11 мая 2022 г., 21:09
В Военную Полицию попадают только самые лучшие. Десятка — меньше, но не больше. Десятка — те, кто смог в своей голове уложить на наивные матушкины сказки понимание того, как на самом деле этот мир устроен. Чангюн слишком хорошо усвоил, что среди кадетов его набора нет друзей, нет помощников, нет семьи — есть только конкуренты и те, кого было бы неплохо с дороги убрать, пока с дороги не начали убирать тебя.
Чангюн хочет в Военную Полицию, нет, ему туда необходимо; чтобы стать лучшим — не хорошим, не отличным, а лучшим —нужно пройти через кровь, пот и слёзы, нужно схватить на лету и никогда больше не отпускать, нужно… замарать иногда руки — но чтобы с грязью дела не иметь больше никогда. Он пока не лучший, ещё только учится, но уже показывает неплохие успехи — не на тренировках, конечно, но в том, чтобы в десятку не попал никто из тех, кого туда пророчат. Кроме него самого, разумеется — ему, лучшему (он уже знает это и не оставляет себе выбора), там самое место.
Кихён быстрый, ловкий и юркий, как лисица, а ещё собирается в Гарнизон — так пусть туда, к пристенным крысам, и идёт. У крыс нет крыльев, они не летают — не взлетит и Кихён; на УПМ с перерезанными, как будто порвались, тросами дальше площадки вылететь крайне сложно. У Кихёна, впрочем, даже просто подняться с места выходит слабо — подрезанный-якобы-порванный трос не выдерживает, и его прикладывает с небольшой, но всё-таки высоты головой об песок.
Хёнвон долговязый и странный, но тих, как травинка, и скрытен, как тень под сапогом — хороший разведчик с огромным терпением (у лучших это качество в почёте). Так пусть попробует с больничной койки разведать, о чём говорили на тренировках инструктора и чему на лекциях учили преподаватели; как оказалось, даже самых скрытных иногда можно перехитрить и ржавый медвежий капкан поставить — вот же незадача! — прямо под сапог из тонкой, рассчитанной на лето кожи.
С Минхёком сложнее — тот хитрый змей и по тонкости выходок Чангюна обходит на голову, а то и две, хотя ростом добрал всего-ничего. Минхёк тоже в Военную Полицию хочет, таким там тоже самое что ни на есть место — и Чангюн готов на какое-то время поделиться. Перенимает чужую льстивость вместе с блеском в глазах, только прикрывает своей собственной долей искренности, лепечет про «любимого хёна» и «ты мой пример», чтобы Минхёку за радость было своими хитростями поделиться. А как эти хитрости против него же поставить, Чангюн придумает уже сам.
Чангюну не жалко — ни чужой боли, ни казённого оборудования, ни извилистого вранья. Жалко — у пчёлки в заднице, там же, где и все те, кто посмеет хотя бы подумать о том, чтобы ему дорогу перейти.
Чжухон не лучший и в лучшие, кажется, даже не метит. На тренировках ленится, никогда не пашет на износ, получает нагоняй от инструктора Шина и с видом ни за что мученика идёт переделывать-отрабатывать-досдавать. На лекциях смотрит в окно, вместо записей рисует на полях или других кадетах, сам порой засыпает и просыпается с усами под носом, которые жидкими-жидкими чернилами размазывает по щекам. По вечерам, как есть возможность, намеренно заметно сбегает в город, чтобы под отбой ближе получить по ушам и пообещать больше никогда так не делать, а на завтра повторить в точности едва ли не слово в слово и секунда в секунду.
Чжухон тоже врёт и свои мотивы не рассказывает никому, если только в спаррингах иногда срываясь с цепи и метелясь с таким же на голову Хёну до искр из глаз и до кровавых соплей в раскалённом солнцем песке. В спаррингах Чжухон — огромный дикий кабан, что видит цель и не видит препятствий; в спарринг его с Чангюном под страхом расстрела не поставят, инструктор Шин на голову (в отличие от собственных кадетов) совершенно нормальный.
