Темные Мародеры

13 февраля 1978 Февральский Лондон был сер не от усталости, а скорее от привычки. Небо висело низко, как потолок в зале ожидания, и Альфред Блэк шел под ним быстрым, отмеренным шагом, словно опасался, что город начнет задавать вопросы. Мокрый асфальт отражал фонари, превращая улицу в длинный коридор света и тени. Он любил гулять по центру Лондону. Здесь прошло детство Альфреда. Строгий отец, добрая мать — классика жанра, умный старший сын и бунтарный младший. Кто знал, что этот младший станет Лордом? Кто знал, что этот младший бунтарь будет составлять законы, принимать ключевые решения и станет реформатором семьи Блэк? Его растили как запасной вариант. Полукус Блэк никогда не учил его политике, бизнесу или другим «важным» вещам. В этом всем Альфреда можно было назвать самоучкой. Наконец перед ним показалась знакомая красная будка. Он мог войти в министерство через трансгресию, но Альфред любил так. Через вход для гостей. Каким бы ярким политиком он не был бы, он всегда будет гостем в этом месте. Лифт спускался слишком долго, но секунды спустя перед Альфредом был атриум Министерства. Ох, как он не любил это место... Здесь впервые он почуствовал себя униженным. Униженным собственой девушкой. На секунду он застыл, мимо него пролетела пара волшебников, один из которых, был вроде отпрыском Септимуса Уизли, тот кивнул в знак приветствия. Альфред вежливо улыбнулся. Блэк направился через весь атриум к лифтам. По пути встречая знакомых чиновников он вежливо улыбался, кивал. У лифта он заметил знакомую фигуру, которая как и он была одет в магловский костюм, который должны были носить все члены Визенгомота. — Здратсвуйте, Терри. — Протянул руку Альфред фигуре в сером, которой был Терри Трайпс. — Ой, Альфред, — Терри обернулся и только тогда заметил Блэка, — Добрый. Вы по нашему вопросу? — Да, Терри. Ваша идея гениальна! Молодые таланты... Что вас натолкнуло? — Спросил Альфред. Альфред действительно считал идею Трайпса гениальной, все молодые и талантливые волшебники окажуться под его крылом, большинство из которых он сможет завербовать в Орден Честных. — Ваш знакомый — Римус Люпин... Я видел как он сражаеться с пожирателями! У меня давно утерян такой ум в дуэлях! Кажеться я его оставил там, в сорок третьем... Альфред ухмеснулся. Терри Трайпс всегда нравился ему. Он не считал его серьезной политической фигурой. Точнее, он ей был в прошлом. Альфред даже мог назвать его одним из кумиров: чистокровный, который пошел против системы, против семьи. — Как Линда? — Перевел тему Альфред. Дочь Терри была одной из самых уважаемых ученых в своей области. Она училась с Альфредом в одно время в Хогвартсе. — О, она уже третий месяц в Алжире... Где этот чертов лифт? — Выругался Трайпс. Словно по его словам приехал пустой лифт. Мужщины зашли в него. — Мне на первый, к Минчаму. Вам? — Спросил Альфред. — О, мне на третьей к Ньюту... — Не волнуйтесь, если Минчам его не одобрит, мы протащим его через Визенгомот. Получиться чуть дольше... Но... — Перебил Блэк Трайпса. — Он не одобрит, Альфред. Но мы обязаны его проинформировать, таков закон... — Пояснил Трайпс, теряя огонек что был в его глазах весь разговор. — Разве вы всегда следовали закону, Терри? — Усмехнулся Блэк. — Пошел ты, Альфред! — Почти с отеческей улыбкой произнес Трайпс. — Я серьезно, твой этаж! Махнув коллеге на прощание, Альфред вышел из лифта. С того случая, он часто был в этом коридоре. Он выбежал двадцать лет назад, оттуда как мальчишка. Сегодня он был тут как Лорд. Иронично, но Минчам занимал тот самый кабинет. Он отказался переезжать, когда стал министром. Теперь Альфред аккуратно постучал в дверь, услышал холодный ответ и вошел. Вместо Эйрис Флинт, тут за столом сидел молодой мужщина, одетый в черную футболку. Прямая спина, коротко стриженные волосы, на шее было что-то вроде медальона. Скорее это был аврор? — Эйгор Флинт, исполняющий обязаности секретаря Министра Магии. — Юноша поднял глаза, в них читалась усталость человека, который слишком рано оказался между властью и теми, кто к ней стремится. Альфреду показалось, что это злая ирония. Снова тут сидит Флинт. Он знал Эйгора, это был сын Лорда Флинта и племенник Эйрис. — Могу пройти к Минчаму? — Думаю да, от него пару минут выскочил Скримджер... Разговор был не из легких... — Поведал болтун Эйгор. — У меня тоже! Не слушая реплики Флинта, Альфред дернул