Темные Мародеры

21 февраля 1978 Холодный февральский ветер гулял по стадиону Хогвартса. На поле валялись скомканные полотенца, в углу сиротливо стояла пустая коробка с мячами. В воздухе пахло потом, разочарованием и страхом перед надвигающимся позором. Джеймс Поттер возвышась над землей пару метров, сидел на своей метле перед командой, скрестив руки на груди, и его взгляд обещал всем присутствующим как минимум неделю адских тренировок. Обычно веселые искорки в его глазах погасли, уступив место холодному, расчетливому гневу, который пугал даже Сириуса, когда тот случайно становился его свидетелем. — Еще раз, — процедил он сквозь зубы, чеканя каждое слово. — Объясните мне, как, черт возьми, мы собираемся выигрывать завтра? Я жду внятного ответа. Слышите? Внятного! Марлин, обычно невозмутимая и готовая огрызнуться на любой выпад, сидела на метле, уставившись в поле. Ее пальцы теребили край метлы, а на лбу выступила испарина, не имеющая ничего общего с физической нагрузкой. Она знала, что сегодня была ужасна. Знала, но ничего не могла с собой поделать. Тренировка, начавшаяся три часа назад, превратилась в сплошное издевательство над нервами капитана. Три часа непрекращающегося кошмара, три часа попыток выжать хоть что-то из команды, которая сегодня решила дружно забыть, как держаться на метле. Майкл Пикс, старый друг Джеймса и неплохой охотник, сегодня словно впервые в жизни взял метлу в руки. Он промахивался по квоффлу с трех метров, врезался в Кингсли с такой силой, что оба едва не рухнули на землю, и дважды чуть не свалился сам, потеряв равновесие на ровном месте. Его лицо покрылось красными пятнами стыда, когда он в очередной раз пролетел мимо мяча, который должен был поймать с закрытыми глазами. — Пикс, — Джеймс подлетел к нему вплотную, и их разделяли считанные сантиметры. — Ты вообще понимаешь, что завтра игра? Ты! Понимаешь?! — Да, капитан, — пробормотал Пикс, глядя в на поле и мечтая провалиться сквозь землю прямо сейчас, чтобы избежать этого позора. — Тогда почему ты выглядишь так, будто тебя загипнотизировали? — Джеймс схватил его за плечо, встряхнул. — Ты спишь на метле? Может, тебя подменили? Признавайся, ты двойник? Настоящий Пикс сейчас в постели с какой-нибудь красоткой, а ты, бездарь, позоришь его имя? Пикс промолчал. Он просто, сжал зубы, и ждал, когда этот кошмар закончится. Джеймс махнул рукой, и перевел взгляд на вратаря. Это было еще хуже Брайн Райен, второкурсник, которого Джеймс взял в команду только потому, что больше никто не согласился, стоял у ворот с таким видом, будто готовился к расстрелу. Его метла дрожала в руках, колени подгибались, а глаза были широко раскрыты от ужаса. За последние полчаса он пропустил семнадцать голов из двадцати. Семнадцать! Из двадцати! — Райен, — голос Джеймса звучал уже не зло, а бесконечно устало, как у человека, который смирился с неизбежным. — Ты хотя бы руки поднимай. Они у тебя для чего? Для красоты? Чтобы девушек обнимать? — Я стараюсь, капитан, — пискнул мальчик, и в его голосе слышались слезы. — Стараться мало. Надо ловить! Понимаешь? Ловить! Это твоя работа! Ты вратарь! Если ты не будешь ловить, то какой ты вратарь? Стоящий столб с метлой? Статуя самого себя? Джеймс вздохнул так глубоко, что, казалось, выдохнул всю душу. Потом повернулся к ловцу. Марлин Маккиннон парила высоко над полем, высматривая снитч. Она была лучшей в команде — быстрой, хитрой, бесстрашной. Девушка, которая могла поймать золотой шарик в полной темноте с закрытыми глазами. Девушка, на которую Джеймс всегда мог положиться. Но сегодня даже у нее не шло. Кажеться Джеймса прокляли. — Марлин! — крикнул Джеймс, прикладывая ладони ко