как тихоня влюбился в идиота.

все вокруг танцуют, пьют и веселятся, ты самый тут красивый, но так не хочешь танцев, музыка ужасная, да и одному тут скучно, привет, мы не знакомы, но со мной будет получше. </i> инуи ненавидел хаос. он просто терпеть не мог, когда что-то шло не по плану, сбивалось с заранее написанного и распланированного графика, выходило за пределы его четкой системы координат. вся жизнь как одна сплошная дорогая по прямой, без закорючек, бугров, тупых остановок и прочих глупостей, на которые не хотел тратить свое время сейшу. все 17 лет в бешенном темпе постоянного саморазвития, книг, медицины, страсти к русскому старому року и, чуть позже добавленной любви к сигаретам после воскресных медицинских курсов и теплой чашки какао по утрам. сейшу ненавидел вкус кофе, сухой тряпкой оседающей на стенках горла и отдающий горечью прямо под корень языка. глотать такое было не то что бы мерзко, а просто шло в противоречие со всякими принципами инуи. а свои принципы он слишком любил и не мог от них отказаться. такое количество внутренних требований к себе было обусловлено той семьей, в которой рос сейшу: строгие медики, отец - лучший хирург частной клиники, мать - автор научной диссертации по малоизученным вирусам, сестра - студентка третьего курса кафедры сердечно-сосудистой хирургии. вся родословная, которая была доступна инуи была битком набита врачами - то прабабка какая-нибудь попадется, то дед, которого он ни разу в жизни не видел. у инуи уже было все предрешено еще до момента когда он смог бы открыть рот или сформулировать собственную позицию, сказав, что ему к черту эта медицина не нужна и что он вообще-то лингвистом хотел быть, а не чужие жизни спасать. — твои документы уже поданы в мечникова, — цедит отец, кидая перед лицом напуганного подростка кипу бумажек и вороша их пальцами, — и только попробуй опозорить честь семьи, остолоп. сейшу потом слишком часто вспоминал этот разговор, это отцовское лицо, это невыносимое желание зарядить ему хорошенько в лицо и бить до тех пор, пока сам не поймет, что то, что он творит - отвратительно. и не сделал этого по другим причинам: отношения сильнее портить не хотел. и без того дерьмовые, хуже некуда, хоть стой, хоть падай. раздражало еще и то, что даже не дали выбрать то, что ему было больше по душе: не горячо любимую стоматологию, не нежную педиатрию, и даже на худой конец не кафедру профилактики. сейшу ненавидел все, что было связано с сердцем, уж тем более знал, что от ковыряния внутри еще бьющихся желудочков у него самого кровоточила мерзкая рана и лучше уж точно не становилось. *** кофе, книга, миска хлопьев на столе и очередной бред из телевизора, которому лишь бы показать и рассказать, как в россии хорошо живется. — я в школу! — пакет не забудь! — кричит мать через порог квартиры, выглядывая из-за косяка и заправляя за ухо прядь шелковистых волос. сейчас тепло: солнце светит очень ярко, сейшу щурит глаза и материт про себя это идиотское солнце, которое очень некстати сейчас лезет ему в глаза. сейшу не любил солнечный дневной свет, а скорее любил мягкое закатное свечение солнца и обожал наблюдать за стекающими по стене комнаты лучами небесного светила. а еще он любил рисовать эти закаты по памяти: доставал мольберт, акрил, набор из сотни кисточек и принимался за работу; на фоне играл ненавязчивый пост-панк, и иногда сейшу отвлекался от рисунка, чтобы просто продвигаться под музыку и размять затекшие от долгого сидения на табуретке мышцы. под ногами тепло и сухо, старые кеды старшей сестры идеально сидят на ногах, а свежестиранные шнурки приятно поскрипывают. в наушниках играет сплин и, кажется, что жизнь немного налаживается и скоро все будет хорошо. школа встречает приветливой литераторшой, тёплым коридором и светом в окнах, яркими стенами, свежими, почти нетронутыми за лето кабинетами и партами с рисунками на них. все таки, за три месяца отсутствия ничего не поменялось: стены такие же фиолетовые, розовые, желтые, оранжевые, скамейки все также немного скрипят под весом учеников, и только одно меняется: запах в классах . после лета он какой-то особенный, хочется принюхиваться к нему, пока не привыкнешь и не прочувствуешь, как он оседает на легких тоненькой паутинкой. вообще вся школа уже давно оставила свой отпечаток на теле инуи: руки привыкли быть вечно согнутыми в кулаки, осанка привыкла быть слегка ссутуленной, а ноги привыкли отбивать некий ритм, пока сейшу сидел за партой или столом. тело привыкло действовать так, как заложили механизмы и рефлексы одиннадцать лет назад, когда сейшу первый раз сел за парту. перед глазами все еще маячит строгий отец, мать с несчастным лицом и большая книга про основы арифметики. сейшу решал эти примеры сквозь слезы, боль, дрожащие от волнения руки и тихие шипящие в легких вздохи. он возненавидел математику именно в ту секунду, в тот день, и чувство это крепло с каждым курсом и