дверь. Кабинет министра магии Гарольда Минчама напоминал оперный театр после провальной премьеры. Роскошь — махагоновые панели, хрустальные канделябры от Фаберже — терялась в хаосе. На огромном столе, подобно прибою, накатывались друг на друга свитки с красными грифами «СРОЧНО» и «СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО». В воздухе висели запахи: воска для мебели, старого пергамента и едва уловимой, но въедливой ноты страха. Минчам стоял у окна, спиной к комнате. За стеклом, зачарованным на иллюзию солнечного дня, клубились настоящие лондонские тучи, тяжелые и свинцовые, как гробы. Он не услышал, как открылась дверь. Он будто почуствовал. — Десять минут, Блэк, — сказал Минчам, не оборачиваясь. Голос его был хриплым, лишенным привычной округлой бархатности. — Через десять у меня совет, где Крауч будет требовать моей отставки за бездействие, а я буду показывать на Дамблдора, который, как черт из табакерки, является ровно тогда, когда ему вздумается. Что вам нужно? Альфред Блэк остановился по другую сторону стола, не садясь. Он чувствовал себя островком спокойствия в этом море тревоги. Кажеться он пришел во время. — Я принес вам не просьбу, министр, — его голос был тихим, но резал воздух, как тонкий стальной лист. — Я принес вам лопату, чтобы выкопать себя из этой ямы. Он положил на хаос бумаг один единственный свиток. Пергамент был цвета слоновой кости, запечатанным не министерской печатью, а простым, элегантным черным сургучом. Минчам медленно обернулся. Его взгляд скользнул по свитку, будто по ядовитой змее. — «Акт о всеобщей мобилизации магических ресурсов», — прочел он вслух. Потом резко взглянул на Альфреда. — Вы предлагаете мне объявить мобилизацию молодежи? Ввергнуть страну в хаос? Завтрашний «Пророк» будет кричать о диктатуре! Это политическое самоубийство. — Нет, — поправил его Альфред с едва уловимой усмешкой в уголках губ. — Сейчас «Пророк» кричит о трупах в Кентской деревушке. О девочке первокурснице, найденной со… Следами Круциатуса. Вы не можете их защитить. Я предлагаю дать им право защищаться самим. Легально. Пару недель назад мой знакомый сам пытался защититься, и оказался на допросе Старка! Он сделал паузу, давая словам впитаться, как яду. Альфред видел, министр в курсе о задержании Люпина и той неразберихе. — Вместо стихийных дружин, которыми тайно командует Дамблдор, — вы создадите структуру. Ополчение. Выдадите мандаты, установите… номинальный надзор. Теперь вы не генерал. Вы — отец нации, дающий детям острые игрушки и правила, как ими не пораниться. Народ будет благодарен за саму возможность действовать. А вы получите списки всех, кто хочет действовать. И всех, кто… вызывает сомнения. Минчам тяжело опустился в кресло. Его пальцы барабанили по столу, но в глазах уже не было паники. Был расчет. — И кто будет этими… полевыми командирами? Вы? — спросил он с притворной легкостью. — Мерлин упаси, — Альфред мягко поднял руки, будто отстраняясь от столь вульгарной идеи. — Я всего лишь патриот. Но нужны лица. Молодые, храбрые, популярные. Чьи имена не запятнаны ни службой у Пожирателей, ни слепым поклонением Дамблдору. Мой племянник Сириус, к примеру. И его друг Джеймс Поттер. Их имена… символичны. Они пока в Хогвартсе, но уверен через полгода покажут, что лучшие из старых семей не прячутся, а встают в первую шеренгу. Под вашим знаменем. Слово «вашим» он произнес с такой интонацией, будто вручал Минчаму корону. И министр это почувствовал. Он потянулся к свитку, развернул его. Глаза бегали по строчкам. — А если… — он прокашлялся, — если среди этих ополченцев окажутся те, кто… сочувствует другой стороне? Если они направят это оружие не туда? Тогда Альфред Блэк сделал шаг вперед. Он наклонился, упершись ладонями в стол. Его тень накрыла министра, и в кабинете вдруг стало тише. Тиканье часов стихло. — Тогда, Гарольд, — Альфред произнес его имя впервые, и это звучало как приговор, — у вас на руках окажется не просто подозрение, а законный повод. Имена, адреса, составы преступлений, добытые в рамках санкционированой вами деятельности. И с такими… проблемами можно будет разобраться. Без громких судов, которые позорят министерство. Без шума в прессе. Я предлагаю вам порядок. Он выпрямился. Тень отступила. Минчам сидел, не отрывая глаз от пергамента. Он видел не статьи закона. Он видел спасение. И власть. И бездну. — Вижу ваш тандем с Трайпсом