рту. — Сколько раз ты видела снитч за три часа? — Один, — холодно ответила она. — И поймала? — Я же сказала — видела, а не поймала. — ее голос дрогнул. — Он был слишком быстрым. Я не успела. — Ты? Не успела? — Джеймс рассмеялся, но в смехе не было веселья. — Марлин Маккиннон не успевает за снитчем? Да ты его с закрытыми глазами ловишь! Что с тобой сегодня? — Ничего, — отрезала она, но по тому, как она отвела взгляд, Джеймс понял — что-то было. Он хотел спросить, хотел докопаться до истины, но сил уже не осталось. Совсем. Три часа бессмысленной, бесполезной борьбы с командой, которая сегодня решила устроить показательное выступление «Как проиграть матч, даже не начиная». Джеймс сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Ему хотелось закричать, заорать во весь голос, разнести все вокруг, выместить эту бессильную злость на ком-нибудь, на чем-нибудь. Хотелось схватить метлу и разломать ее на мелкие кусочки. Хотелось провалиться сквозь землю и никогда больше не вылезать. Вместо этого он молча спустился с неба, бросил метлу на холодную, промерзшую землю и, не оборачиваясь, пошел в раздевалку. Команда провожала его взглядами. Никто не посмел ничего сказать. Даже Марлин, которая обычно не боялась никого и ничего, молчала, глядя на удаляющуюся спину капитана. Ветер завывал над стадионом, разнося над полем последние звуки уходящей тренировки. Где-то вдали каркнул ворон, и этот звук показался всем похоронным звоном по надеждам Гриффиндора на чемпионство. В раздевалке было тихо и сумрачно, как в склепе. Единственный источник света — зарешеченное окно под потолком, через которое пробивались бледные, болезненно-желтые лучи зимнего солнца — освещал пыльные лучи, танцующие в холодном воздухе. Джеймс сел на скамью, закрыл лицо руками и попытался успокоиться. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание было прерывистым, а в голове роились тысячи мыслей, каждая страшнее предыдущей. — Провал, — прошептал он в пустоту, и эхо его голоса отразилось от кафельных стен, вернувшись насмешливым шепотом. — Полный, тотальный, абсолютный провал. Завтра игра с Когтевраном. Когтевран, черт бы их побрал, был в отличной форме. Их охотники летали как птицы, вратарь не пропускал ничего, а ловец, этот мелкий засранец с третьего курса, за последние три матча поймал снитч дважды. Если они проиграют, о чемпионстве можно забыть. Мечты о кубке разобьются вдребезги, и виноват в этом будет только один человек — он, Джеймс Поттер, капитан, который не смог подготовить команду. А команда разваливается на глазах. Пикс, его правая рука на поле, сегодня был похож на сомнамбулу. Райен, этот бедный второкурсник, которого Джеймс взял из жалости, пропускал все подряд. Даже Марлин, его надежда и опора, его тайное оружие, была не в форме. И во всем этом виноват только один человек — он. Только он. — Джеймс? Он поднял голову так резко, что хрустнули шейные позвонки. В дверях, залитая тусклым светом из коридора, стояла Лили. На ней была теплая вязаная кофта бордового цвета, волосы рассыпались по плечам огненным водопадом, глаза смотрели с такой тревогой и нежностью, что у Джеймса перехватило дыхание. На секунду, всего на одну короткую секунду, он почувствовал, как внутри что-то тает, отпускает, как напряжение уходит, сменяясь теплом. Но вместо благодарности, вместо того, чтобы обрадоваться ее появлению, в нем поднялась злость. Глупая, иррациональная, всепоглощающая злость на весь мир, на себя, на нее — за то, что она здесь, за то, что видит его таким. — Что ты здесь делаешь? — рявкнул он, и его голос прозвучал грубее, чем он хотел. Лили вздрогнула, но не отшатнулась. Она сделала шаг вперед, потом еще один, и