Как я стал вдовой барона-извращенца и соблазнил короля варваров

***

Если бы я знал, что после перерождения вновь стану чьей-то игрушкой, покончил бы с собой в тот же миг, как вспомнил прошлую жизнь. …впрочем, тогда во всё это дерьмо вляпалась бы сестра. . . . — Потерпи, мой хороший… тебе же не больно? «Отвали, старый хер!» Мои руки связаны, яйца сдавили железные тиски, а на голый живот капает раскалённый воск, всё больше приближаясь к натянутому верёвкой члену — разве есть ещё варианты, кроме как терпеть?! «Тс-с! Ай-ай-ай…» Как же хочется отвлечься, вспомнить хоть что-то хорошее, но, говоря по правде, получается плохо: мысли сами собой возвращаются к сестре, вместо которой я тут отдуваюсь. С одной стороны, хорошо, что Тоне не пришлось столкнуться с подобными унижениями… А с другой — разве нормально, что с ними столкнулся я? В этой жизни всё даже хуже, чем в прошлой! Я был единственным ребёнком, так что вырос довольно избалованным, не привыкшим идти на уступки и, уж тем более, жертвовать собой, а когда попал в неприятности — не нашлось никого, кто бы попробовал меня спасти. Так почему же у такого эгоиста-неудачника вдруг случился приступ героизма? Почему я решил пожертвовать собой? . . . …мне было двенадцать, когда воспоминания начали возвращаться. И Тоне столько же, ведь мы близнецы, хоть и не полные копии друг друга. Думаю, я успел достаточно к ней привязаться за прожитые под одной крышей годы, а разом умственно повзрослев на десяток лет — ещё и перестал слишком остро реагировать на невинные шалости маленькой девочки, ведь ей и так не очень-то сладко жилось. В общем, я возомнил себя старшим братом и заботливым сыном, трепетно относящимся к семье — совсем как тот, другой Аякс… Аякс из игры, которой я увлёкся незадолго до своей скоропостижной кончины. Честно говоря, мы с ним и в прошлой жизни были очень похожи, но лишь внешне, а в этой меня и зовут точно так же… и мир кажется схожим. Как если бы кто-то взял имена и факты из игры, ссыпал их в коробку, перемешал и высыпал обратно. Знакомого много, а толку ноль. Например, тот Аякс жил в королевстве «Снежная», а «Тейват» был названием материка, а не империи, где переродился я. Да и семья его точно не держала трактир в захудалом городе-крепости под управлением ублюдка-борона, чьи извращения мне теперь приходится терпеть… Эх, в моём возрасте Аякс уже успел смотаться в Бездну и обратно, и стать «Чайльдом Тартальей», одним из сильнейших воинов в своём королевстве. Я же до недавнего времени всё ещё чистил лошадей и таскал ящики с элем, лишь мечтая наконец-то скопить деньги на достойную экипировку, пройти экзамен и вступить в гарнизон. И совсем не был готов отправиться под венец в женском платье. …как назло, тот зимний день выдался не таким уж плохим: хоть и слякотным, но к вечеру грязь подморозило и благодаря морозцу дикая смесь дешёвого пойла, мочи и застарелого пота почти не чувствовалась, как и вонь навоза из лошадиного стойла. В трактире становилось всё более многолюдно, мама уже отправила Тоню на кухню, чтобы молодая девчонка не мозолила залитые элем глаза, а отец встал за стойку — бармен и вышибала, он с одинаково непроницаемым лицом обслуживал завсегдатаев и выпроваживал тех, кто упивался до потери чувства социальной ответственности. Я тоже ему иногда помогал, если, конечно, буянить не начинали солдаты из гарнизона — тут уж отец сам разбирался. Но в тот роковой вечер к нам заявился барон. Не герцог, не маркиз, не граф и даже не виконт… Именно барону Хильтсштейну император доверил управление одной из пограничных крепостей — и здесь старик стал и богом, и демоном, и царём. Как-то Тоня призналась, что мечтает встретить богатого аристократа, который увезёт её в свой замок и сделает настоящей леди, однако даже в самом страшном сне она не решилась бы куда-то отправиться с бароном Хильтсштейном, уже сведшим в могилу больше ста женщин. Сколько себя помню, стоит людям завидеть его карету, как все спешно прячут дочерей и жён, ибо барона не смущают ни возраст, ни семейное положение тех, из-за кого у него оживает в штанах. Единственное, на кого барон