усложнением и без того трудной науки. сейшу всю жизнь стремился к искусству и красоте. отец губил в нем все это какими угодно способами. — начнем урок... — слышит сейшу и на автомате достает ручку, чистую тетрадь в клеточку и учебник. первый урок - алгебра, продолжение тригонометрии, которая вполне себе нравилась сейшу своей простотой и четкость форм: подставил формулу, посчитал и все готово. все уроки по расписанию дальше прошли как будто в тумане: русский, химия, литература, география и под конец дня обществознание. звенит звонок с урока, сейшу как можно быстрее складывает свои вещи в портфель, и, поправив наушники на ушах и включив любимую песню из альбома "алисы", пошел к выходу из класса. но вдруг его остановила чужая худая и бледная рука, краем глаза сейшу замечает черные накрашенные ногти и хмыкает про себя. — да? — он смотрит на обладателя черных ногтей и таких же волос, уложенных хитроумным способом: черные кудри на одной стороне, а другая сторона головы выбрита на манер дорожного перехода, да еще и выгравирован какой-то рисунок, но сейшу не успел разобрать. индивид одет красочно: черная водолазка заправлена прямо в черные брюки со стрелками, на шее висят цацки вроде цепочек, каких-то синих бриллиантов, на тонкие ноги одеты черные длинные туфли и чулки до середины голени, как думает сейшу. в ушах сверкают золотые сережки с черными контурами, которые отливают на полуденном солнце. на глазах видна красная подводка, а шустрый розовый язык облизывает бледные персиковые губы, в следующую секунду принимая усмешливую позу в уголке рта. как только может кривляется, как только может корчит из себя клоуна. танцует на чужом терпении и слегка вспененных нервишках. какой наглый, тонкий, насмешливый танцор, акробат. змей. — просто хотел пригласить тебя покурить со мной здесь и сейчас, — неторопливо выговаривает черныш, доставая из кармана брюк пачку ярких красных мальборо и именную зажигалку с красным "коко" на боку корпуса. он достает две сигареты из пачки, протягивает вторую сейшу и зажигает сначала конец у сигареты гостя, и только потом у своей, — кстати, я коко. но для тебя, милый, могу быть кем угодно. сейшу с удивлением, смущением и непониманием смотрит на коко: зачем все это? сигареты, прозвище, заигрывающий тон, насмешливый язык в уголке губ и красное коко на корпусе зажигалки. инуи все таки не отказывается от сигареты, да и перспектива быть застуканным курящим в кабинете обществознания уже начинает как-то меркнуть на заднем фоне. перед ним стоит симпатичный мальчишка, которого знает и хочет вся школа, половина уже переспала с ним или получила то, чего желала. коко знают все и не знает никто. он - что-то вроде легенды, этакий мираж, который кажется путникам в конце долгого и изнуряющего пути, которого достигает каждый и последствия которого не вывозит никто. и сейшу сейчас стоит в трех шагах от этого миража, призрачного мальчика, вечного и бегающего, далекого ведения. он видит эти тонкие пальцы, держащие корпус сигареты, видит голубоватый дым в классе и понимает абсолютную беспомощность пожарных сигнализаторов в этой ситуации. сейшу думает, что снимается в арт хаусе балабанова в роли главного героя. — а если спалят? — вопрос виснет электрическим напряжением в воздухе и не растворяется даже в дыме сигарет. — я отмажу тебя, не волнуйся. — мы знакомы две минуты и ты уже так великодушен. — ты просто мне понравился. — отмахивается коко, пока выкидывает бычок в урну и достает из рюкзака флакон каких-то духов и жвачку, — эклипс с вишней, будешь? сейшу кивает и берет из рук великодушного коко две пластинки с вишневым вкусом, прыскает на себя три раза парфюмом и уже направляется к выходу. коко догоняет его через несколько секунд, закрывая за собой кабинет. они идут по коридору, потом сходят на лестницу, дальше в гардероб. коко кутается в тонкое вишневого цвета пальто и тут же выбегает на улицу, ущипнув сейшу за плечо. инуи на этот жест только тихо чертыхается себе под нос, пока натягивает старую папину ветровку и тонкий бордовый шарф. странное сочетание, но сейшу нравится. — пока! еще увидимся, сейшу... *** вечер проходит слишком скучно - за первый день задали порядочное количество номеров, а по общаге так вообще надо сделать сложный план до завтрашнего дня по какой-то там теме. но сейшу не жалуется, ему наоборот лучше провести несколько часов за домашкой, чем сидеть с семьей и бездельничать. ближе к 12 у него уже слипаются глаза, а вся домашка нашла свое место на страницах чистеньких и нетронутых ранее тетрадок. сейшу идет в душ, лениво чистит зубы, перед сном читает книгу по анатомии и через двадцать страниц делает закладку на странице со строением сердца. кровать встречает его прохладой тканей подушек и одеяла; он укладывает свое тело на белую простыню, накрывается с головой одеялом и, прежде чем закрыть глаза, ловит в сознании тонкий запах тех сигарет и самого коко. еще увидимся, коко...