еще, пока не оказалась в полуметре от него. — Пришла поддержать тебя, — тихо сказала она, и в ее голосе не было обиды, только бесконечное терпение. — Я видела тренировку. С трибуны. Ты очень старался, Джеймс. Я видел — Старался? — Джеймс вскочил со скамьи, и она отшатнулась, но не от страха — от неожиданности. — Ты видела, что они вытворяют? Ты вообще видела этот цирк? Пикс не может поймать мяч! Мяч, Лили! Круглый такой, летает! Райен вообще не понимает, зачем он на поле! Думает, что ворота — это декорация! А Марлин... — он махнул рукой в сторону стадиона, — Марлин, лучший ловец школы, за три часа видела снитч один раз! Один, мать его, раз! — Джеймс, прекрати, — Лили подошла ближе, положила руку ему на плечо. — Я хочу помочь. — Чем ты можешь помочь? — он сбросил ее руку, и в его голосе зазвенела сталь. — Чем, Лили? Своими красивыми глазами? Тем, что ты здесь стоишь и смотришь на меня, как на убогого? Она не отшатнулась. Она смотрела на него спокойно, как смотрят на капризного ребенка, который устал и хочет спать, но не может заснуть. В ее глазах не было обиды, не было гнева — только понимание и какая-то бесконечная, почти материнская нежность. Махнув рукой, Джеймс пошел в душ. В душевой было жарко и влажно, как в тропическом лесу. В дверях душевой стояла Лили. Она робко подошла к нему и приобняла. Джеймс чувствовал как её грудь, касаеться его. Вдруг Лили отшатнулась от него, будто он проклял её. Джеймс догадался в чем дело. Лили повернулась к нему, и Джеймс увидел в ее глазах то, чего раньше не замечал — страх. Настоящий, глубокий, животный страх, который она пыталась скрыть за внешней уверенностью. — Лили... — начал он, но она перебила его, приложив палец к его губам. — Я хочу, чтобы ты знал, — тихо сказала она, и ее голос дрожал, как натянутая струна. — Я боюсь. Не тебя. Не нас. А... этого. После того, что случилось... После Яксли... Я не могу. Пока не могу. Ты понимаешь? Джеймс замер. Весь гнев, все раздражение, все тревоги о матче, о команде, о чемпионстве — все усилилось в несколько раз. — Я понимаю, — Сказал он, и в его голосе не было ничего, кроме сарказма. — Мы подождем. Сколько нужно. Месяц, год, десять лет. Я же никуда не денусь! Она подняла на него глаза, полные слез. Он заметил, как Лили, теребит руками край кофты. — Ты не понимаешь! — вырвалось у него прежде, чем он успел подумать. — Ты думаешь, только у тебя проблемы? Только у тебя есть право на страх? А у меня? У меня убили родителей! Война забриет всех! Ты помнишь Уолта? Тот парень, что взял меня в команду! Грюм мне сказал его беременную жену запытали до смерти! — Джеймс! — в ее голосе звякнула сталь, но она прекрыла рот руками, она помнила Уолта, он был мародером до мародеров. — Нет, ты послушай! — он уже не мог остановиться. Слова лились потоком, смывая все плотины, которые он так старательно возводил. — Я стараюсь, я тащу эту команду, я люблю тебя, а ты... Ты называешь отношения духовной связью? Духовной, Лили? А как же физическая? Или ты думаешь, что мне этого не надо? — Я думаю, что ты псих,— холодно ответила Лили, и каждое ее слово падало как камень в стоячую воду. Нормальный человек умеет ждать — Я умею ждать! — заорал он. — Я жду! Но сколько можно? Мы вместе столько времени, а ты все еще... Псих, дорогая, это ты! Моя потребность естественная! Ненормально не хотеть своего парня! Он видел ужас в глазах Лили, да и сам понимал что сказал лишнее. — Я не это имел в виду! — попытался оправдаться он, но было поздно. — Ты именно это имел в виду, — Лили отступила на шаг, и между ними словно выросла стена. — Я пойду. Тебе нужно успокоиться. И подумать о том, что ты сказал. Она развернулась и вышла, оставив