оглядывается — местный храм. И потому исправно женится на всех, кого забирает. Конечно, прелюбодеяние не считается таким уже великим грехом по сравнению, например, с мужеложством… однако у барона до сих пор не родилось ни одного законного наследника, и храм то и дело грозится отправить в столицу запрос на нового наместника, ибо старый вот-вот отдаст концы, а управлять приграничной крепостью всё-таки надо. В общем… Если обычных мудаков, по пьяни попутавших Тоню с трактирной девкой, мы с отцом ещё могли отмудохать, то с Его Благородием дела обстояли иначе. Я посыпал двор песком, когда услышал характерный стук копыт и скрип колёс — в крепости вообще мало кто может позволить себе рассекать в каретах, да и такие к нам обычно не заезжают. Но эта убийственно скрипела, так что ещё даже не увидев её, я сразу понял, что сейчас будет: — Эй, холоп! Быстро позови кузнеца! Человеку из двадцать первого века подобное обращение покорёжило бы слух, но со дня возвращения воспоминаний уже прошло пять лет, так что в голове моей успело всё устаканиться — я без тени стыда подбежал к влетевшему во двор всаднику: — Господин, у нас нет кузнеца! Но если вы отправитесь чуть выше по улице… Меня стегнули кнутом. Тем самым, которым этот мудак подгонял коня, спеша опередить карету и подготовиться к её прибытию. И судя по его спешке, карета та отнюдь не пуста… — Тогда бегом! Чтобы через секунду кузнец был здесь! Карета уже повернула к нашему двору, и медлить показалось не в моих интересах: чем быстрее починят треснувшее колесо — тем скорее её пассажир уберётся отсюда. Я рванул так, что едва не стёр подмётки сапог. Но кузнец оказался слишком занят, чтобы сразу вникнуть в ситуацию. А когда я схватил его за грудки, пытаясь как можно доходчивее объяснить, что лучше бы поспешить — и вовсе отбросил, словно щенка: — Кто?! Сам барон?! В ваш захудалый трактир?! — Да говорю же! Колесо у кареты почти развалилось!!! Мне было не обидно. Степан ковал подковы, когда я ещё пешком под стол ходил, и не раз заглядывал к нам. Естественно, он мгновенно понял, чем ничем хорошим визит барона не кончится — но почему-то продолжал медлить, почёсывать бороду и изображать крайнюю степень задумчивости. Вообще, эта груда мышц никогда не отличалась особой расторопностью. Так что мне пришлось пойти на крайнюю меру: выхватить остывающую в бочке с водой заготовку меча и направить на глухого кота, прикорнувшего на поленнице. — Моя мать и сестра в любой момент могут попасть на глаза тому ублюдку! — Ирод, — оскалился Степан. Но наконец-то отбросил молот и поплёлся к ящику с инструментами. «…сколько уже прошло времени? Около получаса?» Подгоняя Степана на обратном пути, я прокручивал в голове два варианта: либо барон решил скоротать ожидание в трактире — и тогда его жертвой, возможно, уже стала моя мать, хоть и выглядящая старше своего возраста, но ещё довольно привлекательная женщина… либо же Его Вшивое Благородие всё-таки побрезговал выходить из кареты — и тогда всё обойдётся. Но когда мы с запыхавшимся кузнецом добежали до ворот, то первым делом услышали женский плач: моя мать безутешно рыдала, прикрыв своим телом отца, лежащего в уже замерзающей кровавой луже. Пара рыцарей держали направленными на её спину и затылок мечи, остальные же лениво прогуливались у кареты, стирая кровь с железных перчаток. Сначала я мало что понял. Но когда плач матери немного затих и стали слышны сдавленные вопли, доносящиеся из конюшни… Уж не знаю, какого дьявола барона туда понесло: может, отлить, может, полюбоваться чужими кобылами… но моя сестра явно выбрала неподходящее время, чтобы сменить лошадям воду в корытах. И хотя Тоня кричала и молила о пощаде, шестеро рыцарей — стражей мира и порядка — лишь настороженно поглядывали в сторону высыпавших из трактира мужчин. Однако те ещё не успели сильно набраться, а потому рассчитывать, что кто-то по пьяни возомнит себя бессмертным, не приходилось… Даже несколько солдат из гарнизона, в детстве таскавших нам с Тоней вырезанных из дерева лошадей и прочие игрушки, только сжимали кулаки и отворачивали лица. — Ты, что ль, кузнец? Чего