Туда, где нет темноты

            Когда мягкие золотистые лучи стали постепенно сменяться прохладной вечерней серостью, Мамору с удивлением осознал, что прошло уже пару часов с тех пор, как он вышел из квартиры.       Со вчерашнего вечера время играло с ним злые шутки: оно будто бесконечно растягивалось расслабленной пружиной, но потом пружина достигала своего предела и сжималась с такой ошеломительной быстротой, что часы неслись всё равно что минуты.       Он вышел из дома как раз в один из таких моментов: когда время в очередной раз остановилось. Какой-то конкретной цели у него не было, как и сил дальше оставаться в замкнутом пространстве наедине с мыслями, которые он уже не мог с полной уверенностью назвать своими. Кажется, его мозг капитулировал где-то под утро, отчаявшись прийти к какому бы то ни было рациональному решению, и теперь просто подкидывал ему нескончаемую какофонию знакомых голосов из воспоминаний, обличающих, спорящих, растерянных, понимающих. Хотя громче всех, конечно же, звучал красивый низкий голос — не вчерашний, тот был похож на нормальный — голос из воспоминаний же говорил почти исступленно: не важно, рассказывал ли он о чем-то или отдавал приказы. Время от времени пробивался и другой: чистый и нежный, оставляя Мамору в еще большей растерянности.

***

      Звонок Усаги был первым, что Мамору сделал вчера, едва Берилл скрылась за дверью ресторана. Он надеялся убедиться, что жрица блефует. Возможно, Усаги вовсе о ней не знала, и тогда её следовало предупредить. Или может, было что-то еще. Какое-то пусть самое крохотное обстоятельство, которое означало бы, что самая верная и опасная из служителей хаоса разгуливает сейчас по Земле из-за досадной случайности, а не потому что ей любезно открыли дверь.       К чему Мамору не был готов — так это к тому, что слова жрицы окажутся правдивы. Еще одно проявление малодушия: Берилл ведь никогда не врала — избегала прямых ответов и извращала правду так, что та становилась не похожа на себя, да — но врать, по-видимому, считала ниже своего достоинства.       — Я обещала ей, — тихо проговорила Усаги. — Тогда… летом.       «Когда ты, как последний идиот, чуть не отправил миллионы душ в небытие», — внутренний голос услужливо подсказал по-настоящему подходящий конец фразы. Но Усаги, конечно, никогда бы такого не сказала.       Мамору не успел сдержать болезненный вздох, такой громкий, что его наверняка было слышно на другом конце трубки.       Так вот оно что.       Усаги пошла на это из-за него.       И в третий раз он снова играет на стороне Металлии. И снова невольно, по собственной глупости, но многое ли это меняет?       — Мамору, послушай, она нам больше не враг, — мягко заговорила Усаги. Ну вот, теперь она еще и пыталась его успокоить. — Она поклялась.       Он скривился, чувствуя мимолетное облегчение от того, что в телефонном разговоре не нужно следить за лицом.       Многого ли стоила её клятва? Существовала ли на свете такая, которую Берилл не смогла бы обойти? В конце концов, это всего лишь сухие слова… формальность, в которой всегда можно найти лазейку.       Но права кидать в воздух эти пустые вопросы у него не было: если кто и заслуживал упреков, то только он сам. А Усаги… Усаги явно не повезло с союзником — с таким, как он, и врагов не нужно.       Вот только было что-то еще: скребущая смутная догадка, от которой он все отмахивался. И зародилась она еще под взглядом янтарных глаз.       — Ты веришь ей, — хрипло произнес он, не то спрашивая, не то утверждая, и с каким-то болезненным предчувствием ожидая её ответа.       Усаги помолчала, видимо, подбирая слова. Её не было здесь, но он был уверен, что прямо сейчас её брови едва заметно нахмурились, а губы упрямо сжались.       — Я верю, — наконец выдохнула она, и грудь Мамору что-то неприятно сдавило. Она ведь тоже не врала — не умела. — Я никогда не смогу представить, каково это — жить так, как она. С Металлией за спиной, даже после смерти, — её голос дрогнул. — Она так долго ждала этой свободы, что не будет ей рисковать.              — Вряд ли она когда-нибудь будет свободной от Металлии, — все-таки были клятвы, которые Берилл не могла нарушать. Или не хотела.              — Пусть так. Значит она свободна, пока он заточен, — горячо возразила Усаги. — Послушай, я знаю, что ты считаешь это глупым, но… Я же не говорю о том, что Берилл враз стала праведницей и раскаялась в старых грехах. Но разве сложно представить хоть на минуту, что она действительно хочет освободиться от Металлии? И никто — никто! — не готов поверить ей даже в такой малости, не говоря о том, чтобы помочь.              В разговоре снова воцарилось молчание. Вопреки опасениям Усаги, Мамору не считал это глупым, просто у него не было её дара: верить, что в каждом человеке обязательно есть что-то хорошее. Особенно в таких людях, как Берилл. И… Что еще он мог ей сказать? Попытаться её переубедить? Он знал, что это невозможно. В конце концов, в этом и была вся суть Усаги: давать шансы и бороться даже за тех, кто заслуживает этого меньше всего. Уж ему ли этого не знать.       Поэтому Мамору попросил её о том, что действительно было важным, хотя слова вышли до смешного банальными. — Пожалуйста, будь осторожна, Усаги.