голого Джеймса одного в душевой. Ее шаги затихли в коридоре, и наступила тишина. В гостиной Гриффиндора было тепло и уютно, как в материнских объятиях. Камин весело потрескивал, выбрасывая в комнату снопы искр, которые тут же гасли в воздухе, не долетая до каменного пола. Студенты сидели в креслах и на диванах, кто-то играл в взрывные карты, громко хлопая картами по столу, кто-то читал, уткнувшись в пергаменты. В углу парочка целовалась, не обращая внимания на окружающих. В самом центре комнаты, на большом диване у камина, сидели Сириус и Марлин. Они не замечали никого вокруг. Сириус что-то шептал Марлин на ухо, она смеялась, касаясь его плеча, запрокидывая голову, и огонь камина играл в ее волосах, делая их похожими на расплавленное золото. Джеймс остановился в дверях, вцепившись пальцами в косяк. Он смотрел на них и чувствовал, как в груди разрастается черная дыра. Сириус, его лучший друг, был счастлив. Марлин, его ловец, его надежда, была счастлива. Между ними не было ни напряжения, ни страха, ни неловкости. Они были счастливы. Просто, естественно, по-человечески счастливы. Сириус наклонился и поцеловал Марлин в висок. Она улыбнулась и положила голову ему на плечо. Идеальная картинка. Идиллия. — У них таких проблем точно нет, трахаються как кролики... — Пробормотал Джеймс, не замечая, что говорит вслух. Он отвернулся и побрел на лестницу, ведущую в спальни. Каждая ступенька давалась с трудом, словно ноги налились свинцом. Он поднимался медленно, держась за перила, и чувствовал себя стариком, хотя ему было всего семнадцать. В спальне было темно. Кто-то задернул шторы, и единственным источником света служила одинокая свеча на тумбочке у окна. Ее неровное пламя отбрасывало на стены танцующие тени, превращая знакомую комнату в пещеру чудовищ. У окна, на подоконнике, сидел Питер и курил, пуская дым в приоткрытую форточку. Джеймс рухнул на кровать, даже не сняв форму, и уставился в потолок. Там, на побеленной поверхности, плясали тени от свечи, складываясь в причудливые узоры, напоминающие лица, зверей, монстров. Питер смотрел на него с беспокойством, не решаясь заговорить. Он затянулся, выдохнул дым в форточку и только потом тихо спросил: — Тренировка была тяжелой? — Тренировка — фигня, — глухо ответил Джеймс, не отрывая взгляда от потолка. — Лили. Питер помолчал, переваривая информацию. Потом ловко спрыгнул с подоконника, приземлившись на пол почти бесшумно, и сел на край Джеймсовой кровати. — Рассказывай, — сказал он просто. Питер слушал молча, не перебивая. Только когда Джеймс закончил, он глубоко вздохнул и покачал головой. — Дурак ты, Сохатый, — сказал он беззлобно, скорее констатируя факт. — Она пришла тебя поддержать, а ты на нее наорал. Она доверилась тебе, рассказала про свой страх, а ты ее этим страхом же и попрекнул. — Я знаю, — Джеймс закрыл глаза, и под веками заплясали оранжевые пятна. — Я все знаю. Но что мне теперь делать? — Мириться надо, — Питер похлопал его по плечу. — Завтра после матча поговорите нормально. Без криков, без истерик. Просто сядьте и поговорите. Она поймет. Она же любит тебя, дурака. — А если нет? — голос Джеймса дрогнул. — Если она решит, что я такой же, как все? Как тот ублюдок? Знаешь, что Питер, я хочу убить Яксли! — Не решит, — твердо сказал Питер. — Ты не такой. Она это знает. Просто ей нужно время, а тебе нужно научиться держать себя в руках. А убить Яксли... Говорят от неопытного круциатуса, он теперь имеет мозг трехлетнего ребенка, так чтт он даже ничего не поймет... Джеймс хотел что-то ответить, поблагодарить, может быть, но усталость взяла свое. Глаза слипались, тело наливалось свинцом, мысли путались и расползались, как