Чжухон за Чангюном наблюдает давно и видит в разлёте чужих плеч и в оттенках взгляда то, что сам Чангюн себе рисует кровью, потом и слезами. Чжухон видит, и ему доказательств, что Чангюн лучший, не надо — он в это верит тоже, только смотрит со своей, дурной немного стороны. Подобное тянется к подобному, а Чжухон — бешеный зверь — видит цель и в неё впивается так, что если дёрнуть резко, зубы и когти останутся внутри.
Чжухон наблюдает и тоже учится. Чангюн с особым изяществом исчезает с мест своих преступлений, а Чжухон с почти такой же изящной обходительностью держится от него подальше. На тренировках выгоднее полениться, поныть и пожаловаться, создать Чангюну фон, на котором он — и правда весь такой со своей дисциплиной и выдержкой лучше. На лекциях гораздо удачнее скосить под дурачка, хотя хватать на лету — это истинно Чжухонова черта; он хватает на лету то, что с Чангюном лучше не спорить и на его пути не вставать, и потому обходит десятой дорогой, чтобы не попасть под раздачу и чужое бешенство (сидящее глубоко внутри) пока не тревожить. Если только в спаррингах, договорившись без слов с Хёну, можно себе дать волю и положить на обе лопатки грубой силой; с Чангюном такое не прокатит, его укладывать нужно красиво — изящно едва ли меньше, чем то, как он исчезает с мест своих преступлений.
***
Когда перед выпуском набатом всё сильнее и сильнее звучит мысль о том, что будут отбирать лучших, Чангюн остаётся холодно спокоен и в себе уверен. Не потому, что подсмотрел в исчёрканный лист инструктора Шина, а потому что Минхёк здорово научил притворяться. Стучащее сердце можно успокоить концентрацией на дыхании, ледяные руки списать на сквозняк, а бегающий взгляд заставить утопиться в какой-нибудь детали, например, на стене напротив тебя. В Военную Полицию попадают только самые лучшие; десятка — меньше, но не больше. Чангюн многому в кадетке научился — обманывать, строить козни, западни, подставлять, подделывать улики — и хорошо постарался, чтобы единственным, кто может его, истинно лучшего, обойти, остался лишь Минхёк. Чжухон многому научился и хорошо постарался тоже — чтобы Чангюн в нём конкурента не разглядел ни за что и чтобы Чангюн в его сторону даже ни разу не посмотрел за все четыре года. Самое тайное и опасное всегда происходит в самой обидной слепой зоне — на кончике твоего носа, — и Чжухон в этой слепой зоне расположился донельзя выгодно. Не чтобы р-р-раз — и вперёд Чангюна в десятку выскочить. Чтобы р-р-раз — и Чангюну этот путь навсегда перекрыть. Ведь у десятки лучших помимо оценок с тренировок, лекций и спаррингов есть хренова туча критериев, в которых либо да — и ты прошёл, — либо нет — и ты глотаешь пыль из-под чужих сапог. Не нарушать режим. Не попадаться дежурным на воровстве из столовой или в рысканье по кабинетам инструкторов. Не попадаться пьяным (— До права пить в рабочее время ещё надо дослужиться). Не высказываться против устава, инструкторов или старших по званию. А для тех, кто не просто в десятку, а в саму Полицию метит, есть пункт особый — не попадаться на общественно-порицаемых действиях и не позорить этим имя Короля. Каждый год собирают комиссию целую, в том числе и каких-нибудь офицеришек, но из самой столицы присылают, проверяют все инструкторские заметки за четыре года, чехвостят, на чём свет стоит, но кто-то — не десятка, много меньше — в Полицию всё же попадает. Чангюн лучший и без крово-пото-слёзных узоров в своей судьбе, Чангюну, быть может, в Полицию необходимо, но у Чжухона, который видит ещё до того, как Чангюн нарисует, на него совсем-совсем другие планы. Действительно лучшим — без этой вашей десятки — Военная Полиция, на