***

      Разговор с Усаги прояснил, почему у Берилл было такое странное выражение лица, когда она удивлялась великодушию принцессы. Наверное, жрица до сих пор не могла поверить, насколько всё было просто: чтобы подобраться к принцессе, ей никогда не нужен был Мамору — всего лишь переступить через свою гордость и попросить о помощи. И вот, принцесса сама протягивает ей руку.       Но это было единственным ответом, который получил Мамору. Чего он понять не мог — так это то, какую роль жрица отвела ему.       Берилл прекрасно знала, что он никогда не поверит в её желание предать Металлию. Могла бы держаться в тени, и он еще не скоро узнал бы о её возвращении. Но она пришла, а значит, ей нужно было, чтобы он сделал что-то сам или, возможно, повлиял на кого-то. Берилл ничего не делала просто так. Всегда была цель.       Но что, по её мнению, он должен был сделать?       Естественным, а значит и самым предсказуемым, порывом было разобраться с той сделкой, что они заключили. Усаги никогда бы не стала играть нечестно, поэтому вряд ли ему удалось бы убедить её отказаться от исполнения, даже если бы он выискал лазейку. Но вот Мамору ничто не мешало играть по-грязному, в конце концов, Берилл сама всегда играла именно так. Сделка, даже магическая, трактуется буквально, а значит, был шанс спровоцировать Берилл на её нарушение, пусть и самое пустяковое. Тогда, вероятно, клятва защитила бы себя сама, и Берилл отправилась бы обратно прямиком в объятия любимого господина. Но Мамору не знал условий, и теперь совсем не был уверен, что ему стоило их узнавать. Возможно, Берилл ждала именно этого — чтобы он своими руками помог разорвать ей магический контракт, а может просто хотела, чтобы он снова сблизился с остальными воинами, чтобы использовать эту связь. Даже очевидных вариантов было слишком много… но в одном Мамору был уверен твердо: если Берилл чего-то ждала от него, то это как раз последнее, что ему стоит предпринимать.       Он всерьез пытался рассмотреть вариант невмешательства. Пусть он ни капли не верил в легенду Берилл, но если прошлое чему-то его и научило, так это тому, что Усаги не нужно спасать, да и он на роль спасителя не годился: все его прежние попытки заканчивались катастрофой. Поэтому хоть один-единственный раз можно было бы довериться Усаги и просто дождаться, когда — или если — его попросят о помощи.       Вообще-то этот вариант выглядел куда более разумным, чем его прошлые собственные договоры со жрицей. Но у него был один существенный минус — из-за того, что Мамору совсем не мог полагаться на порядочность Берилл, он просто физически не мог спокойно существовать, зная, что она ходит где-то неподалеку, и всё, что должно удержать её от организации очередного апокалипсиса — это несколько принесенных ей клятв. Десять тысяч лет назад она не нарушила ни одной данной клятвы, и всё же Серебряное Тысячелетие лежало в руинах по милости её господина.       Нет, он не мог перестать думать об этом, не мог отвлечься чем-то другим, не мог даже просто отключиться и хоть немного поспать. Не прошло и суток, а он уже был близок к тому, чтобы свихнуться от этих мыслей. Еще пара таких дней, и он обязательно выкинет какую-нибудь глупость.       Ему пришлось повторить себе снова: вмешиваться, предпринимать хоть что-то прямо сейчас было бы ошибкой. Берил слишком хорошо его знала, а еще у неё было просто бесконечное количество времени, чтобы обдумать своё возвращение… Ему точно нельзя было действовать импульсивно. Кроме того, его пугало до чертиков то, с какой легкостью в прошлый раз она сделала его марионеткой Металлии, будто воли у него было не больше, чем у сухого листа на ветру. Хотя все же это была сила Металлии, а не её — в тот раз ей почти удалось его освободить, во всяком случае он уже пробудился, а значит прямо сейчас, пока она не сделала этого вновь, ему не стоит бояться.       Мамору посмотрел на деликатно подсвеченные тонкие золотистые буквы вывески вчерашнего ресторана и машинально провел рукой по растрепанным ветром волосам, словно надеясь таким образом навести порядок и в мыслях.       