Куколка

      Передо мной снова безвкусная овсянка и несладкий чай. Каждое утро одно и тоже. Я уже привык, но сегодня я не могу съесть и ложки. Сижу, ковыряю густое месиво, размазывая по тарелке.       - В чем дело, Ричард? - Спрашивает мама. Она входит в столовую, надевая серьги. Она как всегда одета сногсшибательно. Новое черное платье подчеркивает ее фигуру. Да, талия не осиная, но для женщины ее возраста, такая талия как у нее - небывалое чудо. На ногах замшевые сапожки на высоком каблуке, тоже черные. На груди приколота брошь с настоящим камнем. - Ты еще не поел? Нам надо еще многое успеть.       Сегодня день обещает быть трудным. Лето кончается, а мама недавно ошарашила меня новостью - я буду учиться в новой школе. Поэтому сегодняшний день будет посвящен не только моим обычным процедурам, но и какому-то смотру, на котором должны будут решить, принимать ли меня или нет.       Сколько бы я не допытывался у мамы, что это за учебное заведение и почему я должен менять свою обычную школу на какую-то другую, ответов я так и не получил. Мама лишь сказала, что это особенная школа для особенных детей.       - Мне не нравится каша. - Отвечаю я, с грустью стряхивая с ложки клейкую массу.       - Ты всегда ее ел, а сегодня она тебе не нравится? - Мама удивленно смотрит на меня, а потом ее глаза становятся взволнованными. - Ты не заболел?       - Нет, просто каша безвкусная.       - А какая она должна быть?       - Сладкая.       Лицо мамы снова меняется. На нем появляются сердитые морщинки. Они всегда образуются между ее бровей и под нижней губой, когда она злиться или очень недовольна.       - Где же ты пробовал сладкую кашу? - Спрашивает она с нажимом, но голоса не поднимает.       - У Эрика. - Отвечаю я тихо, понимая, что сдал друга, а также лишил себя возможности снова поесть той вкусной овсянки у него. Но врать матери я никак не мог. Это было неприемлемо.       - Ох, зря я позволила тебе остаться у него на ночь. Тебе нельзя сладкого. У тебя особая диета. Я думала, что ты уже достаточно взрослый, чтобы помнить о таких вещах. - Мама разочаровано качает головой. Она не кричит, не наказывает меня, но мне все равно становится очень неприятно.       - Мамочка, прости. - Извиняюсь я. Я подхожу к ней и беру ее за руку, сжимаю ее ладонь. - Я больше не ел ничего, что мне нельзя. Только сладкую кашу. Честное слово.       Мама смотрит на меня, внимательно разглядывает мое лицо. Оно гладкое, чистое, я это знаю. Я смотрел сегодня в зеркало утром, пытаясь выискать хоть одно красное пятнышко аллергии. Для моего возраста у меня вообще была идеальная кожа. Ни одного подросткового угорька или прыщечка.        Я отпускаю мамину ладонь и протягиваю перед ней руки внутренней стороной вверх. Она переводит взгляд на них и осматривает внимательно мои кисти и предплечья. Все такая же идеальная гладкая, белоснежная кожа.       - Видишь, ничего нет. - Говорю я и вижу, как мама успокаивается.       - Ладно, раз ты говоришь, что ничего другого не ел.. - Мама переводит взгляд на листок с диетой. Он висит, приклеенный к стенке у входа в столовую, такой же висит и на кухне и у моей комнаты. Она внимательно его изучает, что-то подсчитывает про себя, потом произносит. - Ничего, даже хорошо, что ты съел немного сахара, в небольшом количестве это полезно.       Я возвращаюсь на свое место за столом. После того, как я попробовал сладкую овсянку, от этой немного подташнивает, но я понимаю, что другого мне не дадут, а до следующего приема пищи еще надо дожить. Я с неохотой запихиваю в себя этот клей и заливаю его чаем, хоть он-то не безвкусный, хоть и не сладкий и немного горчит.       