тараканы. — У меня тоже проблемы, — начал Питер, пристраиваясь поудобнее. — С Мари... Её родители... Но Джеймс уже не слышал. Он проваливался в сон, как в черную бездонную яму, и последней мыслью, мелькнувшей перед тем, как сознание отключилось. Завтрак в Большом зале прошел в напряженной тишине, которая чувствовалась даже сквозь обычный утренний гомон. Джеймс сидел за столом Гриффиндора, уставившись в тарелку с яичницей, и старательно делал вид, что не замечает никого вокруг. Он ковырял вилкой еду, отправлял в рот куски, но не чувствовал вкуса. Все было как под наркозом — серым, безвкусным, нереальным. Лили сидела через несколько человек от него, между Алисой и Марлин. Она пила тыквенный сок маленькими глотками и делала вид, что его не существует. Их взгляды ни разу не встретились — они словно заключили молчаливое соглашение не смотреть друг на друга. Сириус, сидевший напротив, с беспокойством наблюдал за другом. Он пихнул Джеймса локтем, когда тот в очередной раз уставился в пустоту. — Ты чего такой кислый? — шепнул он, наклоняясь ближе. — Игра же сегодня. Должен гореть, рваться в бой, а ты сидишь как вареный. — Все нормально, — буркнул Джеймс, не поднимая глаз. — По лицу не скажешь, — не отставал Сириус. — Вы с Лили поссорились? Я видел, как она вчера вечером пришла злая как черт. — Сказал же — нормально все, — огрызнулся Джеймс. Сириус поднял руки в примирительном жесте и отстал. Но взгляд его остался тревожным. Джеймс быстро доел, встал и, не оглядываясь, пошел к выходу. Команда потянулась за ним — молчаливая, хмурая, словно на казнь, а не на матч. Только выходя из зала, Джеймс краем глаза заметил рыжее пятно. Лили смотрела ему вслед. Он не обернулся. На стадионе было холодно, как в морозильной камере. Ветер гонял по полю сухие, колючие снежинки, которые больно хлестали по лицу и забивались за шиворот. Зрители кутались в шарфы и мантии, притопывали ногами, пытаясь согреться, и хлопали в ладоши, чтобы хоть как-то разогнать кровь. Гриффиндорцы заняли свои места на трибунах, развернув алые флаги. Когтевранцы, в синем, расположились напротив, и их флаги с бронзовым орлом трепетали на ветру не хуже грифиндорских львов. Лили сидела между Сириусом и Алисой, кутаясь в красный шарф, связанный, кажется, еще бабушкой. Холод пробирал до костей, но она почти не замечала его. Все ее внимание было приковано к фигуре на метле, неподвижно застывшей над полем. Джеймс висел в воздухе, не глядя ни на кого. Его метла была идеально ровной, поза — расслабленной, но в этом расслабленном спокойствии чувствовалось что-то пугающее. Будто он уже сдался. — Он сегодня сам не свой, — тихо сказала Алиса, тоже глядя на Джеймса. — Знаю, — ответила Лили, и в ее голосе смешались боль, обида и тревога. Судья, мадам Трюк, дала свисток. Игра началась. И сразу стало ясно — это будет разгром. Когтевран забивал снова и снова. Их охотники летали как птицы, пасовали друг другу с ювелирной точностью, и Брайн Райен, бедный второкурсник, пропускал почти все. Он метался в воротах как угорелый, но мячи находили путь в кольца с завидным постоянством. — 10:0, — объявил комментатор. — 20:0. 30:0. Пикс метался по полю, пытаясь перехватить инициативу, но квоффл упорно не шел в кольцо. Он бросал — мимо. Пасовал — перехватывали. Пытался прорваться — его блокировали. — 50:0. 70:0. 