самом-то деле, ни к чему. Чангюн как раз из таких лучших, только от слез глаза замылились, а от смрадных пота и крови перед ними поплыло — и он сам этого всё никак не увидит. Чжухону с этим проще, конечно, смотря со стороны и на руках имея полный карт-бланш — только выбирай, как именно чужую тропку превратить в скалистый обрыв. Он видит цель и не видит совершенно никаких к ней препятствий, и потому способ выбирает самый-самый… изящный? Была отличная возможность этому изяществу поучиться. Собранной при участии столичных офицеришек комиссии, по большому счёту, плевать, какие там были результаты раньше — они не знают из кадетов никого, и те для них лишь безликий список имён, не знают, кто на что способен, и судят только по тому, что видят глазами прямо сейчас и прямо перед собой. Чангюн знает каждого из своего выпуска и знает, от кого чего ждать, и потому держит в голове план, согласно которому идти по головам всех, кто эти головы подставляет. Чангюн не знает одного — Чжухона. Не потому, что четыре года смотрел мимо, а потому, что Чжухон поднимает не только голову; взмывает аккурат перед последней чертой на последней тренировке весь, коренастой фигурой заслоняет Чангюну бьющее по глазам солнце — и приходит раньше него, срывая такой балл, который никому в его исполнении даже показаться не мог. Ответы по материалам лекций — то, что должно отлетать от зубов — в кои-то веки от них же у Чжухона отлетают без единой запинки, и глаза на лоб — образно, конечно же, — не у одного Чангюна, который видел в Чжухоне только размазанные по коже чернила и пустые тетради с записями, ошибочно посчитав, что голова пустая настолько же. А голова у Чжухона не была пустой нисколько — была дурной, отбитой в спаррингах, с растрёпанными и наберкрень волосами, но внутри у себя держала столько, что никому из их отбора не снилось. Быть может, Чангюну с его необходимостью не до десятки лучших — до самой Военной Полиции! — добраться любой ценой, который на него теперь смотрит во все глаза и ищет, ищет на нём тот рукав, из которого разлетаются, как вспуганные голуби, неоспоримые тузы, которые (если те пойдут против конкретно него) крыть будет нечем. Против Чангюна у Чжухона туз один-единственный, всё тот же изящный. Потому что разозлить и спровоцировать на драку, допустим, в коридоре перед комиссией — это слишком ожидаемо от него, свирепеющего в спаррингах и бьющегося до кровавых соплей на раскалённом песке. Чжухон не просто так прятался у Чангюна на кончике носа — в самой обидной слепой зоне. Потому что своим кончиком носа он теперь цепляется за чужую шею, пока вгрызается в ключицы и тянет за волосы на затылке, чтобы Чангюн, прижатый к стенке в безлюдном коридорчике, раскрылся. Потому что мужчин, которые спят с мужчинами, в Военную Полицию не берут точно так же, как пьянчуг, воров и дебоширов. — Отъе… — голос Чангюна тонет в рваном выдохе, когда Чжухон укушенную шею зализывает, так по-животному и по-дикому, что внутри всё переворачивается. Чжухон красивый и опасный — на спаррингах, когда вколачивает кулаки под чужие (чаще всего не остающегося в долгу Хёну) рёбра, и в этом грёбаном коридоре, пока вжимает Чангюна спиной в холодную стену и до одури жарко расцеловывает. В нём света — разве что от зажжёного факела где-то на расстоянии десяти-двенадцати шагов, и чужие глаза, до которых едва хватает сил взгляда, в нём кажутся ещё большее озверевшими. — Отъебать тебя? — хрипит так невыносимо сексуально и целует в губы до боли в скулах. Чангюн несдержанно то ли мычит, то ли стонет в этот чёртов поцелуй, но лишь судорожно впивается в Чжухона и отвечает. Чжухон давит к стенке и нависает сверху, и это