работает... Этот проект… — начал он глухо. — Он не может быть внесен от вашего имени. Слишком много… личных интересов. Но я позволю вам с Трайпсом курировать его. — Спасибо, министр. Разумеется, — Альфред уже отходил к двери. — Авторство будет за вами. И слава. А я… Я довольствуюсь возможностью знать, что моя страна в надежных руках. Он уже взялся за ручку, когда Минчам произнес, глядя в пространство: — А если вдруг сочуствующих будет больше? Альфред остановился. Обернулся. В его взгляде не было ни сочувствия, ни презрения. Лишь чистая, ледяная уверенность. — Тогда, министр, вы хотя бы умрете с оружием в руках, а не со свитком о бездействии. Доброго дня. И… удачи на совете. Дверь закрылась беззвучно. Минчам остался один. Он смотрел на свиток, потом на свои руки. Они не дрожали. Он чувствовал тяжесть. Не свинцовую тяжесть страха, а холодную, отполированную тяжесть меча, который ему только что вручили. И который он уже не мог выпустить. А что если он перекует меч? За окном, в нарисованном солнце, проползла первая, настоящая, черная туча. Альфред вышел из кабинета, и дверь за его спиной закрылась мягко, почти бесшумно — словно и она знала цену тишине в этом крыле здания. Приемная осталась позади, вместе с внимательным взглядом Эйгора Флинта, и коридор внезапно показался шире, холоднее. Он сделал несколько шагов, позволяя мыслям рассеяться, и направился к лифтам. Там, у металлических дверей, стоял юноша, который сразу выбивался из общего строя. Одет он был не лучшим образом: пиджак сидел неловко, словно достался не по размеру или был куплен второпях, ткань на локтях слегка залоснилась, а ботинки явно видели лучшие времена. И все же в его внешности не было небрежности. Короткие волосы были аккуратно уложены, без лишней строгости, но и без попытки выглядеть значительнее, чем он есть. Когда их взгляды встретились, юноша улыбнулся — открыто, по-настоящему тепло. Такая улыбка не настораживала, не требовала ответа, она просто существовала, будто извиняясь за свое присутствие. В руках он держал папки с документами, прижимая их к груди чуть крепче, чем было нужно, как человек, привыкший доказывать, что ему есть здесь место. — Долго же тут едут лифты? — спросил он, как бы подытоживая, и голос его оказался таким же мягким, как и улыбка. Альфред невольно кивнул, отвечая, и поймал себя на странном ощущении доверия. В этом юноше не было ни тени высокомерия, ни привычной для министерских коридоров осторожности. Он выглядел так будто оказался тут по чистой случайности. Тут Альфред заметил часы. Они были слишком хороши для такого костюма. Тонкий корпус, потертый ремешок, но механизм — безупречный, узнаваемый. На мгновение взгляд зацепился за гравировку на внутренней стороне, проступившую, когда юноша чуть повернул запястье. «Знай своё место». Слова ударили резко, почти физически. Это была не просто надпись — это был голос прошлого, тяжёлый, властный, слишком хорошо знакомый Альфреду не по слухам и архивам. Часы Эммануила Нотта. Символ власти, передаваемой не по доброте, а по праву крови. Юноша всё еще улыбался, не замечая перемены в лице собеседника. — Итан Нотт, — представился он, словно это имя ничего не значило. — Альфред. Итан, Вы здесь недавно? Итан оживленно кивнул, едва не выронив папки. — Да! То есть… почти. Уже месяц, но каждый день как первый, — он неловко перехватил документы, один лист все-таки выскользнул и скользнул по полу. — Ой. Простите. Он поспешно наклонился, собрал бумаги, смущённо улыбаясь, и на мгновение стал похож на стажера, который все еще не верит, что ему разрешили остаться. Альфред машинально помог, подавая последний лист. — Спасибо, — искренне сказал Итан. — Здесь все такое… огромное. Коридоры, люди, взгляды. Иногда кажется, что здание следит за тобой. Большой брат следит за тобой... Он усмехнулся, будто пошутил над собой, и слегка пожал плечами. В этом жесте не было ни тени высокомерия — лишь попытка разрядить неловкость. Но Блэк был поражен, тем что Нотт видимо читал магловскую литературу. Или это просто игра слов? — Вы, наверное, уже привыкли, — добавил Итан, глядя на Альфреда с легким уважением. — У вас вид человека, который знает, куда идет. Альфред хмыкнул, не комментируя. Его взгляд снова невольно скользнул к часам, но Итан этого будто не заметил. Он болтал дальше — просто, немного сбивчиво, перескакивая с темы на тему: про отчеты, которые все время