимает к себе, целует куда-то за ухо, пока Хес тыкается носом ему в плечо и пытается остановить бушующий внутри ураган. Они нужны друг другу, но так упрямо бегут от этого. У неё такие красивые голубые глаза и, ох, как зря я сказал тебе об этом, потому что твои голубые глаза тут же потухли. Детский яркий смех, забавные хвостики и непонятный лепет ребёнка, а я только и могу, что смотреть как ты поджимаешь губы. Я знаю, что у нас с тобой такого никогда не будет, но могу я хоть немного помечтать? Братишкин ещё держит Хесуса крепко, мажет губами по щеке, отстраняясь, заглядывает в глаза и хочет целовать ещё и ещё, стереть всю ту боль, которую успел причинить своей неуверенностью. Хес не сопротивляется, придерживает его за поясницу, кусает нижнюю губу, щурясь, словно в глаза бьёт свет. Не хватает слов, теряются мысли и всё так неважно, что там было, будет, есть только этот момент, где Вова держит в объятиях Хесуса, и никто больше не убегает. — Я не хочу тебя отпускать. — шепчет Хесус. — Не отпускай меня, Хес. Мне так плохо без тебя. Нахуй ссоры, пусть только мы будем и всё. Даже если посрёмся или у меня шиза воспалится, всё равно хочу быть тут с тобой. — и Вова тянется вверх, прижимается к его губам, тёплым и родным. Замереть в моменте, вцепиться мёртвой хваткой друг в друга и в этом остаться навсегда.