застыл?! Чини колесо! Я смутно помню, как к Степану подошёл один из рыцарей и нервно направил на него меч. В тот момент моя сестра особенно отчаянно закричала… …а потом резко наступила тишина. И всё застыло перед моими глазами. Я видел лишь меч. За который, не раздумывая ухватился, неожиданно легко выдернув из стального кулака. И даже как-то сумел добежать до конюшни, сначала рванув по прямой, а когда охрана бросилась наперерез — крутанулся на пятке, как если бы вёл мяч и обходил защиту… моё тело двигалось само, я ни о чём не думал, лишь пытался не выронить меч и добраться-таки до ублюдка. Только вот рыцарей оказалось больше шести: ещё двое стояли на страже внутри и мгновенно скрутили меня за порогом. Кулак в железной перчатке способен выбить дух из кого угодно, что уж говорить про семнадцатилетнего парня? Но я почему-то не потерял сознание и, упав, чувствовал каждый пинок жёстких сапог: по голове, по животу и по рукам и ногам, пытающимся их защитить… хорошо, что эти рыцари поленились облачаться в полных доспехах, иначе бы я там и помер. А так — лишь кряхтел и стонал, сквозь заливающую кровь глаза смутно видя скорчившуюся в пустом стойле фигурку сестры… кажется, платье на ней было порвано, лицо покраснело и распухло, но панталоны пока оставались на месте. — Какой живучий молодой человек. Внезапно раздавшийся голос, больше похожий на скрип несмазанного колеса, заставил рыцарей остановиться. Но тело моё продолжало содрогаться, сердце неистово билось, а лёгкие разрывались от нехватки воздуха. Когда же я наконец заставил себя сделать вдох — ребра и живот пронзила такая резкая боль, что с губ сорвался жалкий стон. Выходит, прав был отец, когда говорил, что мне рано ещё вступать в гарнизон… Ещё ни разу в этой жизни я не чувствовал себя настолько жалким. Даже друзья отца, соглашавшиеся потренировать меня, а на деле — отбить желание становиться солдатом, никогда так не усердствовали. В ушах шумело, перед глазами плыло… Когда кто-то склонился и обхватил шершавыми пальцами мой подбородок, я лишь послушно поднял голову и прищурился, пытаясь рассмотреть этого «кого-то» в ответ. Однако глаза мои странным образом никак не могли уловить цельную картинку, лишь какие-то части вроде сморщенного рта, крючковатого носа или выбившихся из-под берета седых волос. Шершавый палец оттянул мне губу, видимо, чтобы обнажить зубы и дёсны, погладил по щеке, приподнял веки… и всё это — в полном молчании. Которое, впрочем, внезапно нарушил грубый голос: — Господин барон, мы и так уже наделали много шума. Вы же знаете, что народ продолжает тайно отправлять жалобы в столицу. Мы не можем отлавливать все. Палец на моём лице дрогнул, но барон не вспылил, а лишь небрежно выдохнул: — Повесьте всех недовольных. — Тогда в вашей крепости не останется людей. — Пф… жалкие оправдание неудачников. — Эти жалкие неудачники, ваше благородие, уже пресекли не одно покушение на вашу жизнь. Может, не будете добавлять нам лишней работы? И просто заберёте девку с собой? Или хотите продолжить представление перед публикой? Знаете, снаружи уже собралось немало людей, в том числе и тех, кто охраняет стены этой крепости. — Тц… и за что я вам только плачу? Я совсем не ожидал, что мой подбородок отпустят так внезапно, что голова упадёт прямо на мёрзлую землю, присыпанную лишь тонким слоем соломы. Вышло болезненно. Но помогло немного прийти в себя. — Забираем девку, ваше благородие? — …не… не трогайте её… Сначала я удивился, услышав этот сдавленный умоляющий голос, и лишь потом понял, что он принадлежит мне. В ответ не раздалось ни звука. Лишь громче стал стук молотка во дворе. Лишь приподнявшись и вытерев залившую глаза кровь, я наконец увидел стоящих надо мною людей. — Предлагаешь себя вместо неё? — вдруг поинтересовался скрипучим голосом худощавый старик в расшитом золотом сюртуке. — Какой самонадеянный молодой человек… Не помню точно, но, наверное, я кивнул. А, может, меня схватили под руки и подняли ещё до того, как я успел это сделать. — Прибыла карета из замка, господин, — сообщил грубый голос. Потом скрипнула дверь, и меня вытащили наружу.