Что любят боги

Бог приходит в собор неслышно — тихим, музыкальным как перезвон колокольчиков смешком из теней позади нее, едва ощутимым ароматом сесилий, порывом теплого ветерка, от которого дрожат язычки свечей. Короткие, мягкие завитки пепельно-русых волос над ее шеей тревожатся его дыханием, словно невесомый одуванчиковый пух. — Барбара, — шепчет бог, склонившись над ней, поглощенной своей вечерней молитвой. — Барбара, ну ты скоро? — говорит он уже громче, как самый обычный нетерпеливый мальчишка, смеется снова и оставляет почти невесомый поцелуй над белоснежной кромкой ее кружевного воротничка. Небесно-голубые глаза ее распахиваются во всю ширь. Она едва не подскакивает на месте. — Ох Барбатос! — вскрик звонко отражается от стен пустующего поздним вечером собора. Обернувшись на каблуках, она бросает на своего бога негодующий, жаркий взгляд. — Венти, негодный ты бард! До смерти перепугать меня хочешь? Она выглядит утомленной. Тонкие, с мягким изгибом брови нахмурены строго, руки, не сложенные для молитвы, властно упираются в бока, и возможно, он все же поймет однажды, почему каждый раз, когда Барбара отчитывает его с таким очаровательно серьезным видом, это заставляет его сердце немножечко таять и умирать. Странно для древнего бога, не так ли? Венти-бард ее маленькую, натруженную за день ладонь с аккуратными тонкими пальчиками подносит к губам. — Барбара, Барбара… Моя милая Барбара, моя любимая, прекрасная Барбара, — с мягким смехом он покрывает поцелуями запястье с почти прозрачной кожей и тонким рисунком вен — Я скучал по тебе слишком сильно. Я уже спел все песни — кроме тех, что оставил лишь для тебя. Слова словно в песне льются сами собой, сплетаясь в мелодию без всякой музыки, и недовольный излом ее бровей становится мягче, а мягкие светлые щеки окрашиваются румянцем. Иногда он думает, что мог бы забрать ее искреннюю, слепую любовь и ее невинность, когда в первый раз пожелал — по праву бога. Но вместо этого с самого себя удивляющим упрямством месяц за месяцем тратил время, чтобы стать ее другом, ее близким, ее возлюбленным, чтобы Венти-барду и то, и другое юная дьяконисса сама однажды решилась отдать. Для Барбары есть все время мира, и всего времени, что в ее человеческий век у них есть, недостаточно. — Всего две молитвы осталось, — наставительно вздыхает она, и оглядываясь, словно бы кто-то невидимый мог заметить, целует Венти в щеку и уголок губ. — А потом я запру собор, и мы можем немного пойти погулять. Тебе и самому не мешало бы хоть раз помолиться! Улыбка яркими искрами бирюзы вспыхивает и тает в его глазах. — Это лишь груда старых камней, — лукаво заявляет ей бард. — Пусть и не лишенная красоты. Бога здесь нет, милая моя любовь, бог никогда здесь толком и не был. С обычным своим пылом и жаром та лишь прижимает к груди кулачки и пытается доказать — бог всегда здесь, она чувствует его присутствие в беззвучных порывах пахнущего благовониями ветерка, в еле слышном шорохе, шепоте. В том трепете, которым отзывается в искренних, чистых молитвах сердце, она чувствует своего бога. Своему богу она безуспешно и мило пытается доказать. Впрочем, Венти-бард тоже кое-что знает о трепете. — Единственное, что здесь и впрямь стоит того, чтобы поклоняться… — со смехом соскальзывает он прямо на мраморный, полированный пол прямо перед ее ногами. — Добра и усердна, чиста и прекрасна. Руками он обхватывает ее коленки в белых колготках, прижимается лицом, оставляя легкие поцелуи на стройных ногах. Пахнущий лавандой, мятой и чистотой подол ее платья щекотно касается лица. Замешкавшись, Барбара всплескивает руками, упирается ему в плечи. — Это же собор, — лицо ее уже полыхает алым, и от этого губы Венти изгибаются в довольной, веселой улыбке. — Богохульство, бессовестный ты бар… Ох, Барбатос… — на выдохе ахает Барбара, когда он легонько целует через колготки внутреннюю сторону ее бедра. Тихие выдохи ласкают слух лучше любых мелодий. Барбара нежная, милая и не слишком умелая — самая простая, почти невинная ласка все еще может ее до алых щек, до искусанных губ смущать. Но в ней нет ни страха, ни слепого преклонения перед своим божеством — лишь любовь, осторожное любопытство и желание. Ее тело чувствительно и податливо — не сложнее чем на любимой лире играть. Мягко, но настойчиво его руки гладят