почему-то оказывается невероятным чувством, которое Чангюн не позволял никому, на первое место и выше всех ставя себя самого. Чжухон крупнее, едва-едва выше и нисколько не изъёбисто-хитрый, как сам Чангюн, — дикий, как лесной кабан, и горячий, как июльское солнце, о котором Чангюн, гоняясь за уловками и лазейками, помнит разве что чужие рассказы и смывающийся с кожи карамельного оттенка загар. Под Чжухоном почему-то так же хорошо, как под солнцем — в месте, которое Чангюн не просто так все четыре года себе отвоёвывал, да только у кого? Вовсе не у того, кто сейчас обеими лопатками его чертовски изящно вжимает в стену. Чжухон крепко держит его за бёдра и за них прижимает к себе, чтобы — не приведи Господь — не сбежал и даже не подумал снова брыкаться. — Нахера тебе это только надо? — у Чангюна голос соловеет тоже, пока он широко лижет у Чжухоном за ухом, где больше всего солёно. — Потому что ты — самый лучший, — своим бедром вжимаясь между чужих в каменный даже сквозь белые форменные брюки стояк, — и я хочу тебя себе. Теперь Чангюн совершенно точно стонет, пока его царапают под рубашкой удивительно ловкие (ловчее, чем у Кихёна) руки. Он тоже хочет — поведясь на похвалу и на сладостное чувство того, что сейчас уже можно, на сладостное ощущение того, что больше карты не переиграешь и по-другому не разложишь. Чжухон даже если и хотел бы выбиться в десятку, не стал бы делать того, что его от этой десятки отвернёт — зачем тогда ему перед комиссией рисоваться было? Зачем, пряча от чужих глаз себя настоящего гораздо более мастерски, чем прячется на разведках Хёнвон, Чжухону вдруг это раскрывать, как не для того, чтобы урвать кусок повкуснее? В Военной Полиции очень вкусно — там кормят, поят и дают по фляге спиртного на день, как хвалились те самые офицеришки из столицы. Только вот Чжухон хотя и умеет врать и изворачиваться, уступая в этом разве что Минхёку, не изворачивается и не врёт. Ему нужен Чангюн, он хочет себе Чангюна — горячего и солёного под руками, чувствительного до дрожи и стонущего задушенно-низко — и он Чангюна получит, даже если тот со своего пути в Военную Полицию ни за что не свернёт. Чжухон крепко сжимает его член в ладони, дёргает, слушает, как в зажатый рукой рот врезается особенно громкий полувскрик, и набирает вдоль по набухшим венам такой ритм, от которого у Чангюна перед глазами плывёт похуже, чем от собственных крово-пото-слёзных узоров. Чангюн не лезет к нему в штаны хотя бы потому, что рук всего две, и одной закрывать рот, а второй — держаться за такие притягательно крепкие плечи; но это несправедливо — нашёл, конечно, для справедливости время! — и потому Чангюн вместо руки занимает рот чужими ключицами, тоже солёными, под белую форменную ткань всё же подлезая. Он кусает до крови не нарочно — просто слишком уж по-звериному Чжухон хрипит и горячо выдыхает в самое ухо, стоит покрепче ухватить его за яйца, — но у чужой крови, мешающейся на языке с солёной испариной, оказывается вкус победы. Чангюн почти-почти кончает в хватке Чжухона и чувствует невообразимую никогда ранее окрылённость, но около своего затылка слышит мощный удар и хруст каменной — казавшейся вековой — кладки. Чжухон замирает и просто жмёт его ко всё той же стене, целует, лишь бы никуда не рыпнулся, и держит так, пока одна из дверей не открывается и оттуда не высовывается председатель комиссии — один из столичных офицеришек. — А-а-а… — он тоже, как и Чангюн, едва стоит на ногах, но подорвался на шум из-за стола (даже бутылку местного разбодяженного пойла, гордо зовущегося портвейном, не оставил) довольно резво и теперь смотрит пьяными глазами прямо на них двоих, встрёпанных, полураздетых