Сonfessio

Заходи в мой мавзолей, Зажги свечу на пути в мои покои с гробом, Пройди через ржавые железные арки, Где лежит голубь — Он погиб вдали от своей возлюбленной, Так странно и красиво, Так же, как ты смотришь на мои кости, Ошибочно приняв за трагедию, Поскольку мы скучали друг по другу столетиями. Вольный перевод Rafferty — Mausoleum

      Гарри чувствовал себя не очень уютно в этом месте.       Ему было не дано сожалеть о своём согласии, как и не дано отказать нуждающемуся в покаянии: это его долг, его призвание, его поручение — заботиться о людях. Неважен их статус, достаток или мировоззрение… И тем не менее ближе для Гарри всё же были люди простые, за что он ежедневно просил прощения у Всевышнего, ведь отдавать предпочтение одному сословию — порок: перед ликом Господним все равны, и если прибегать к делению, то лишь на грешников и праведников. Гарри был повинен в том, что, искренне в это веря, всё же испытывал благодарность за то, что среди его прихожан не было дворян. Все они по тем или иным причинам отдавали своё предпочтение преподобному Северусу Снейпу. А среди паствы Гарри нашлось лишь несколько зажиточных купцов — Артур Уизли с супругой, пожилой Слагхорн и вдовец Дож.       Именно с парой у него было больше всего проблем. Каждый раз миссис Уизли использовала поход в церковь, чтобы продемонстрировать новый наряд, брошку, серьги… Шла она медленно, позволяя себя как следует рассмотреть, и располагалась в первых рядах, чтобы столь же неспешно после службы покинуть церковь. Скромный вид никак не был синонимом простоты, однако Гарри не к чему было придраться, ведь та не нарушала правил прихода. Гарри мог лишь останавливать на ней свой взгляд дольше обычного, давая понять, что думает о её défilé. Не каждый из его прихожан разбирался в подобных тонкостях, но Молли Уизли не упускала шанса просветить их, каковы веяния нынешней моды, которым она следует не хуже «каких-то там аристократов», и «всё- всё, что на ней надето, можно было приобрести в заведениях», которые, само собой, принадлежали её супругу. В ней говорили одновременно и зависть, и гордыня, о чём она раз за разом раскаивалась на исповеди, чтобы на следующий день вновь согрешить. Полгода назад Гарри наложил епитимью, чем вызвал ответный долгий взгляд — с того момента Молли Уизли удвоила стоимость своего наряда, пренебрегая украшениями. Это и было её понятием «добровольного лишения».       «Простите, Отец, но не голой же мне посещать службу», — с придыханием выдавала та, чем приводила в замешательство застывшую чуть позади дочь — юную Джиневру Уизли. В отличие от своей матери, та была примером сдержанности во всём и с извиняющимся взглядом всегда семенила позади родителей. Девушка часто предлагала свою помощь, а её исповеди были самыми короткими и самыми чистыми на его памяти. Её поведение некогда удивляло его, хоть и не должно было: «...Cын не понесёт вины отца, и отец не понесёт вины сына». Гарри не должен был судить Джиневру за прегрешения родителей и ожидать от неё того же, и тем не менее ожидал. Он не должен был судить, ведь не судите, да не судимы будете... Но судил.       В иные разы во время продолжительных дискуссий с преподобным Снейпом Гарри признавался, что богатство — искушение, порождающее ещё большее искушение. Богатство — соблазн, подобный предложению змея: «Вкусите да станьте как боги». Богатство обожествляет своего обладателя в глазах простого люда, ведь звонким галлеоном можно купить чужую жизнь и волю — сделать другое дитя господне своим рабом, отнимая его у Бога…       — Раз дано, значит дано Всемилостивым, и не нам судить, полны ли искушения его дары или же, напротив, являются испытанием. Ведь таким образом всё, что дано нам с рождения, также можно считать искушением, не так ли?       — Но как понять, испытание это или просто данность? — возразил ему Гарри.       — В последнее время вы меня поражаете, Гарри, — чересчур эмоционально взмахнул руками преподобный. — Ничего не даётся, если нет на то воли Его. Испытания выпадают на долю всех детей божьих. Представьте ситуацию, в которой любой из моих благочестивых прихожан вынужден рискнуть своим благосостоянием, чтобы спасти чью-то жизнь. Не это ли испытание, посланное им свыше?       Гарри задумчиво склонил голову.       — Разумеется. Но какова вероятность того, что исход испытания обречёт чужую душу, нежели спасёт, ведь выбор собственного благосостояния — доказательство того, что богатство — это искушение, а искушённый им — грешник?       Преподобный нахмурился.       Без того резкие черты лица заострились, когда на них упала тень, пролёгшая полоской под кончиком орлиного носа прямо на тонкую полоску губ.       