высший смысл бытия

Острые зубы вгрызаются в кожу на бледных ключицах, которые он давно привык скрывать от окружающих под белоснежными рубашками. Глубокие глаза напротив переливаются в лунном свете темной комнаты, в них плещется чистый ужас и ад. Он — дьявол во плоти, а, если присмотреться, в его зрачках — настоящая огненная геенна, которая пожирает всё, чего коснётся, взгляд обволакивает, заковывает в прутья и не даёт даже вздохнуть. Его поцелуи всегда настолько грубые, что чувствуется привкус крови. Он натягивает волосы так, что шея затекает и болит, а скальп скоро треснет. Он не отступает, даже когда чувствует сопротивление и слышит бесконечные просьбы. И не нужно. В такие моменты Адам всегда вспоминает, каким Тадаши был ребёнком. Искренняя и чистая улыбка, нежный слегка прищуренный взгляд, светлая кожа, настолько тонкая, будто слегка надавишь — и разорвётся как лист бумаги. Какой обман. Зеленое пламя сверкает во мраке комнаты, когда когтистая рука с вожделением ведёт вдоль изящной спины, оставляя рубиновые кровоточащие порезы. Он демон, зверь. Он не умеет любить по-другому. Он толкается в тело Адама с каким-то неудержимым животным темпом, но за столько лет Шиндо привык. Грубые фрикции, жестокие поцелуи, жар, от которого некуда деться, когда они сливаются кожа к коже. Никто не смог бы прожить рядом с Тадаши и дня, Айноске же может похвастаться не одним десятком лет. Возможно, со стороны кажется, что он, господин Айноске, — кошмарный и жестокий человек, верно? И бедный Тадаши страдает от его надменности, прислуживая тому день за днём. Но вот вам секрет — если кто из них и является зверем, так это точно не Адам. Тадаши вжимает его в кровать настолько сильно, что можно услышать хруст позвонков. Он забрасывает себе за спину стройные, но сильные ноги Айноске и входит в него так глубоко, что у мужчины спирает дыхание в легких, а мышцы сжимаются до боли, и ему нравится эта агония. Белоснежная, тонкая ладонь смыкается на трахее, и этот взгляд, когда он душит Адама — самое страшное и одновременно прекрасное, что Шиндо когда-либо видел в своей жизни. Его улыбка, теперь уже оскал, его тихий шёпот, опаляющий ухо: — Вы такой сладкий, господин Айноске. Как же я хочу вас съесть. Адам знает, это не просто слова. О, Тадаши мог бы, и это пугает и завораживает одновременно. Это азарт, накаляющий кровь до кипения. Каждое движение Тадаши приносит разрывающую боль вперемешку с каким-то безумным необъяснимым удовольствием. Рёбра Айноске покрыты синяками от нажима пальцев, ссадинами от острых как бритва когтей, которые не вяжутся с лаской, когда Тадаши гладит шрам на его предплечье — след одной из ночей, когда клыки впились в кожу настолько, что вырвали из неё кусок. Врач, зашивающий рану, задавал слишком много вопросов, зато на следующий вечер их ждал невероятно вкусный и изысканный ужин. Приятное воспоминание. Тадаши впитывает боль Айноске, как губка, а на его губах в приглушённым свете блестят капли багряной крови. Черт, даже не почувствовал. Темп Тадаши становится чаще, а Адам слышит свой крик словно со стороны. Казалось, он не мог бы кричать так громко, его связки уже на пределе и вот-вот разорвутся как перетянутая струна, но он наслаждается этим. И Тадаши тоже. Хотя завтра Айноске придётся взять выходной на работе от дикой боли во всем теле, но иногда приходится чем-то жертвовать. Адам задыхается, потому что хватка тонких пальцев на шее усиливается с каждой секундой, зрачки закатываются, он хватает воздух, вот-вот задохнётся, но терпит. Знает, что Тадаши отпустит в самый нужный момент и никогда не причинит вреда больше, чем Адам смог бы вынести. Его зверь, его возлюбленная игрушка. Бывает только, что Адам сомневается — кто ещё чей. В спальне темно, только местами горят свечи и луна пробивается через высокие окна. Резкий порыв ветра раздувает шторы, и Адам чувствует запах приближающегося дождя вперемешку с ароматом их тел. Где-то вдали гремит гром, Тадаши с ним заодно, когда, почти разрывая Айноске, кончает внутрь и, опираясь на руки по обе стороны от его головы, наклоняется, чтобы поцеловать. Так тягуче и сладко, с привкусом металла на языках — попытка извиниться. Кошмарный, ужасный, непослушный пёс. Айноске каждый раз запрещает ему делать это, но Тадаши плевать хотел. Нужно наказать, думает Адам, будто бы в силах удержать на демоне поводок, но сначала… — Как насчёт ужина, господин Айноске? Тадаши возвращается в своё спокойное состояние слишком быстро, даже пугающе. Исчезают горящие глаза, черные когти, острые клыки и пугающие до самой сути рога. Адам не замечает, как он успевает надеть костюм и стоит в дверях комнаты, смотря на него своими непроницаемыми холодными зелёными глазами. Адаму же одеваться ни к чему, он тут хозяин, и Тадаши ведёт его в столовую, где стол тщательно сервирован. Ладно, хороший пёс, всё же искупил вину. В бокале плещется красное сухое, на столе — бордовая скатерть, застаренные подсвечники, белоснежные тарелки, расставленные для двоих, и клош. Айноске знает, его ожидает чудесное сочное мясо. — Чье на этот раз? Спрашивает Адам, видя идеальную золотистую корочку, когда открывает купол. Тадаши всегда умел готовить. Как хорошо, что он достался именно ему. — Угадайте, господин. — Черт, ты же знаешь, я не люблю играть в эти игры. Тадаши вытирает губы краешком салфетки, скрывая свою пакостную улыбку, и наклоняется, чтобы отрезать своему господину кусочек мяса. Ждёт, пока попробует — хочет увидеть реакцию. С первых секунд Айноске убеждается, что вкус все же невероятный, мясо слегка жестковатое, но такое, каким должно быть. — Долго с готовкой возился? — Как всегда, господин. Потратил почти целый день. Адам продолжает есть, кусочек за кусочком, и Тадаши тоже приступает к трапезе. Глоток вина, мясо, снова вино, мясо, пока Айноске не чувствует хруст на зубах, и он аккуратно достаёт маленький, твёрдый кусочек изо рта, будто от косточки. — Простите, господин Айноске, этого не должно было случиться. В тоне Тадаши паника и тревога, а в глазах — сплошное спокойствие. Гад, мог бы хоть притвориться. Адам внимательно разглядывает на свету красный осколок ногтя и понимает, что даже тут эта чертова тетушка умудрилась стать ему поперёк горла. Но Айноске улыбается, потому что этот вкус не испортит никакая мелочь, а Тадаши улыбается в ответ, поднося ко рту ещё один кусочек, потому что знает, что любимый господин всё простит. Тадаши. Его ласковый и нежный зверь. Мой зверь.