путаются, про лифты, которые застревают именно тогда, когда спешишь, про то, как сложно запомнить всех по именам. — Отец бы сказал, что я слишком много улыбаюсь, — вдруг бросил он, словно между прочим, и тут же смутился. — Но… мне кажется, если здесь не улыбаться, можно сойти с ума. Он посмотрел на Альфреда внимательно, но без нажима, будто искал не оценку, а подтверждение: можно ли здесь быть таким. Лифт тихо звякнул, объявляя о прибытии. Двери начали разъезжаться, отражая в зеркальной поверхности их фигуры — аккуратного, немного потерянного Итана и Альфреда, который все еще не мог совместить эту добрую неуклюжесть с холодной надписью на часах. — Вы вниз? — спросил Итан и, не дожидаясь ответа, поспешил сделать шаг вперед, снова едва не задев папками стену. — Я тоже. Вместе… если вы не против. Он улыбнулся — все той же открытой, почти обезоруживающей улыбкой. И Альфред поймал себя на мысли, что, как бы ни кричала логика, этот юноша действительно не был похож ни на одного из своих родителей. Уж точно не характером. — Если честно… — начал Итан, когда двери лифта закрылись и кабина плавно пошла вниз, — я до сих пор путаю этажи. Каждый раз думаю, что сейчас уеду не туда и застряну с каким-нибудь заместителем, который решит, что я всё делаю нарочно. Надеюсь вы не заместитель? Он тихо рассмеялся, скорее над собой, чем над шуткой, и крепче прижал папки к груди. Альфред ответил короткой улыбкой, но на этот раз смотрел на Итана внимательнее. Не на одежду, не на жесты— на лицо. И вот тогда он заметил. Линия скул. Не броская, но слишком знакомая. Четкий разрез глаз, который в покое казался мягким, почти добрым, но стоило Итану на секунду задуматься — и во взгляде проступала холодная сосредоточенность. Та самая, которую Альфред видел в зале заседаний, когда Эммануил Нотт молчал. Та самая, которая была его богартом. — Вам здесь тяжело? — спросил Альфред, будто между прочим. — Иногда. Но… я стараюсь. Мне правда важно все делать правильно, — он замялся, подбирая слова, и на мгновение улыбка стала осторожнее. — Не из-за фамилии. Просто… иначе не умею. Он поднял взгляд, и в этот момент сходство стало почти болезненным. Не внешнее — глубже. В манере держать паузу. В том, как он словно заранее просчитывал реакцию собеседника. Альфред поймал себя на том, что смотрит дольше, чем следовало бы. — Вы похожи на своего отца, — сказал он спокойно, наблюдая за реакцией. Итан моргнул. Улыбка дрогнула, но не исчезла. — Мне часто это говорят, — тихо ответил он. — Но я надеюсь… Только внешне. Лифт замедлил ход. В отражении металлических стен Альфред видел уже не просто добродушного юношу с папками. Сквозь неуклюжесть, сквозь мягкий голос и открытость проступала тень Эммануила Нотта. Вы из… — Итан замялся, кивнув куда-то в сторону кабинетов, — из верхнего крыла, да? Там всегда так тихо. Давит немного. Он улыбнулся, и в этой улыбке не было ни тени расчёта — только желание — Со временем привыкаешь. — Надеюсь, — Итан вздохнул и покосился на цифры этажей. — Мне все время кажется, что я здесь лишний. Не по злобе, понимаете? Просто… все такие уверенные. А я — с папками. Он чуть неловко приподнял документы, будто извиняясь за их существование. Альфред усмехнулся краешком губ. — Бумаги — половина власти, — сказал он рассеянно. — Правда? — глаза у Нотта вспыхнули живым интересом. — Мама всегда говорила, что настоящие решения принимаются не на собраниях, а между строк. — Он осекся, словно сказал лишнее, и тут же смущенно добавил. — То есть… я так думаю. Мне просто нравится разбираться. Схемы, связи. Кто кому должен. Это успокаивает. Двери раскрылись. Он сделал шаг вперед, чуть поспешно, снова едва не задев папками стену, и обернулся: — Рад был познакомиться, Альфред. Правда. Он улыбнулся — все той же доброй, обезоруживающей улыбкой. И Альфред, выходя следом, так и не заметил, насколько аккуратно, почти незаметно Итан смотрел ему вслед. *** — Черт! Джеймс! Завтра день святого Валентина! Ты подготовил подарок? — Орал Сириус на всю комнату, бегая по ней. Дело в том, что Блэк закрутившись в учебе и наказаниях, совсем забыл о празднике. Точнее, Сириус не забыл, а не купил подарок Марлин. И сейчас, осознав свое положение, он просил Поттера отдать ему подарок для Лили. — Нет, Бродяга! Я сам его заказал за месяц! — Джеймс, я тебя прошу... — Нет, Сириус! Почему ты не сводишь просто её в Хогсмид, придумав что‐то