ее стройные, теплые бедра под широким подолом церковного платья; чтоб было поудобнее, пахнущую лавандой и ее кожей ткань Венти собирает у пояса. Раскрасневшаяся, растрепанная, с блестящими глазами и бесстыже задранным до пояса платьем она похожа на служительницу Барбатоса больше чем когда-либо прежде, больше любой из почтенных сестер-монашек. Его возлюбленная, чудесная грешница. При мысли об этом Венти с беззвучным смешком прижимается губами к обнаженной полоске кожи на животе над колготками, и чистый, теплый вкус ее тела на языке — истинное наслаждение, почти как вино. Может, однажды они совместят. Как-нибудь — времени еще предостаточно. А пока Барбара тихо, нежно хихикает и прижимает его голову к себе ближе. Но когда он осторожно подцепляет ее колготки и тянет вниз, остатки ее благоразумия, усыпленного ласками словно звуками волшебной лиры, просыпаются вновь. — Что если кто-то увидит? Я же не заперла двери! Нотки возбуждения отчетливо вплетаются в нежную мелодию запаха ее тела, шелковистая белая ткань колгот соскальзывает по лодыжкам, повисает на удобных, немного пыльных туфельках, цепляясь за пряжки. — Двери давно заперты, чудесная моя любовь. — слегка прикусывает он внутреннюю сторону ее бедра, и Барбара тихо вскрикивает, голова ее запрокидывается словно пепельно-русые хвостики стали вдруг слишком тяжелыми; она не видит как глаза Венти вспыхивают нечеловечески ослепительной бирюзой. Тяжелые двери собора закрываются с громким стуком. Ее белье следует за колготками, а колено упирается в его плечо. Облизнув пересохшие губы, Венти любопытно и дразняще пробует ее на вкус кончиком языка — ее бедра вздрагивают, вся она тянется к нему в немой просьбе о большем. На подушечках его пальцев мозоли как и у всех, кто играет на лире — от прикосновений к самым чувствительным местечкам Барбара вздрагивает, почти страдальчески кусает губу. Чистые голубые глаза ее становятся туманными и мечтательными. С наслаждением Венти собирает языком ее влагу, ее трепет, ее тихие стоны — когда вопреки его стараниям она вдруг становится почти тихой, он вскидывает взгляд, чтоб обнаружить плотно прижатую ей ко рту ладонь. Ему не нравится когда тихо. Крылья за спиной фантомно ноют, напоминая что он может не попросить — приказать по праву бога, которому она принадлежит и обещана. Но такую любовь — слепую, безрассудную, безусловную, детскую, он не желает видеть в ее ясных, чистых, как небо над Звездным утесом глазах. Слишком много в этом от ненавистной ему несвободы. На мгновение он поднимается, с мягкой силой прижимает к своим губам ее влажную от слюны, искусанную ладонь; скользя по тонким линиям кончиком языка, вбирает в рот порезанный недавно палец, зализывая еще свежую ранку. — Пожалуйста, — легким порывом ветра нашептывает он ей на ухо, — Пожалуйста, моя чудесная любовь, ты же знаешь, как твой голос прекрасен. Эти стены просто созданы, чтоб его отражать. Барбара глядит на него доверчиво. Барбара пахнет чистотой, лавандой и мятой, ее громкие, звонкие стоны нарушают затхлую, пыльную тишину собора, где прежде живого бога не было, считай, никогда. Ощущая, как она цепляется за его худые плечи, как извивается в такт движениям его губ и языка, Венти невольно чуть-чуть улыбается самому простому, самому человечному удовольствию. Отдавать даже больше, чем брать — несколько странно для бога? — Богохульство! — позже ворчит Барбара, смущенно и торопливо поправляя одежду. — Перед святым ликом Барбатоса… У Венти вырывается невольный смешок: лик Барбатоса только что был между ее нежных, светлых бедер, этот самый лик все еще влажный от ее смазки, и Барбатос все еще чувствует вкус ее чудесного тела на своих грешных много больше чем святых губах. Впрочем, Барбара не злится. Достав чистый выглаженный платочек, сама заботливо приводит его лицо в порядок, поправляет косички, которые, бездумно путаясь пальцами, сама расплела. — Помолюсь завтра дважды, — ласково потирается она носом о кончик его носа. — За нас обоих, чтоб святой Барбатос не гневался. Венти улыбается и немного вздыхает. Что ж, может когда-нибудь богу все же получится Барбаре объяснить, что среди причин для его гнева ни любовь, ни счастье, ни смех не числятся. Когда-нибудь, а пока… Пусть люди понятия не имеют что же на самом деле любят боги — бог всё равно любит Барбару.