и жмущихся не то к стене, не то друг к другу, пока у Чангюна на губах стынут и сохнут перемешанные кровь, пот и слюна (ещё бы они тут плакали), а у Чжухона — гордая собственническая ухмылка. — Развлекаетесь тут, мальчики? Ну ничего, посмотрим, как дальше повеселитесь. Дверь закрывается так же резво, как и открылась, а Чангюна накрыло бы страхом, возмущением и волной того, что нужно прямо сейчас обдумать-просчитать-решить-согласовать-подогнать, чтобы всё было по его плану, но Чжухон доводит его — и он всё-таки кончает, заткнутый на эту и несколько последующих секунд поцелуем удивительно нежным и мягким, пускай и горчащим солёной кровью со своих же губ.***
— Не спрашивай меня ни о чём, — вообще-то, это должен был говорить Чангюн, но сказал Минхёк, у которого хватка на чужом запястье такая, что кости выкручивать начинает. — Считай подарком за всё хорошее и не очень, но если до десяти не явишься к председателю, Полиции тебе не видать, как собственных ушей. Минхёк злится на Чангюна, но никуда не отпускает, только шепелявит совсем по-змеиному, пока переходит на шёпот, и через раз прячет глаза. — Я обо всём договорился. Выполнишь какое-то мелкое поручение — и о том, что вы с Чжухоном вчера под носом у комиссии почти что потрахались, все тактично забудут. Ни о чём не спрашивай — я сам не знаю, зачем за тебя у них просил, — но шансом советую воспользоваться. Щёлкает Чангюна по носу и ускользает куда-то, куда Чангюн не успевает его проводить. В принципе, Чангюн надеялся и чувствовал, что инцидент замнут — он слишком многим подгадил в репутацию, а кому не гадил, справились сами, и с их набора в Полицию пригодными окажутся человека три, не больше, а Полиции новая кровь нужна ничуть не меньше, чем Гарнизону или Разведке. Инцидента могло бы и не быть, с этим Чангюн не спорит тоже, но он уже случился — остался на коже следами чужих рук, губ и языка, засел где-то в горле вместе с гудящими стонами, а уж Минхёк, если в Полиции не разведут по разным городам или военным частям, забыть не даст и подавно. Где-то на улице до чёртиков визгливо смеётся Кихён — так, что у Чангюна едва в ушах не звенит, — и хочется ему что-нибудь такое гадкое сделать, да только на улице, как раз там, куда окно коридора выходит, напротив извалявшегося в песке и сене Кихёна со своей дурацкой улыбкой и следом от зубов на шее стоит Чжухон. Было едва ли больше четверти десятого. — Смотрите, какая важная птица пожаловала! — Кихён пытается шутить в перерывах от визга, потому что на плечах у Хёнвона высоко и шатко, но в то же время так классно видно всё, особенно Чангюна и то, как он поджимает губы. — Тебе мало было с привода башкой треснуться? — язвит совсем не по-Минхёковски, как язвил всегда, а по-своему, грубо и заметно. Кихён снова ржёт, но руки от груди убирает — и даёт-таки заметить на новенькой форме нашивку Разведки. И ладно Хёнвон — этот выживет везде, куда его ни сунь, — но этот куда? Хёну свистит откуда-то из-за сарая — фигурно и красиво, как застенная птица песни поёт, — и Кихёна с чужих плеч след простывает довольно быстро, как и самого Хёнвона. Видимо, голова отбитая и невесть чем забитая всё это время была только у Чангюна, а остальные хотя и жрали пыль из-под его сапог, но чему-то всё-таки тоже учились. — Ты ко мне? — Чжухон сейчас настоящий. Настолько настоящий, что всё внутри переворачивается ещё на раз хотя бы из-за того, что Чангюн сумел его такого разглядеть из-под крови, пота и хорошо, что не слёз, только сейчас. Головой Чангюн не к нему, но чем-то внутри — всецело да. Чжухону приятно, но он этим не обольщается. — Всё ещё не понимаю, нахера тебе это надо было, — а вот теперь