вроде игры? Если ты так забыл? А там в Хогсмиде купишь что нибудь! Или сделай ей предложение! Сириус посмотрел на него взглядом убийцы, но ничего делать не оставалось. На следуюдий день воздух в «Кабаньей голове» был густым, как похлебка, которую здесь не варили лет двадцать. Пар от промокших мантий, табачный дым, забивающийся в легкие еще до того, как сделаешь первую затяжку, запах дешевого эля и чего-то кислого, то ли от постоянных клиентов, то ли от самого здания, которое давно перестало отличать грязь от патины. Аберфорт Дамблдор протирал стакан за стойкой с выражением лица человека, который за сорок лет работы видел достаточно влюбленных пар, чтобы окончательно разувериться в любви как таковой. Сириус Блэк выбрал столик в самом дальнем углу, у заколоченного окна, выходящего во внутренний двор, где даже днем было темно. Свет масляных ламп сюда почти не доходил, превращая их лица в тени среди теней. Марлин сняла перчатки, положила их на край стола ровно, параллельно друг другу, и только потом села. — Ты нервничаешь, — сказал Сириус, смотря на её руки. — Я голодна, — ответила Марлин. — Это разные вещи. — Ты всегда голодна, когда нервничаешь. Я заметил. На пятом курсе, перед СОВ по трансфигурации, ты съела три порции пудинга и потом полдня жаловалась, что Макгонагалл пахнет корицей. — Она пахнет корицей до сих пор. — Это потому что ты нервничаешь до сих пор. Марлин промолчала. Аберфорт принес им заказ — два стакана виски. Пальцы девушки легли на стекло, янтарная жидкость внутри, пузырьки воздуха, застывшие на стенках. Она не пила. Она просто держала, как держат оружие перед боем: не применяя, но давая понять, что готова. Сириус смотрел на свой бокал долго, будто презирая напиток, который так любил её отец. — Ты даже не попробовал, — заметила Марлин, наблюдая, как он смотрит на стакан. — Я пью его взглядом. — Выглядит глупо. — Выглядит аристократично. Это называется дегустационная пауза. Во всех приличных домах перед употреблением дорогого алкоголя полагается минуту смотреть на него с выражением глубокомысленного одобрения. — В приличных домах меня бы на порог не пустили. — В приличных домах я бы сам не пошел. Так что мы квиты. Марлин редко ошибалась в диагнозах, но сейчас ей показалось, что она слышит не только его голос, но и что-то еще... — Итак, — Сириус откинулся на спинку стула, принимая позу идеальной расслабленности, которой научился задолго до того, как понял, что она — всего лишь броня. — День святого Валентина. День, когда все притворяются, что не ненавидят друг друга. Что будем делать? Целоваться при луне Обмениваться дурацкими открытками с хлетающими амурами? Признаваться в вечной любви под аккомпанемент факультетского хора, который фальшивит так, что даже призраки затыкают уши? — Мы могли бы притвориться нормальными, — сказала Марлин. — На минуту. — Скучно. Она приподняла бровь — ровно настолько, чтобы обозначить интерес, но не уступить инициативу. — Я придумал игру, вчера Джеймс натолкнкл меня на мысль, — сказал он. — Называется «Что скажут наши родители на нашу свадьбу?» Марлин фыркнула. Звук вышел неожиданно теплым — видимо, даже у брони есть трещины. — Ты начинаешь. Сириус встал. Откашлялся. И вдруг его осанка изменилась: спина вытянулась в струну, подбородок вздернулся так высоко, что, казалось, сейчас переломит шею. В голосе появились ледяные, режущие обертоны — не столько пародия на Вальбургу Блэк, сколько ее точная, почти пугающая копия. Марлин не замечала насколько они похожи. — Сириус Орион Блэк! Несколько посетителей у стойки обернулись. Бармен, протиравший стакан, замер на полсекунды. Даже огонь в камине, казалось, притих, прислушиваясь. — Ты осмелился привести под семейные своды… ЭТО? Он сделал театральную паузу, обводя Марлин взглядом, полным благородного ужаса. Его пальцы изящно, по-женски сжали край воображаемой шали. — Эту… выскочку из нищего рода, чья кровь разбавлена настолько, что в ней можно выращивать… КАРТОФЕЛЬ? Кто-то в зале хрюкнул от смеха. Сириус рухнул обратно на стул, запыхавшийся, с безумным блеском в глазах. Схватил стакан и осушил его наполовину. Виски обжег горло, возвращая в реальность — серую, холодную, но хотя бы настоящую. — Ну как? — выдохнул он. — Достоверно? Марлин молчала. Ее лицо было непроницаемо, как зеркальная гладь озера, в котором никто никогда не купался. Сириус уже открыл рот, чтобы скомкать все