После завтрака начались мои обычные ежедневные процедуры. Я принимаю душ, Альфред, наш дворецкий, помогает мне намазаться специальным кремом. Что это за крем я не знаю, но мама говорит, что он для ухода за кожей и благодаря нему, как раз, она остается чистой и без изъянов. После крема, он помогает мне натереться лосьоном и еще какой-то косметической ерундой, в которой я ничего не понимаю. После этого я чищу зубы, полощу рот. Своими зубами я горжусь. Ровные, беленькие и не единого кариеса за все мои пятнадцать лет.       Волосы мне тоже помогает уложить Альфред. Он мастер на все руки, нет ничего, чтобы он не мог, но основная его работа - приглядывать за мной. Мамы часто нет дома. Она пропадает на каких-то деловых встречах, собраниях, в общем, по работе, поэтому ко мне приставили Альфреда. Он следит за моим режимом, рационом, здоровьем, возит меня везде, куда мне надо и помогает с тем, чего я не могу сделать сам.       Я переодеваюсь в чистенький костюм. Конечно, обычно я одевался не как минибизнесмен, но сегодня требовали обстоятельства. Я должен был предстать перед дирекцией новой школы и произвести на нее впечатление.       Когда я спустился к выходу, мама уже ждала меня.       - Ах. Ты выглядишь просто прелестно. Просто маленькая куколка. - Вздыхает она. - Ты намазался солнцезащитным кремом?       - Нет. - Мотаю я головой.       Мама снова хмурит брови, но ничего не говорит, достает из шкафчика тюбик и принимается мазать мне лицо, шею и руки. Без солнцезащитного крема на улицу выходить мне запрещалось. Мама говорит, что загар может способствовать появлению рака кожи, а у блондинов, каковым я и являюсь, еще и повышен шанс получить солнечный удар. Поэтому мое тело тщательно пряталось от солнца под кремом, одеждой или зонтом.       - Не забудь надеть перчатки. - Говорит мама, убирая крем на место. - Ты не должен поранить рук.       И это тоже была обязательная часть моей жизни - перчатки. Тонкие летом, теплые зимой. Они защищали мои идеальные руки от любых мозолей, мелких ссадин, укусов, мороза и всего прочего.        И так было всю мою жизнь. Постоянные диеты, различные процедуры для моей кожи и волос. Вечные проверки врачами, постоянно отслеживающими мое здоровье, хотя страшнее ветрянки у меня ничего не было. А также запреты. Множество запретов и ограничений. Нельзя делать то, что может травмировать, нельзя есть сладкое, нельзя жареное, нельзя гулять долго, нельзя купаться в речке, нельзя сидеть допоздна. И много еще чего нельзя, когда другим это было можно.       Наша машина останавливается перед огромными воротами, спустя несколько часов поездки. Эта школа находится так далеко от дома. И что, мне придется каждый день сюда ездить и обратно?       Альфред выходит из машины, звонит в звонок на воротах. Я пользуюсь остановкой и рассматриваю окрестности. Территория моей новой альма матер отлично просматривается из моего окна.       За высокими чугунными воротами с пиками на концах прутьев и витиеватым узором из листьев и цветов проглядывает небольшая лужайка. Ее пересекает подъездная дорожка. А в центре возвышается огромное здание в викторианском стиле. Совершенно не выглядит оно, как обычная школа. Оно похоже скорее на особняк какого-то богача. Неужели здесь помещаются все школьные кабинеты, и тысячи детей?       Я хочу расспросить маму, но не успеваю. Дверь машины отворяется и в нее заглядывает Альфред.       - Простите мадам, за ворота на машине нельзя. Мистер Гудман приносит свои извинения за неудобства, он выйдет встретить Вас.       - Хорошо. Спасибо, Альфред.       Дворецкий обходит машину, открывает дверь для мамы, потом и для меня. Я вылезаю и с удовольствием потягиваюсь, наслаждаясь свежестью августовской погоды и легкостью загородного воздуха.       Мы определенно находимся далеко за городом. Вокруг, сколько хватает глаз не видно ни одной крыши, ни единой трубы. Только леса, поля, холмы и дорога.       Я замечаю, как по дорожке от особняка к нам важно вышагивает молодой господин. На вид ему лет тридцать. Одет во фрак, на голове цилиндр, в руках трость. Совершенно не похож на директора.       