язвит по-Минхёковски. — Сам в десятку не попал и другим решил крылья подрезать? У меня для тебя плохие новости. Чжухон улыбается. По-дурацки и так, как Чангюн привык от него видеть, но не так, как привык ощущать. Чжухон умеет изворачиваться и врать, но этого совершенно не делает, особенно сейчас — уже ни к чему. — Я ведь сказал: хочу тебя себе, — и, предвещая все вопросы, — потому что ты — самый лучший. Пара шагов навстречу, ловит Чангюна за запястья, но держит совсем легко и свободно, не так, как вчера держал у стены, в которой шаткий камень заранее нашёл. — Скажи ты мне теперь, а что тебе, самому лучшему, даст Полиция? Ведь действительно лучшим — без этой вашей десятки — Военная Полиция, на самом-то деле, ни к чему. Чангюн как раз из таких лучших, только он замыленными глазами этого не видел — рисовал крово-пото-слёзными узорами то, что всё это время было правдой. Чжухону с этим проще, конечно, было — он смотрел со стороны и со стороны всё видел прекрасно, только вот с тем, как с Чангюном поступить, немного прогадал. Чангюн сам, впрочем, прогадал тоже, но то, что не так уж ему Полиция и нужна, наконец увидел. Четыре года долгой, изнуряющей борьбы разом против всех и против самого себя тоже. Четыре года интриг, лазеек, вранья, подстав и ловушек, которые Чангюн ставил, но в которую угодил один-единственный раз — в самом конце, красиво праздную свою победу. Четыре года он готовил себя к тому, чем в Военной Полиции придётся заниматься всю жизнь — к тому, чтобы воевать за место под солнцем, за тёплый кабинет, прибавку к жалованью, право пить в рабочее время что-то повкуснее, чем местный разбодяженный портвейн. И за четыре года — если говрить в кои-то веки честно — это успело надоесть и утомить. Чангюн в этом хорош и даже, Чжухон прав, лучше всех, да только вот… Нужно ли ему всё это? — Удиви меня — для чего я тебе сдался? — вопросом на вопрос, но свои руки у Чжухона не забирает. — Потому что я вижу тебя настоящего. И ты настоящий не боишься ничего — даже того, что может тебя уничтожить. Чангюн криво усмехается — если Чжухон сейчас был о себе, то метафора так себе; не так уж и много возможностей насолить и подставить было в его руках. А если о том, что войну не за десятку лучших, но за место в этой десятке под солнцем Его Величества, Чангюн победил, то… Нет, он боится. Просто делает всё, чтобы его страхи не сбылись. — Я собираю отряд в Разведку. И я хочу тебя себе, — говорит Чжухон, но так, как будто именно что себе, а не в отряд. Чангюн кривится — он не для какого-то там отряда Разведки проходил через кровь, пот и слёзы столько раз, что те успели пресытиться. Его нагретое, как раскалённый (и запачканный кровавыми соплями от чужих спаррингов) июльским солнцем песок, место в Военной Полиции ждёт его до десяти, и ему бы, как самому лучшему (хотя какое там после… инцидента), явиться даже чуть пораньше, но. — Вам нужен будет «свой человек» в Полиции. — У нас есть Минхёк. «Да хрена с два он для вас станет что-то делать!» — сказал бы Чангюн. Но Минхёк уже сделал для него — поговорил с комиссией и дал фору до десяти, — хотя и сам не знал, зачем это ему, и вот от кого, но от Минхёка Чангюн помощи ни в коем случае не ждал. И чёрт его знает, быть может, и для остальных Минхёк сделает тоже — не потому, что у него есть на то чрезвычайно весомые причины, а ровно так же, как и для Чангюна — не ведая, что творит. Чангюн не ведает тоже, но тоже творит. Вместо кабинета инструктора Шина выбирает кладовку для приводов, а вместо встречи с председателем комиссии запускает руку вжатому спиной в стену Чжухону под белые форменные брюки. Становится едва ли больше четверти после десяти.