шуткой, когда она медленно поднялась. Она не встала. Она выпрямилась, руки сложила на столе, не в молитве, а как судья, готовый зачитать приговор. Ее голос стал тихим, ровным и пронзительно холодным. — Марлин. Подойди сюда. Она не повышала тона. Она вообще почти не меняла интонацию. И от этого голос отца — Гектора Маккиннона, аврора, который всю жизнь носил маску достоинства, звучал в устах Марлин еще страшнее. — Я смотрел на генеалогическое древо Блэков. Бунтарь. Позорник. Человек без будущего. Он не восстановит наш дом. Он его похоронит. Ты выбрала не мужа. Ты выбрала… Красивый гроб для нашей фамилии! Пауза. Тишина в пабе стала такой плотной, что ее можно было резать ножом. Даже бармен перестал делать вид, что занят. Даже огонь в камине перестал трещать. — Если ты переступишь этот порог с ним, дочь, считай, что ты умерла для нас. Мы будем скорбеть. Тихо. И с облегчением. Марлин села. Не пила. Просто смотрела на свои руки, лежащие на столе, ровно и спокойно, как будто только что подписала официальный документ. Собственный смертный приговор или акт об освобождении, она еще не решила. Тишина за их столиком повисла густая, липкая. Шум паба отдалился, стал похож на прибой за толстым стеклом. Сириус смотрел на ее руки — красивые, с длинными пальцами, без единого кольца. Он вдруг понял, что никогда не видел на ней украшений. Ни фамильных драгоценностей, которые ее мать надевала раз в год на Рождество и потом неделю пересчитывала. Ни дешевой бижутерии, которую носят девчонки с ее курса. Ничего, что могло бы привязать ее к чему-то или кому-то. — Обожаю наши семьи, — прошептал он. — Такие… тёплые. Заботливые. — Как склеп, — отозвалась Марлин, и на её губах наконец дрогнуло что-то похожее на улыбку. Невесёлая. Признательная. Улыбка двух выживших, которые встретились в морге и решили, что вместе умирать не так одиноко. — Значит, так, — сказал Сириус уже своим голосом, низким и твердым. Он протянул руку через стол, но не для того, чтобы взять ее ладонь. Он повернул её руку тыльной стороной вверх. — Никаких гербов в гостиной. — Согласна. — Никаких фамильных портретов, которые будут орать на наш будущий дурацкий диван. — Особенно если диван окажется не того оттенка зеленого. У моей прабабушки была аллергия на бирюзу. В прямом смысле... — У моего прадеда была аллергия на правду. Он начинал врать каждый раз, когда открывал рот. Даже когда заказывал обед. Он кстати был директором Хогвратса! — И что он заказывал? — Понятия не имею. К этому моменту официанты уже убегали. Марлин улыбнулась — на этот раз почти по-настоящему. — Никаких «должных» церемоний, — продолжил Сириус. — Никаких объявлений в «Пророке» с формулировкой «с чувством глубокого удовлетворения сообщаем о состоявшемся бракосочетании представителей древних родов, чьи имена даже произносить вслух утомительно». — Никаких свадебных подарков от людей, которых мы видели два раза в жизни и которые потом всюду будут рассказывать, что присутствовали при историческом событии. — Никакого свадебного торта, который нужно резать специальным ножом, передающимся по наследству и пахнущим чужими надеждами. — Никакого белого платья, — тихо сказала Марлин. Сириус поднял глаза. — Почему? — Потому что я не девственница. Потому что мой отец, когда узнал, что я сплю с тобой, сказал: «Ну вот, теперь ты даже замуж не выйдешь прилично». Потому что белый цвет — это цвет чистоты, а я чиста только в том смысле, что у меня нет иллюзий. Он сжал ее руку сильнее. — Тогда никакого белого платья, — сказал он. — Будет черное. Или красное. Или вообще никакого. Я женюсь на тебе в чем угодно, хоть в мантии аврора, хоть в пижаме. — У тебя нет пижамы. Ты спишь голым. — Это вопрос принципа, а не гардероба. В нашем доме, я буду спать в пижаме! Он замолчал. В глазах у него что-то мелькнуло — не страх, не нежность, а что-то другое, чему он сам не мог подобрать названия. Он смотрел на её руку, на свои пальцы, лежащие поверх ее пальцев, и вдруг увидел не настоящее, а будущее. Увидел так ясно, будто это уже случилось. Сириус ждал. Это было предложение. Не о браке завтра утром. Не о помолвке с кольцом, которое нужно носить и прятать от родителей. Это было предложение о будущем, которое они украдут у всех этих призраков в мантиях — у Вальбурги и Гектора, которые видят в них продолжение себя. Марлин не сказала «да». Она не бросилась ему на шею. Она не заплакала, не