Вчера Берилл вполне ясно дала понять, что не против встретиться снова. Она не сказала ни о времени, ни о месте, но, видимо, Мамору тоже неплохо научился её понимать, раз был уверен, что сейчас найдет её внутри. Или все-таки он точно свихнулся. И не только потому, что возомнил, будто способен без слов угадывать желания Берилл, а еще и потому, что зачем-то пришел сюда. Очевидно, если он не ошибся, и Берилл действительно внутри, то она намеренно ведет его именно по этой дорожке, а он зачем-то покорно собирается по ней пойти. И всё же…       Пора было признать, что, как бы парадоксально это ни звучало, но, раз уж Берилл объявилась, то иметь её в поле зрения ему было явно спокойнее, чем не иметь. Наверное, потому что так он чувствовал себя чуть более подготовленным к удару, который она обязательно нанесет, а рисковать ему особенно было ничем — он был слишком далек от остальных воинов, чтобы как-то повлиять на их решения или раздобыть нужную Берилл информацию. Пока она не может мановением руки превратить его в безвольного слугу, было бы глупо упускать возможность понаблюдать за ней самой. А когда — или всё-таки если — она сможет сделать это снова, то будет совершенно не важно, избегал ли он её или проводил каждый свой вечер в её компании.       Решившись, Мамору толкнул дверь и вошел внутрь. Как и вчера, здесь было многолюдно, однако для него место нашлось.       Она была здесь.       Сидела спиной к нему, но струящаяся по спине медная копна волос не оставляла сомнений.       Испытывая одновременно досаду и облегчение, Мамору медленно, совсем как она вчера, подошел и опустился напротив Берилл.       — Я опасалась, что ты не придёшь, — сказала она вместо приветствия.       И снова этот взгляд: пристальный, изучающий. Мамору его выдержал, поддавшись странному ощущению, что они здесь только вдвоем, а вокруг совсем ничего, вакуум.       — Странное опасение, ведь ты не назначила встречу, — наконец ответил он, и иллюзия разбилась. В мир снова ворвались возбужденные голоса, смех, звон стекла, ненавязчивая музыка и запах табака.              Уголок четко очерченных губ приподнялся.              — Какое досадное упущение с моей стороны.       Теперь, когда цепкий взгляд отпустил его, Мамору и сам посмотрел на Берилл внимательнее. Сегодня на ней был идеально подогнанный по фигуре сине-зеленый жакет, и хотя глупо было ожидать, что Берилл будет разгуливать по Токио в своих жреческих робах, тот факт, что она одевалась как самый обычный человек казался чем-то невероятным. Еще одним необычным фактом было то, что перед ней лежала раскрытая книга — похоже, она коротала ожидание за чтением. Мамору стало искренне любопытно, что может интересовать Берилл, но прежде, чем он смог разобрать хоть слово, она убрала книгу со стола.       — Сегодня ты составишь мне компанию? — спросила она, кивнув на стоящий перед ней круглый бокал с темно-золотым напитком.       Мамору кивнул — вряд ли у него был большой выбор, если он хотел завести беседу. Почти одновременно с этим перед ним опустился второй бокал, словно всё это время официант стоял у него за спиной, только и дожидаясь от него этого кивка. Хотя больше, конечно, это походило на проделки Берилл.       Он покачал бокал в руке, наблюдая как жидкость стекает по его стенкам, оставляя прозрачный след.       — Полагаешь, отравлено? — тонкие губы скривились в усмешке.       Мамору усмехнулся в ответ и, слега отсалютовав ей бокалом, сделал глоток.              — Какое неожиданное доверие, — не удержалась от сарказма Берилл и последовала его примеру.       — Мне просто стало интересно, почему коньяк. Я скорее ожидал увидеть вино, — признался Мамору, проигнорировав укол.       — И наверняка красное? — фыркнула женщина.       Мамору вопросительно приподнял бровь, недоумевая, чем вызвано её недовольство. Да, вероятно, если бы он задался вопросом, какой алкоголь предпочитает Берилл, то первый образ, пришедший на ум, был бы именно таким: её бледные пальцы на бокале с темным красным вином. Даже сейчас, видя как эти же пальцы обнимают бокал с янтарем, образ в голове всё равно упорно не желал меняться.       — Что ж, прости, если тебя это задело. Не думал, что кого-то может оскорбить предположение о том, что он предпочитает вино.       В глазах Берилл неожиданно промелькнули веселые искорки.       — Не люблю, когда обо мне судят стереотипами, и особенно ты. Ты всегда умел видеть суть, если, конечно, уделял этому достаточно внимания, — теперь приподнялись оба уголка ярких губ, и в исполнении Берилл, это можно было счесть легкой улыбкой. Она посмотрела на свет сквозь бокал. — Думаю, крепкий алкоголь просто честнее. По крайней мере, его эффект соответствует вкусу.       Он кивнул — наверное, в этом он действительно был с ней согласен — и откинулся на спинку стула в ожидании, когда Берилл наконец заведет разговор, ради которого затеяла эту встречу. Но время шло, а женщина молчала, с ленивым интересом наблюдая за жизнью вечернего Токио за окном и изредка делая небольшие глотки ароматного напитка. Выглядела она при этом умиротворенно и, судя по всему, никакой неловкости от повисшего молчания не испытывала.       Мамору тоже сделал глоток, борясь с подступающим раздражением. Боги, она же итак уже получила, что хотела: он пришёл сюда вопреки здравому смыслу, а до этого целые сутки не мог думать ни о чём другом, кроме неё. Буквально. К чему эти игры? Они даже изобразили подобие светской беседы. Почему бы уже не перейти к разговору по существу?!       — Чем планируешь заниматься? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Вернувшись к обычной человеческой жизни, я имею ввиду.              Берилл, отвлекшись от разглядывания прохожих, взглянула на него с, казалось бы, искренним удивлением и задумчиво поджала губы.              — Наблюдать, — ответила она не сразу. — И нельзя исключать тривиальные удовольствия: еда, алкоголь, прогулки, сон… Должна признать, это заставляет чувствовать себя живой.              — Знаешь, люди часто используют алкоголь, чтобы наоборот убежать от реальности, — с деланной легкостью проговорил Мамору, усилием воли удерживая себя от того, чтобы задать по-настоящему интересующий его вопрос. Очевидно, неспешная беседа была сегодняшней прихотью Берилл.              — Полагаешь, мне грозят проблемы с алкоголем? — Берилл даже склонила голову от удивления.              Мамору честно попытался представить себе страдающую алкоголизмом жрицу… Вряд ли это вообще возможно, даже если бы она пила свой коньяк вместо завтрака, обеда и ужина. Но насколько в таком случае всё было бы проще — даже думать, что Берилл когда-нибудь променяет Металлию на бутылку чего-то крепкого… О, это было забавно.       — Кажется, я совсем забыл, с кем говорю, — покачал головой Мамору, невольно улыбнувшись абсурдной картинке в своей голове, и, едва ли не впервые увидел, как Берилл улыбнулась в ответ. Не привычно изогнула уголки рта, не скривилась в усмешке — нет! — казалось, её губы тоже дрогнули против воли хозяйки, и улыбка вышла живой. — Зато теперь, когда наконец вспомнил масштаб твоей личности, то с трудом могу соотнести эти занятия с тобой.       — По-твоему, мне не нужны еда и сон? — добродушно съязвила она.       Мамору в ответ лишь неопределенно повёл плечом, зная, что она прекрасно поняла, что именно он имел ввиду.       — Последний раз я жила обычной жизнью задолго до твоего рождения, мой принц, поэтому да, мне по-настоящему интересны самые простые вещи, — с легким вздохом пояснила она. — Остальные разы не в счёт. Когда служишь господину, то вкус пищи или цвет неба — это последнее, до чего тебе есть дело, — по красивому лицу пробежала тень, и Мамору на короткое мгновенье ощутил укол сочувствия, потому что всё еще прекрасно помнил, каково это, когда единственная цель твоего существования — исполнять волю Металлии, хотя у Берилл, как казалось ему, всегда было больше внутренней автономии. — И наблюдать за этой обычной жизнью тоже крайне занимательно. Знаешь, у беспокойных духов, вроде меня, немного занятий: можно бесконечно вариться в собственном прошлом, до которого уже давно никому нет дела, а можно подсматривать за тем, что творится в реальном мире. Обычно мало кто выбирает второе: людям нет дела до призраков, а призракам до людей.       — Но ты предпочитала реальность, — в этом у Мамору сомнений не было.       — Конечно, — кивнула Берилл и неторопливо заскользила взглядом вокруг, с каким-то жадным вниманием переходя от одного лица к другому. — Все мятущиеся души хотят одного — второго шанса. Но какой смысл раз за разом переживать лучшие моменты или худший кошмар? Прошлое мертво, туда нельзя вернуться, нельзя изменить. Второй шанс всегда в настоящем. Проблема большинства душ в том, что если ты давно мертв, то тебя с ним ничего не связывает… В прошлое вернуться нельзя, а в настоящее незачем. Злая ирония, не находишь?       Теперь её глаза пристально смотрели в его собственные. Растеряв где-то свой хищный блеск, они сами стали теплого коньячного цвета и словно чего-то от него ждали.       — Поэтому ты наблюдала? Чтобы найти какую-то связь? — спросил Мамору немного охрипшим голосом.       — Мне не нужно было её искать, — покачала головой Берилл. — Мне нравится то, что ты называешь обычной жизнью. Всегда нравилось. Поэтому обрывкам случайных разговоров или таким же случайным лицам я всегда радовалась больше, чем картинам того, чего уже не могу изменить. Но наблюдать отсюда, из первого ряда, куда интереснее. В конце концов, — она, цокнула языком — мне бы тоже хотелось иметь планы посущественнее в ответ на твой вопрос, но пока я слишком мало знаю об этом мире.       Мамору вглядывался в её лицо, ища подсказки, но оно вновь стало абсолютно спокойным. Безусловно, она что-то вложила в этот рассказ, но, честно говоря, он даже отдаленно не понимал, к какой мысли она пыталась его подвести. И это странное ожидание в её взгляде, он должен был о чём-то догадаться? В висках начинало неприятно пульсировать.       — Кажется, теперь моя очередь задавать вопрос, — произнесла Берилл, поднимая бокал, и Мамору с удивлением понял, что не заметил, когда их бокалы снова стали полными. — И мне всё еще интересен ответ на вчерашний: почему ты один?       — Помнится, ты не позволила мне провести вчерашний вечер в одиночестве.       — Не позволила, — согласилась Берилл. — В таком случае, почему ты намеревался провести его в одиночестве?       — И с кем же, по-твоему, мне следовало его проводить? — вздохнул Мамору.       — Что ж, ты не обязан отвечать, если не желаешь.       В золотистых глазах мелькнуло разочарование, и Мамору мысленно выругался, подумав, что жрица сейчас уйдет, оставив его мариноваться в собственных мыслях до их следующей встречи.       — Откровенно говоря, я не понимаю сути вопроса, — пояснил он. — Почему вообще обязательно должны быть причины, чтобы быть одному любым вечером? Скорее наоборот, они нужны для того, чтобы с кем-то его разделить.       — Значит, мне повезло, что ты делишь этот вечер со мной. И, пожалуй, я не буду спрашивать тебя о причинах, — усмехнулась она. — Прости мне моё любопытство. Просто в моей памяти слишком живы времена, когда принца Эндимиона было совершенно невозможно застать одного.       Так вот оно что. Ей все же нужно, подобраться к кому-то через него. И в этот раз не похоже, чтобы этим кем-то была Усаги. Но кто тогда?              — Сейчас я больше ценю одиночество, — осторожно сказал он.              Берилл почти деловито кивнула, словно принимая информацию к сведению.       — Возможно, это мудрое решение, — задумчиво проговорила она, и бокал плавно затанцевал между длинных пальцев. — Легко контролировать кого-то, когда у тебя те, кто ему дорог. Меньше связей — меньше уязвимостей.       Кажется, его ответ действительно натолкнул её на какие-то размышления. Рассеянно посмотрев на хрусталь в собственной руке, она допила остатки коньяка, а затем перевела взгляд на Мамору, улыбнувшись ему своей обычной полуулыбкой.       — Я признательна тебе, мой принц, за то, что составил мне сегодня компанию. Пока я пью не одна, я на шаг дальше от тех проблем, о которых ты говорил, так ведь? Впрочем, я достаточно злоупотребила твоим добродушием.       Облокотившись головой на руку и массируя уже откровенно болящий висок, Мамору молча наблюдал повторяющуюся сцену ухода Берилл. Спектакль завершился, актриса скрылась за кулисами.       Он готов был поклясться, что в последние мгновенья разглядел на её обычно непроницаемом лице нетерпение. Ему всего-то осталось понять, чем оно было вызвано, не имея ни одной внятной подсказки. С таким же успехом он мог погадать на кофейной гуще и без визита сюда. С чего он вообще решил, что после этой встречи тревожных мыслей станет меньше?!