Ворота перед ним растворяются и он выходит из них величественно. Сразу видно, знает себе цену. Он галантно кланяется мне и моей маме, сняв головной убор, выпрямившись, возвращает его на место и улыбается нам теплой улыбкой.       Но мне этот джентельмен доверия не внушает. Я чувствую в нем что-то не то, но определить что именно не могу.       - Я мистер Гудман. Добро пожаловать в поместье "Кукольный домик". - Говорит он. Потом добавляет, делая рукой приглашающий жест. - Прошу за мной. Поговорим в кабинете.       Он первым проходит в ворота, и шагает по дорожке. Мы с мамой следуем за ним. С каждым шагом меня одолевает неопределенный страх. Отчего-то все больше сосет под ложечкой. Я чувствую, что что-то не так. Всему этому я не верю.       Здесь как-то чересчур тихо. Нет привычного школьного шума. Но это ладно. Я успокаиваю себя тем, что сейчас лето и детей еще нет. Но даже птиц не слышно. А может мне это кажется.       Мистер Гудман отворяет массивную дубовую дверь и первым проходит в просторный холл. Мама следует за ним, я задерживаюсь на пороге, неуверенно перетаптываясь.       - Заходи, дружок, не бойся. - Обращается ко мне мистер Гудман, и я прохожу в особняк. Дверь за моей спиной закрывается глухо хлопнув.       Я оглядываюсь. Холл просторный, пол выложен темным паркетом, покрыт ковром. Стены оклеены бардовыми обоями. В золотых рамах висят портреты неизвестных мне людей. На второй этаж ведет лестница с резными перилами.       Я замечаю, что одна из дверей на этаже приоткрыта и заглядываю в соседнюю комнату. Это оказывается столовая. В ее центре расположен длинный дубовый стол. Вокруг я насчитал пятнадцать стульев. Может это столовая для преподавателей, думается мне.       - Ричард! - Окликает меня мама. Она уже поднимается за мистером Гудманом по лестнице на второй этаж. Я спешу за ними.       Наверху все тот же паркетный пол, все те же красные обои, только портреты другие. Да вместо огромной люстры, как в холле, коридор второго этажа освещают светильники в виде канделябров, висящих на стенах между множеством дверей. Одна, две... я насчитываю одиннадцать.       Мистер Гудман приглашает нас в ту, что в торце коридора, против лестницы. Это оказывается его кабинет. Вдоль стен дубовые шкафы, набитые книгами, в центре массивный стол из красного дерева. Он практически пустой. На нем лежит только папка, видимо там мои документы.       Мистер Гудман садится в кресло, вальяжно закидывает ногу на ногу, облокачивается на спинку. Трость прислоняет к столу. Руки кладет на подлокотники.       - Прошу, присаживайтесь.       Мама садится на стул напротив стола. Я медлю. Меня не отпускает чувство тревоги. Но все же я сажусь, так как замечаю проскользнувшее раздражение в глазах мистера Гудмана. Он не такой добряк каким хочет казаться.       Директор пристально смотрит на меня, оценивает. Лицо его стало серьезным и уже не выражает того радушия, с которым он выходил к нам на встречу.       - Так вы говорите, мальчик полностью здоров? - Спрашивает он у мамы, но смотреть продолжает на меня.       - Абсолютно. Последние обследования мы прошли в начале августа. - Отвечает мама.       - Вижу, для своих лет у него замечательная кожа. Вы хорошо постарались. - Говорит мистер Гудман, чуть подаваясь вперед, ближе рассматривая меня. Мне его замечание кажется странным, неуместным. Какое дело школьному директору до моей кожи. - Сколько вы говорите ему? Пятнадцать? Слишком молод.       - Ему будет шестнадцать в ноябре.       - Хмм. - Гудман о чем-то думает. А я не могу понять, какая разница, сколько мне лет. Я перехожу в следующий класс, не пропуская, значит должен справится с программой. Да и вообще, не возраст определяет умственные способности. В итоге директор наконец кивает. - Ладно, раз так, его можно взять. Но сначала, нужно провести осмотр. Раздевайся.       - Какой еще осмотр? - Удивляюсь я. - Что, прямо здесь?       - Обычный осмотр, я должен убедиться, что все в порядке. И да, прямо здесь, не волнуйся, тут все свои. Мама может отвернуться, если стесняешься.       Я действительно стесняюсь. Но больше не матери, а его! Он не врач, он - директор. Какого черта он будет на меня смотреть!       - Ты слышал, сынок? - Мама ведет себя как ни в чем не бывало. Да что же это такое? Что за странная школа, в которой такие порядки? Я уже понял, что это школа интернат. Здесь я буду жить с другими ребятами. Но неужели во всех частных школах осмотры проводит директор?       Делать нечего. Я стянул перчатки, убрал их в карман пиджака, который тоже снял, расстегнул рубашку, оголяя перед директором свое бледное, худое, ребяческое тело. Все повесил на спинку стула.       - И штаны с бельем снимай. - Командует мистер Гудман. - Я должен все осмотреть.       - Ч-ч... - Слова застряли у меня в горле. Я стою и в недоумении перевожу взгляд с Гудмана на маму и обратно. Мамино лицо ни на каплю не поменялось. Все такое же спокойное, выражающее заботу и немного волнения, но ни какого удивления.       - Снимай. - Повторяет Гудман. В его голосе слышится раздражение. - Ты слышишь? Или мне самому это сделать?       Я прикидываю и решаю, что лучше разденусь сам. Мне жутко неловко. Я расстегиваю ремень и ширинку, снимаю штаны вместе с нижним бельем. Вешаю их туда же, куда рубашку и пиджак. Снимаю носки, потому что голышом и в одних носках стоять еще более странно и даже как-то более не прилично, чем просто голым, и запихиваю их в ботинки.       И вот я совершенно обнаженный стою посреди кабинета, неловко переминаясь с ноги на ногу и не знаю куда деть глаза. Я ощущаю пристальный взгляд мистера Гудмана каждым сантиметром своего тела. Он смотрит внимательно, разглядывает.       Я слышу как отодвигается кресло. Он поднялся из-за стола и подошел ко мне. Обошел меня, встал сзади. Я не двигаюсь, руки держу впереди, прикрывая пах. Я чувствую как рука Гудмана тянется ко мне, а потом ощущаю прикосновение его теплых тонких пальцев к своей шее. Он ведет рукой вниз по позвоночнику. Меня пронизывает странное чувство, я выгибаюсь под его прикосновениями. Чувствую, как рука сворачивает к тазовой косточке, вторая рука ложиться на другую. Большими пальцами он легонько надавливает мне на ямочки Венеры, отчего я вздрагиваю. Его руки спускаются ниже по моим бедрам, ощупывают колени и икры.       - У него очень гладкая кожа на ногах. - Замечает он. - Вы удаляете волоски?       - Да. - Отвечает мама.       Странно, что его озаботил этот вопрос. А разве не все так делают?       Мистер Гудман снова обошел меня и встал передо мной. Рукой взял меня за подбородок и поднял мое лицо заставляя смотреть себе в глаза. Он был выше меня на две головы.       - Какой у него рост?       - Метр шестьдесят семь. - Отвечает мама.       - Сойдет.       Я перестаю что-либо понимать. Зачем все это. Может в школе спортивный уклон? Но для какого спорта нужны такеи худые и низкие парни, как я. Ну, я могу быть либеро в волейболе.       Мистер Гудман кладет руки мне на плечи, ощупывает мои ключицы, спускается на грудь, проводит ладонями по ребрам. Мне становится щекотно и я невольно прыскаю, отчего мне еще более неловко из-за этой абсурдности. Но Гудман не обращает на это внимание, он продолжает движение вниз. Касается моего живота, чуть надавливает. Берется за мои запястья и разводит руки в стороны. Теперь ему виден мой член.       Мне ужасно неловко. Он смотрит туда. Незнакомый мне человек. Зачем? Благо длится это не долго.       - Одевайся. - Бросает он и развернувшись к столу, возвращается на свое место.       Я поспешно натягиваю на себя свои вещи, возвращаясь в комфорт закрытости своего тела. Пока я одеваюсь, мама с директором о чем-то говорят. Сначала я особо не прислушиваюсь, но что-то насторожило меня в их диалоге.       - Тело у него действительно отличное. Руки и ноги такие гладкие. Правда, все же чуток высоковат, но это особо роли не играет. - Говорит Гудман.       - Значит, вы его берете? - Спрашивает мама.       - Да. Пятьсот тысяч футов сейчас и тридцать процентов от дохода после. Деньги поступят на Ваш счет. Вот договор, Ваши подписи требуются здесь... и здесь. С Вами приятно иметь дело.       - Мама? - Я стою, сжимая в руках пиджак, который так и не успел надеть. Я смотрю на эту женщину, которую назвал матерью по привычке, но таковой она для меня отныне не является. Я не дурак, я все правильно понял, она продала меня только что. Куда? Кому? Зачем?       Столько вопросов и вряд ли я получу ответы на них прямо сейчас. Да и не они волнуют меня на данный момент. Больше всего мне больно от предательства столь близкого человека. Она отдала меня! Продала! Как какую-то вещь.       - Благодарю. - Мама поднимается и жмет руку мистеру Гудману, не обращая на меня ни малейшего внимания. Она разворачивается, идет к выходу, Гудман провожает ее. Я остаюсь в его кабинете, не в силах сдвинуться с места. Мои руки дрожат, ноги стали ватными. В груди нестерпимо болит, сжимает, тянет.       Я слышу как скрипит, открываясь, входная дверь. Откуда-то во мне находятся силы, я срываюсь с места, вылетаю из кабинета, несусь по коридору, мчусь по лестнице вниз, пересекаю холл, а дверь с глухим хлопком закрывается перед моим носом. Я замираю перед ней.       Мистер Гудман подходит ко мне. Теперь он выглядит совсем иначе. Я боюсь этого человека. От былой приветливости не осталось и следа. От него веет холодом. Он смотрит на меня как на товар, ледяными, цвета стали глазами. Он кладет свою руку мне на плечо. Она кажется мне тяжелой, как кирпич, как камень, привязанный к моей шее и тянущий меня на дно. Я не смотрю на директора, я смотрю в окно на маму... нет, на ту женщину, которой я доверял, которая растила меня, которая была со мной столь нежна, так заботлива. Вот для чего она делала это все. Чтобы я вырос идеальным, чтобы меня можно было продать.       Она подошла к машине. Альфред услужливо открыл ей дверь и закрыл ее, когда ноги скрылись в салоне. Знал ли Альфред о том, для чего меня ростят в той семье? Был ли он тоже предателем? Я этого знать не хочу. Еще одного потрясения я не перенесу.       Я почувствовал, как по щекам пробежала капля, оставляя влажный след. Она повисла у меня на подбородке, затем сорвалась вниз. За ней побежала еще одна и еще. Слезы друг за дружкой бежали по моим щекам и падали с подбородка разбиваясь об пол. И мне хочется сейчас разбиться.       Сырость неприятно ощущается на лице, но утереть ее я не могу. Конечности не слушаются меня. Чудо, что я на ногах стою, хотя уже чувствую, что они вот-вот подогнутся.       Я ощутил, как мистер Гудман сжимает мое плечо и немного тянет, отворачивая меня от двери. Я подчиняюсь манипуляциям его рук, словно марионетка, следую за ним.       - Теперь ты принадлежишь мне, Ричард. - Говорит Гудман. Его голос холоден и властен. Он уже не притворяется добрым другом, чтобы заманить глупого ребенка к себе в ловушку. - Я отведу тебя в твою комнату, там ты познакомишься со своим соседом, он покажет тебе все остальное и расскажет о правилах. Если ты понял, отвечай "да, мистер Гудман".       - Да, мистер Гудман. - На автомате повторяю я. Сейчас я просто хочу остаться один, или по крайней мере просто посидеть где-нибудь, чтобы со мной никто не разговаривал и не прикасался ко мне. Меня оставил самый близкий и родной мне человек, при чем так жестоко обманув и даже не попытавшись притворяться до конца. Она скинула маску, как только получила деньги не заботясь о моих чувствах. Больше в этой жизни меня ничего не волнует. Теперь я просто последую за этим человеком, так как идти мне больше некуда, а умирать страшно.