улыбнулась, не сделала ничего, что делают нормальные девушки в день святого Валентина. — Дома, — повторила она одно это слово, как пароль. Как заклинание, которое должно защитить. Потом она наконец подняла стакан. Сириус последовал её примеру. Они не чокнулись — этот жест показался бы им обоим слишком пафосным, слишком похожим на тост, который произносят перед толпой гостей, которых на самом деле не хотят видеть. А потом Сириус выглянул в окно и замер. — О Мерлин, — выдохнул он. — Только не это. Марлин проследила за его взглядом. На противоположной стороне улицы, совершенно не замечая промокшего снега, летящего в лицо, стояли Джеймс Поттер и Лили Эванс. Они не целовались — пока нет. Они просто стояли, и Лили смеялась, запрокинув голову, а Джеймс смотрел на нее так, будто она изобрела гравитацию. Букет в его руках окончательно превратился в мокрую тряпку, но ему было плевать. Шапка Лили с дурацким помпоном съехала набок, и Джеймс осторожно, почти благоговейно, поправил ее. Лили что-то сказала — по губам читалось «Поттер, ты идиот», но это звучало как «я тебя люблю». — Приторно, — прокомментировала Марлин. — До зубной боли, — согласился Сириус. Они смотрели на эту сцену с разных сторон одного и того же цинизма, но почему-то никто из них не отводил взгляда. — Интересно, — задумчиво произнес Сириус, — они вообще помнят, что мы существуем? — Судя по тому, что он дважды споткнулся о собственную мантию и даже не заметил — нет. — Я мог бы сейчас выйти, станцевать джигу и поджечь себе волосы. Он бы не обернулся. — Твои волосы — единственное, что в тебе красивое. Не смей их поджигать. Сириус машинально коснулся своей шевелюры, которая отрасла с стржики от Римуса. — Правда? Только волосы? — Я сказала это вслух? — Да. — Забудь. — Не забуду. Она толкнула его локтем. Он не отпустил ее руку. На улице Джеймс наконец решился. Он наклонился и поцеловал Лили — нежно, почти робко. Это был не поцелуй охотника, который загнал добычу. Это был поцелуй человека, который наконец вернулся домой. Лили ответила. — Боже, — простонал Сириус, закрывая лицо свободной рукой. — Я знаю их обоих слишком хорошо, чтобы это видеть. — А как они целуются? — Не отвечу. Это вражеская тайна. Марлин скептически приподняла бровь. — Ты просто не хочешь признавать, что завидуешь. — Чему? Тому, что он потратил шесть лет на то, чтобы она перестала швырять в него учебниками? А спустя время наконец стала давать ему? — Я не про это. Я про то, как он на нее смотрит. — Сириус замолчал. — Он смотрит на нее, как будто она это ответ на вопрос, который он всю жизнь боялся задать. Как будто без нее все, что он делает, теряет смысл. — Это называется юношеский максимализм. К двадцати пяти пройдет. — А если нет? Сириус посмотрел на их с Марлин руки, все еще сцепленные на столе. Потом снова на улицу, где Джеймс и Лили наконец оторвались друг от друга и теперь стояли, прижавшись лбами, и снег падал на них, не решаясь коснуться. — Тогда он счастливчик, — тихо сказал Сириус. — Потому что большинство людей живут всю жизнь, так и не узнав, на какой вопрос им нужно ответить. Марлин не ответила. Она просто смотрела на эту идеальную картинку за окном — на двоих людей, которые нашли друг друга вопреки всему, вопреки войне, вопреки своим характерам и чужой воле, вопреки тому, что мир вокруг них рушился. — Знаешь, — вдруг сказал Сириус, и в его голосе прорезалась та подростковая, почти мальчишеская искренность, которую он обычно прятал за цинизмом, — я ведь тоже так могу. — Как? — Смотреть. Не отрываясь. Как будто ты — единственное, что имеет значение. Он повернулся к ней. В его серых глазах не было привычной насмешки, не было театрального блеска. Только что-то очень похожее на страх — и очень похожее на надежду. — Я просто не уверен, что тебе это нужно. Ты не Лили. Ты не ждала шесть лет, пока я перестану быть придурком. — Ты не перестал. — Знаю. Но я работаю над этим. Марлин молчала. Ее лицо было непроницаемо, но пальцы, все еще сжимающие его ладонь, дрогнули. — Я не умею так, как они, — сказал Сириус. — Я не умею делать вид, что мир — это место, где возможно счастье. Я слишком хорошо знаю, что происходит, когда люди перестают быть настороже. Мой отец умер, потому что доверился не тому человеку. Мой дядя каждый день ждет удара в спину. Моя мать считает любовь слабостью и, кажется, права. Но я умею вот так. Смотреть. Не отрываясь. И если ты