Гарри всегда ругал местных ребятишек, в своём кругу нарёкших преподобного «плешивым коршуном» из-за залысин и длинного, горбатого носа, но сейчас сходство было до того поразительным, что ему пришлось опустить взгляд, чтобы не выдать себя неподобающим для его положения поведением.       — В вас мало веры, — внезапно изрёк преподобный, и прозвучало это приговором. — Считаете ли вы, что дворянство проводит свои дни в праздности? — он посмотрел на Гарри строго и чуть осуждающе. — Позвольте пересказать распорядок дня одного из тех, чью душу вы приговариваете заранее к жерлу.       Гарри хотел возразить, но преподобный громко кашлянул, не только прочищая горло, но и предупреждая его молчать, а затем заговорил:       — Я поднимаюсь в четыре утра — без разницы лето на дворе или же зима, — спускаюсь во внутренний двор и бужу слуг. К пяти выпиваю маленькую чашку кофе и до полудня работаю в своём кабинете. Моя супруга и дочь завтракают каждая у себя в спальне в восемь утра, а мой сын — когда ему заблагорассудится; затем до полудня он занимается. В половине двенадцатого звонок созывает всех к обеду, и тот подаётся в полдень. Мы обедаем в большом зале, служащем нам и столовой, и гостиной, а затем устраиваемся перед камином. После обеда мы не расходимся до двух часов дня, а затем, если на дворе лето, я иду ловить рыбу, обхожу огороды, прогуливаюсь, стараясь не переступать границы вотчины; если же за окном зима или осень, я отправляюсь на охоту, а супруга, затворившись в маленькой родовой часовне, посвящает всё это время молитвам. В восемь вечера колокол созывает нас всех на ужин. После, если погода позволяет, мы выходим на крыльцо, затем с наступлением ночи я беру ружьё и стреляю в сов, вылетавших из бойниц. Моя супруга и дети смотрят на леса, на небо, на заходящее солнце и первые звёзды и благодарят Бога за ещё один прожитый день. В десять часов мы возвращаемся в дом и ложимся спать. Зимой и осенью всё иначе: по окончании ужина мы переходим к камину. Перед супругой ставят столик со свечкой, а дети располагаются рядом; я, не в силах найти себе место, начинаю ходить взад-вперёд, то отдаляясь от камина и исчезая в темноте, прислушиваясь к тому, как мои дети о чём-то шушукаются, то возвращаясь и замечая тень испуга на их лицах. Потом часы бьют десять. Я достаю карманные часы, завожу их, беру с полки канделябр, заглядываю в западную башенку, затем возвращаюсь и иду к восточной башенке в спальню. Прохожу мимо своих детей, которые целуют меня и желают спокойной ночи. На следующий день всё повторяется.       Когда поток слов иссяк, а преподобный воззрился на него в ожидании, Гарри лишь сдержанно кивнул, а тот, явно не удовлетворённый молчанием, требовательно спросил:       — Можно ли уличить этого человека, безусловно, высокого положения, в искушённости богатством и безделье?       «Не в соблазне, но в праздношатании можно… Неужели он серьёзно?» — промелькнула мысль, но Гарри не подобало насмехаться.       В последние несколько лет он во многом сомневался: сомневался тихо, про себя. Для этих сомнений была причина, но в то же самое время, именно лишившись всяких сомнений в отношении себя и остальных, он принял сан. Год назад Гарри вновь начал колебаться, что в его положении было недопустимо: его вера должна быть безграничной и несокрушимой.       — Ваш пересказ «Замогильных записок» Шатобриана впечатляет… — еле слышно заметил он в ответ и поднял глаза.       Преподобный медленно покрывался красными пятнами, которые выглядели неровными кляксами на изъеденной оспой коже. Коснувшись лица, тот будто смахнул надоедливую муху, а затем резко заключил:       — Вашими думами руководит неприязнь, отец Гарри. Желаете ли вы пройти в исповедальню?       Гарри согласился, а после покинул собор и верхний город как можно скорее.       Этот разговор состоялся чуть меньше месяца назад. А этим утром в приход пожаловал слуга, умоляющий сопроводить его к постели смертельно больного дворянина, желающего высказать свои переживания священнослужителю, а также исповедаться в последний раз, так как врач сообщил, что тому недолго осталось. Гарри, само собой, удивился, но отказать не посмел.       Совесть шептала, что сделал он это, приняв за собственное испытание: прав был преподобный. Дворяне вызывали у него неприязнь, уходящую корнями в детство. И дело было не совсем в богатстве и даже не во власти, которое то давало, ведь не все они жили на широкую ногу — только часть; не все они кичились набитыми кошельками или положением — это было неподобающим поведением, более свойственным тем, кто приобрёл титул, опять же, за деньги.       