День рождения или день..?

Прошло уже больше месяца после операции Арефьевой. Всё только сейчас начало устаканиваться. Кулыгин овдовел, стал отцом-одиночкой с поддержкой тёщи. Потеря Раи стало большим ударом для всего коллектива подстанции. Никто даже представить не мог, насколько пусто станет в сердце. Рая сумела стать близким другом для многих работников, поэтому без её громкого и задорного смеха, заполняющего всё пространство, без колких шуток в сторону Вити Ушакова, без её споров и улыбок стало слишком тихо и грустно. Вся подстанция сохраняла траур на протяжении сорока дней. Костю старались всевозможно поддержать, помочь и не дать мужчине раскиснуть. Несмотря на такую большую поддержку, Костя поник. Стараясь забыться в работе, он потерял счастливое выражение лица. Ни на чьи расспросы по поводу своего самочувствия и общего состояния не отвечал по-честному, старался быть один. Но стоит отдать ему должное: работал Кулыгин как надо. Никаких ошибок из-за рассеянности у него не было, в общении с пациентами сохранял уважение и тактичность. И лишь самые близкие люди знали, что даже дома Кулыгин не мог снять маску безразличия. Сын рос без матери, поэтому мужчине приходилось отдавать всего себя ему, дабы Глеб получал хотя бы часть того, что было при Рае. Нина Михайловна держалась лишь ради Глебки. Потеря единственного ребёнка знатно потрепала её нервную систему. На фоне горя у женщины чуть не случился повторный инфаркт, но Костя вовремя оказался рядом и помог его предотвратить. Внешне Тартакова-старшая состарилась на пару лет за этот месяц. Уголки губ с тех пор ни разу искренне так и не поднялись. Глеб видел отсутствие мамы в его жизни и часто устраивал истерики, которые не могла успокоить даже Нина Михайловна. Мальчик хотел видеть маму, слышать её, чувствовать. Но, к сожалению, это было невозможно. Со временем малыш перестал надрывно кричать, понимая, что мама так и не пришла. Арефьева едва не впала в депрессию. Она была на грани, ведь потеря ребёнка по её же вине была апогеем вообще возможного для неё горя. Радовало лишь, что Рыков всё это время был рядом и именно он не позволил своей ненаглядной супруге упасть в бездонную яму её чувств, переживаний и тревог. На работе никто не узнал про уже бывшую беременность Ольги. Кулыгин был не заинтересован в распространении подобной информации, а Оля просто не хотела видеть эти сочувствующие взгляды своих подчинённых. Она понимала, что просто не вынесет каждому отвечать и что-то объяснять. Да и эти кошачьи глаза её добьют... Благо, старые методы — проверенные методы. Работа вновь помогла Оле вернуться в строй. Однако всеми был замечен тот факт, что начальница изменилась. Одни связывали это с гибелью Раи, другие молча гадали о семейных проблемах Ольги и Павла, и лишь Кулыгин знал истинную причину. После случившегося Оля и Костя по-осбенному сблизились. Он знал о её беременности, знал, что она потеряла ребёнка в попытке защитить его жену. Костя действительно был благодарен Оле за её жертву. Ведь если б не она, мог пострадать ещё и сын... Оля, несмотря на своё состояние, поддерживала контакт с Кулыгиным, старалась держать его первое время на плаву, помогала через Рыкова Нине Михайловне продуктами, мелким ремонтом; помогала сидеть с Глебкой, когда бабушке нужно было съездить куда-либо, разобраться с теми же документами. Одним словом, Оля стала близким другом семьи. И вот, ближе к концу лета всё наконец встало на круги своя: Оля полноценно восстановилась и могла работать на полную ставку, а Костя стал показывать хоть какие-то эмоции.

***

Уже в начале сентября наступило похолодание. Осень пришла ровно день в день, поэтому люди начали уже надевать плащи и ветровки. Когда Арефьева с Рыковым собирались утром на работу, у Оли завибрировал телефон. На экране высветился незнакомый номер. По старой привычке женщина взяла трубку, ведь это могло быть что-то или кто-то по работе. — Алло, да? — Добрый день! Ольга? — Доброе утро. Да, это я. Чем обязана? — Вас беспокоят из лаборатории номер два. Дело в том, что срок хранения ваших биоматериалов истёк. Если вы их не заберёте или не воспользуйтесь, мы будем вынуждены их утилизировать. Оля явно смутилась. — Что, простите? Какие ещё биоматериалы? Вы о чём? — Арефьева придавила телефон плечом к уху, заправляя постель. — Дело в том, что мы проводили проверку нашего хранилища-холодильника и нашли материалы с вашими данными. Судя по дате, они лежат здесь уже на протяжении двадцати лет. По законодательству, мы обязаны хранить материалы до десяти лет, но вы сами понимаете, у нас лаборатория при институте, поэтому если что-то кому-то не нужно, оно пойдёт на изучение юным медикам. До вашего материала очередь так и не дошла. — Подождите... Лаборатория при институте? — Оля застыла на месте, взяв телефон покрепче рукой. Её сердце что-то кольнуло — какое-то дежавю или просто воспоминание... — Что за материалы вы имеете в виду? — Здесь хранятся ваши замороженные яйцеклетки. По всей видимости, во время учебной практики на вашем примере показывали примеры заморозки клеток. — Да?.. — Да. Так и было. Тогда практика заморозки яйцеклеток была новой, поэтому многим холетось опробовать возможности, предоставленные институтом. Это было сделано даже больше в шутку со словами, что институтский холодильник бесплатный, а это — перспектива на будущее. — Вы сможете забрать их или нам можно утилизировать? — Я заберу! Только скажите... Прошло столько лет. Может что-то из этого получится? — Вы имеете в виду оплодотворение? Честно говоря, шансы невелики. Но заморозка была сделана как надо, поэтому процент малюсенький есть. Хотя я не знаю ни единого случая удачного ЭКО спустя 20 лет. — Ладно, я поняла. Я заеду после работы. Вы вечером работаете? — Кто звонил? Что забрать? — Рыков не на шутку заинтересовался. Глаза Ольги вновь горели. Это была надежда. Рыков видел этот огонь. — Паша! Пашенька! — Оля на радостях подбежала к нему и прильнула к его губам, держа его лицо в своих ладонях. — Звонили из лаборатории. Оказывается, у меня там сохранены яйцеклетки! Рыков ожил. Неужели надежда есть? — Только им уже 20 лет... — Да? Ну и ладно. Бывают же случаи, что такие хорошие яйцеклетки, что спустя года удачно! — Паша улыбнулся и вновь поцеловал Олю. — Рыбонька моя! Это же настоящее чудо! Рыков понимал, что если что-то получится, то это будет чудо медицины. Но с другой стороны — таких случайных совпадений не бывает. Нужно попытаться.