скажешь, что тебе это нужно — я буду смотреть на тебя каждый день. Даже если ты устанешь. Даже если я сам устану. Даже если вокруг все рухнет и останется только этот дурацкий столик в самой грязной забегаловке Хогсмида. Марлин смотрела на него долго. Так долго, что Сириус уже начал жалеть о сказанном — слишком откровенно, слишком по-детски, слишком похоже на признание в любви, которого он так боялся. А потом она сделала то, чего он не ожидал. Она улыбнулась. Не той кривой, циничной улыбкой, которой они обменивались весь вечер. А настоящей, теплой, почти нежной. — Знаешь, — сказала она, — я ведь тоже не умею, как Лили. Я не умею прощать. Не умею ждать. Не умею верить, что люди меняются. Моя мать тридцать семь лет ждала, что отец перестанет ее презирать. Она сжала его руку сильнее. — Но я умею вот так. Сидеть напротив тебя в этом вонючем пабе и строить планы о доме, которого никогда не будет. И, знаешь что? Мне этого достаточно. На сегодня. Сириус сглотнул. — На сегодня? — А завтра, — сказала Марлин, — мы вернемся в Хогвартс, и ты снова станешь невыносимым придурком, который не знает, чего хочет. А я снова стану девушкой, у которой на все есть ответ. И мы будем делать вид, что этого разговора не было. — А он был? — Не знаю. Ты запомнишь? Сириус посмотрел на нее. На ее глаза, в которых плескалась та же смесь страха и надежды, что и в его собственных. На ее губы, которые так и не сказали «я тебя люблю», но сказали «мне этого достаточно». На ее руку, все еще сжимающую его ладонь. — Запомню, — сказал он. — До самой смерти. На улице Джеймс и Лили наконец заметили, что снег идет не только на них, и побежали к «Трем метлам», прячась под мантией, натянутой на двоих. Лили смеялась — звонко, по-девчоночьи, совсем не так, как смеялась на заседаниях старост. Джеймс что-то кричал ей на ухо, и она толкала его в плечо, но не отстранялась. Сириус смотрел им вслед. — Знаешь, — сказал он, — я ведь никогда не видел Джеймса таким. Он всегда был уверенным. Наглым. Знал, что любая девчонка будет с ним, стоит только захотеть. А с ней… он будто боится, что она исчезнет, если он моргнет. — Может, так и есть, — сказала Марлин. — Может, любовь — это просто страх потери. Только очень сильный. — Тогда у меня к тебе вопрос. — Какой? — Я тебя боюсь потерять? Марлин задумалась. — Не знаю. А боишься? Сириус посмотрел на пустой бокал, на свои пальцы, все еще переплетенные с ее пальцами, на снег за окном, который заносил следы сбежавших влюбленных. — Боюсь, — сказал он. — Но не так, как Джеймс. Я боюсь не того, что ты исчезнешь. Я боюсь, что однажды ты посмотришь на меня и поймешь: я не стоил того, чтобы строить этот дурацкий дом. Марлин вздохнула. — Ты невыносим, — сказала она. — Ты это знаешь? — Знаю. — Ты строишь из себя циника, а сам боишься, что тебя разлюбят. — Это не одно и то же. — Это одно и то же, Сириус. Просто называй вещи своими именами. Мне пора, ещё надо доделать работу для Бинса. Она встала. Надела перчатки — медленно, тщательно расправляя каждую складку. Сириус смотрел на нее и думал, что, наверное, так и должно быть. Две сломанные куклы из фамильных сервантов, которые решили, что вместе они сойдут за живых людей. — Марлин. Она остановилась, не оборачиваясь. — Я тебя не разлюблю, — сказал он. — Даже если ты меня разлюбишь. Я просто… не смогу. Я уже привык. Марлин смотрела на него долго. Потом шагнула к двери. — Увидимся в башне, — сказала она. — Не опаздывай. — Не опаздываю. — Ты всегда опаздываешь. — Сегодня не буду. Она вышла. Дверь за ней закрылась беззвучно, будто извиняясь за то, что впустила сюда столько тишины. Сириус остался один. Он смотрел на пустой бокал, на жирные разводы на стекле, на свет лампы, отражающийся в остатках виски. Он думал о доме, которого еще нет. Он думал о том, что сегодня — день святого Валентина, и что они с Марлин провели его, обсуждая семейные проклятия. И что это был лучший день в его жизни. — Эй, — крикнул он бармену. — Еще виски. — Той же марки? — спросил Аберфорт. — Нет. Самой дешевой. — Почему? — Потому что сегодня я понял, что не умею отличать дорогое от дешевого. И что в этом нет ничего страшного. Аберфорт налил. Не глядя на Сириуса, не спрашивая, с чего вдруг такие откровения. Через полчаса Сириус вышел на улицу. Снег почти перестал, только редкие снежинки кружились в воздухе, не решаясь упасть. Он поднял воротник мантии и зашагал к Хогвартсу.