90:0. Джеймс летал как зомби. Без огня, без страсти, без желания бороться. Он просто висел на метле, наблюдая за происходящим со стороны, словно это был не его матч, не его команда, не его жизнь. — Что с ним? — спросил Римус у Сириуса на трибуне. — Почему Доркас одна стараеться? — Понятия не имею, — Сириус нахмурился так сильно, что между бровей залегла глубокая складка. — Я никогда не видел его таким. Даже когда на втором курсе мы проигрывали Слизерину с разницей в сто очков, он боролся. А сейчас... он просто сдался. Когда счет стал 100:10 в пользу Когтеврана, что-то в Джеймсе щелкнуло. Он видел, как когтевранский охотник, долговязый парень с шестого курса, уходит в отрыв, увозя квоффл от растерянного Пикса. И вместо того чтобы попытаться перехватить мяч, вместо того чтобы включиться в игру, Джеймс направил метлу прямо на соперника. Удар был жестоким. Джеймс врезался в когтевранца на полной скорости, сбивая его с метлы. Парень даже не успел закричать — просто полетел вниз, кувыркаясь в воздухе, и с глухим, тошнотворным звуком рухнул на землю с десятиметровой высоты. Стадион ахнул. Тысячи зрителей замерли, глядя на неподвижное тело, распластанное на холодной земле. Кто-то из когтевранцев закричал, кто-то закрыл лицо руками. Мадам Трюк дала свисток так сильно, что он, казалось, расколол воздух. Она показала Джеймсу рукой на трибуну, что означало временное отстранение. Джеймс медленно спустился на поле. Он шел, не глядя по сторонам, и свист трибун провожал его, как похоронный марш. Свистели когтевранцы, свистели даже некоторые гриффиндорцы, возмущенные такой грязной игрой. Джеймс покинул стадион, но все равно слышал гул трибун. И в этот момент, в эту самую секунду всеобщего позора, раздался оглушительный крик. Марлин Маккиннон, парившая высоко над полем, камнем упала в пике. Ее рука взметнулась вверх, и в ней, пойманный с ювелирной точностью, сверкнул золотым крылышком снитч. — МАРЛИН МАККИННОН ЛОВИТ СНИТЧ! — заорал комментатор. — ГРИФФИНДОР ПОБЕЖДАЕТ СО СЧЕТОМ 160:100! Стадион взорвался. Крики, аплодисменты, вопли восторга смешались в общий гул. Гриффиндорцы повскакивали с мест, обнимались, кричали. А Джеймс стоял внизу, на земле, за пределами стадиона, и чувствовал, как его команда обнимает Марлин. Пикс, как всегда бросился первый обнимать её, Доркас смотрит с уважением. А Джеймс... Обычно он утвердительно кивал ей, но сейчас он был далеко, и Джеймс знал, Марлин хорошо и без его кивка. Они праздновали. Они были счастливы. Без него. Джеймс отвернулся и пошел в раздевалку. В раздевалке он разнес все, до чего смог дотянуться. Схватил свою метлу и со всей силы ударил о стену — древко переломилось с тошнотворным треском. Пнул шкафчик — дверца жалобно заскрипела и повисла на одной петле. Разбил пару бутылок с тыквенным соком, оставив на стенах оранжевые разводы. Пробил кулаком стену, и по побеленной поверхности побежали тонкие трещины. Кровь смешивалась с пылью, капала на пол, но он не чувствовал боли. Вообще ничего не чувствовал, кроме пустоты. — Я никому не нужен, — шептал он, сползая по стене на пол. — Ни команде, ни Лили. Никому. Он сидел на полу, тяжело дыша, в помятой, перепачканной форме, когда в раздевалку ворвалась команда. Они влетели шумной толпой, смеясь, крича, обнимаясь. Марлин сияла как новенький галлеон, Пикс пытался соорудить из полотенец подобие короны, Кингсли горланил победную песню. Увидев Джеймса, сидящего на полу среди обломков собственной ярости, они замерли. — Капитан... — начал Пикс. — Идите праздновать, — устало сказал Джеймс, не глядя на них. — Вы заслужили. — Джеймс... — Марлин шагнула к нему. — Иди, Марлин, — перебил он. Она хотела возразить, но Пикс тронул ее за плечо и покачал головой. Они вышли, оставив Джеймса одного. Он сидел и смотрел на сломанную метлу. Метлу, на которой он выиграл десятки матчей. Метлу, которая была частью его самого. Теперь она валялась на полу, бесполезная, как и он сам. — Вот кто должен быть капитаном, — прошептал он, глядя на дверь, за которой скрылась