***

Уже шёл конец октября. Листья, если таковые остались, были жёлто-оранжевые. Холодный ветер гулял по улицам, а тоненькие ветровки и тренчи уже не согревали. Но, несмотря на такую холодную, по душе немногим, погоду, было место и радостным событиям. На подстанции в обыденной суете бегали работники, и лишь один человек освещал сегодня всю Московскую область — Арефьева. Было сложно не заметить её счастливые глаза, улыбку, растянувшуюся до ушей, и доброту душевную. Во всеобщей суматохе к двери заведующей пробрался Витя. Раздался стук в дверь. — Войдите! Из-за двери показалось лицо Виктора, который, внимательно разглядывая лицо начальницы широко распахнутыми глазами, оценивал обстановку. — Ушаков, чего тебе? — Ольга Кирилловна, здесь что-то не чисто.... — мужчина робко вошёл и, осмотрев дверь, решил всё-таки её закрыть. — Ушаков, ты меня отвлекаешь. — Глаза Арефьевой сверкнули из-под очков, прожигая Витю насквозь. Нет, Оля не была сердита. Она пыталась сохранить образ серьёзного человека, однако глаза — зеркало души. Они всё выдают... Витя помялся возле двери и решил пройти к столу начальницы. — Можно? — он опустил глаза на стул. — Садись уже. — Ольга Кирилловна, я пришёл по делу... — начал он издалека. — Ещё б ты просто так пришёл. — Оля приспустила очки и не сводила глаз с мужчины. — Оп-па... — на лице Вити пробежала улыбка. — Витя... — Оля начинала уже раздражаться. — Ольга Кирилловна, есть новости? Вы что-то скрываете от нас? — Ушаков с детским восторгом смотрел в глаза Оли и чего-то ждал. — Ушаков! Это не твоё дело. Если ты пришёл сюда отлынивать от работы, то вынуждена тебя огорчить — не выйдет. А ну давай иди отсюда! — Ну так-то я по делу пришёл... — откашлянувшись и смутившись, тише ответил мужчина. — Мне это... Отпуск нужен... — Отпуск? Ушаков, ты бы ещё уволился сразу! А чего, что так, что так подстанция без фельдшера! — Ну, Ольга Кирилловна, медовый месяц, как никак.... — Медовый месяц? Вы что, поженились? — Ну да... — И втихаря. — Угу... — Ох, Ушаков... Прибить бы тебя, да нечем. Давно? — Ну так это... На выходных. — Когда тебе отпуск нужен? — С тридцатого. — Витя, это через четыре дня. Где я тебе за это время найду фельдшера? Ушаков лишь жалостливо поднял на неё глаза. — Ох, ладно. Ну, Витя..! Иди, с глаз моих долой. Тихушник... Следом за Витей вошёл Кулыгин. — Ольга Кирилловна, я... — Тоже в отпуск? — Нет, с чего вы взяли... Что значит «тоже»? — Ну слава богу. Да Витя вон собрался в отпуск. — Медовый месяц? — А, то есть это я одна не в курсе событий, да? — Оля усмехнулась. — Чего приходил-то? — Хотел сообщить, что пораньше уйду. Рома уже едет. — Он внимательно рассмотрел лицо Оли. — А я смотрю, у тебя глаза блестят. Впервые после... — Костя не стал заканчивать предложение. Они оба поняли, что он имел в виду. — Да... — на лице Оли появилась скромная улыбка. Костя поднял брови. Он хотел больше подробностей. Прижав губы, Оля не без удовольствия сказала: — В общем, мы с Рыковым ждём ребёнка. — Арефьева искренне улыбнулась, оголив свои белоснежные зубы. — Да-а?! — Костя удивлённо поднял брови. — Так это ж замечательно! — Кулыгин радостно, но скромно улыбнулся подруге. — Только вот... — Не я. — Опередив вопрос мужчины, Оля сразу ответила. Арефьева встала, чтобы быть на одном уровне глазами с Костей, и оперлась телом о столешницу. — Оказалось, что у меня были заморожены яйцеклетки в лаборатории, про которые я забыла, представляешь? Мы с помощью ЭКО оплодотворили пару и перенесли в сурогатную маму. Один эмбрион прижился, —лицо Оли сияло. Костя, широко улыбаясь, молча подошёл к женщине и крепко обнял её, прижав к своей груди. — Оленька, я поздравляю вас с Рыковым! Вы заслужили этого ребёнка. — Кулыгин говорил это в полголоса Арефьевой прямо в ухо, чтобы никто за дверью не смог его услышать. Ольга ещё крепче прижала Костю, шепнув: — Спасибо, Кость. Я знаю.