Марлин. — Не я. Он медленно поднялся, дошел до душа, включил воду и стоял под горячими струями, пока кожа не покраснела. Вода смывала пот, кровь, пыль, но не могла смыть чувство собственной ничтожности. Потом он переоделся в чистое, завязал галстук, причесал вечно торчащие волосы и вышел из замка в Хогсмид. В цветочной лавке миссис Гроули пахло так, как, наверное, пахнет в раю — сушеными травами, зимней свежестью, розами и лавандой. Маленькие колокольчики над дверью звякнули, когда Джеймс вошел, и пожилая волшебница подняла на него глаза поверх очков. — Мистер Поттер, — улыбнулась она. — Не ожидала вас увидеть. Что-то случилось? — Мне нужны цветы, — сказал Джеймс, и его голос звучал хрипло после бессонной ночи и всего, что случилось. — Самые красивые. Самые красные. Самые лучшие. Миссис Гроули понимающе кивнула и провела его в глубину лавки, туда, где стояли огромные вазы с розами. Джеймс долго выбирал, придирчиво осматривая каждый бутон, нюхая, трогая лепестки. Наконец он выбрал дюжину алых роз, завернутых в хрустящую бумагу и перевязанных золотой лентой. — Для девушки? — спросила продавщица, принимая у него деньги. — Для самой лучшей, — ответил Джеймс, и в его голосе прозвучала такая тоска, что миссис Гроули вздохнула и положила в букет дополнительную веточку лаванды — на счастье. Когда он оказался в гостиной, там уже вовсю гуляли. Из каждого угла доносилась музыка, танцевали студенты, кто-то запускал фейерверки, которые разносили старые шкафы и диваны. Сириус, раздевшись до пояса, лихо отплясывал, изображая стриптиз под одобрительные крики толпы. Его волосы развевались, а на шее болтался галстук Гриффиндора, на поясе — чья-то мантия, которую он, видимо, стащил у кого-то из зрителей. Толпа ревела от восторга, девушки визжали, парни свистели. Джеймс прошел сквозь толпу незамеченным. У входа в спальню он превратился в оленя, потом обратно в человека и оказался у дверей в спальню девочек. У двери он остановился. Сердце колотилось где-то в горле. А что, если она не захочет его видеть? А что, если она выгонит его? А что, если... Дверь открылась сама. Лили стояла на пороге. Она была одна. В старой пижаме, с покрасневшими от слез глазами, с растрепанными волосами — и такая красивая, что у Джеймса перехватило дыхание. — Это тебе, — он протянул букет, и его рука дрожала. Лили смотрела на розы, потом на него, потом снова на розы. Ее губы дрогнули. — Дурак, — прошептала она. — Какой же ты дурак, Джеймс Поттер. — Я знаю, — ответил он, и в его голосе было столько боли, столько сожаления, столько любви, что Лили не выдержала. Она взяла букет, прижала его к груди, вдыхая аромат, и шагнула к нему. Джеймс обнял ее, прижимая к себе, чувствуя, как бьется ее сердце в унисон с его собственным. Он вдыхал запах ее волос, чувствовал тепло ее тела, и все плохое — тренировки, ссоры, матчи, удаления — все уходило, таяло, исчезало. — Прости меня, — прошептал он. — За все. За вчера. За сегодня. За то, что я идиот. — Ты идиот, — согласилась она. — Но ты мой идиот. Он наклонился и поцеловал ее. Нежно, боясь спугнуть, боясь сделать больно. Лили ответила, прижимаясь к нему всем телом, и на мгновение мир перестал существовать. Не было войны, не было пожирателей, не было Яксли, не было страха. Были только они двое и этот бесконечный, исцеляющий поцелуй. Когда они оторвались друг от друга, Лили погладила его по щеке. — Ты мой псих, — сказала она. — Мой дурак. Но я тебя люблю. Джеймс улыбнулся в ответ, чувствуя, как на душе становится легко и светло. А потом в голове всплыло лицо Андромеды. Тот вечер. Та измена. Ее смех. Ее руки. Ее губы. Эта мысль оставляла неприятное послевкусие, как от испорченного вина.