Его неприязнь родилась в самой непреодолимой тяге к тому и другому. Обедневшие роды не желали мириться со своим положением, живя мыслями о прошлом величии: однажды познав лишения, сложно отринуть алчность и зависть, со смирением приняв своё положение. Они жаждали вернуть то сияние, что дарило золото, и, в надежде вновь прикоснуться к блестящей поверхности, предавались греху раз за разом: азартным играм, к примеру. Аморальное и опасное времяпрепровождение, ставящее на кон свободу разума: «Не принадлежит более дитя господне себе и не слышит волю Его, видя в искушении спасение от бед своих…» — как говорил его наставник, отец Альбус Дамблдор.       Таким был и отец Гарри: обедневшим дворянином, проигравшим всё до последнего кната. Тем, кто пренебрёг дворянским культом сдержанности и умеренности во всём — именно тогда Гарри увидел извращающую суть денег. Проблема заключалась не в них самих, а в ненасытном желании: больше, больше, больше… Именно оно горело в глазах отца каждый раз, когда он уходил, но каждый раз, когда возвращался, в их и без того скромном бюджете оставалось всё меньше средств на существование. Мать просила его смириться, продать родовое поместье и жить более скромно — ну и что, что их больше не желают видеть в рядах почётных гостей? Ну и что, что в её шкатулке становится всё меньше украшений? Ну и что, что пришлось уволить часть слуг? Ни Гарри, ни она не видели в этом проблемы, но видел отец.       «Потому что ты привыкла так жить!» — кричал он. «Верно, ведь я неотёсанная провинциалка из небогатого рода, — холодно отвечала мама, — совершившая в молодости ошибку». «На что это ты намекаешь?» — застывал отец около почти потухшего камина. «Не каждый способен сохранить гордость предков и не каждый умеет вести дела не в убыток себе и своей семье… — изрекла она, спокойно встречая полный ярости взгляд. — Никто не хочет с нами общаться не из-за отсутствия слуг и денег, Джеймс, а из-за того, как ты стал себя вести на публике. Даже Блэки избегают тебя после того, как ты публично завёл разговор о счетах, а затем при Люпине раскритиковал гомосексуализм. Неужели ты не видишь, что это неприлично? Мне стыдно за тебя…» «Заткнись!» — начинал повторять отец до скрежета зубов. Иногда Гарри казалось, что он поднимет руку, поэтому, если отец не отсылал его сразу в комнату, он оставался там до конца то ли в качестве слушателя, то ли — стража. Когда очередной скандал заканчивался уходом отца и значительной суммы, Гарри запирался в келье и молился. Он хотел сбежать из трясины порока и безысходности, в которую их погружал Джеймс Поттер — последний граф Певерелл, бесславно нашедший свой конец в подворотне, когда возвращался с очередного увеселения в кабаке. Последняя крупная игра, которая закончилась таким же крупным проигрышем, как им с матерью сообщили позже.       Чтобы расплатиться, пришлось продать поместье и перебраться в небольшой домик в нижнем городе, но, едва закрыв за собой калитку, Гарри понял, что впервые мог вдохнуть полной грудью и насладиться тишиной. «Я так рада, что тебе от отца достались лишь кудри и подбородок», — говорила мама, когда заставала Гарри в их небольшом саду.       Подобное замечание вызывало веселье, ведь, кроме глаз, каждая чёрточка в его лице напоминала отца. Но, если ей было так легче, возражать Гарри не собирался. Он просто напоминал: «Мне не забыть, как в детстве я брал с него пример». На что она отвечала: «Тогда с него ещё можно было брать пример». А затем поджимала губы и уходила.       Гарри долго замаливал грехи отца, лелея надежду, что и его душа найдёт свет, если на то будет воля Божия. Он выкорчевал из себя росток ненависти к родителю, но так и не смог до конца переступить через собственные предубеждения: в каждом дворянине он видел возможность закончить как Джеймс Поттер. И эти предубеждения мама пыталась смягчить словами: «Твой отец в конце пытался казаться аристократом, но уже давно перестал им быть. Быть, а не казаться, Гарри». И он повторял эти три слова, считая, что его матушка и есть пример этого самого бытия, однако сам он собирался пойти по иному пути.       Возможно, предстоящая исповедь и есть его испытание, как мыслил Гарри, давая согласие. Однако с каждым шагом его вера в то, что это так, истончалась.       Замок воплощал в себе всю мрачность величавых готических громад, несколько устаревших для предпочитающих монументальный, но более современный стиль дворян — таким было их родовое поместье. Те или реформировали исполинские достояния предков, или же продавали радующимся как дети нуворишам: ведь что может быть почётнее обладания старинным неприступным замком, пусть и несколько обветшалым?       Сам он пытался держаться от всего этого подальше, пренебрегая сплетнями — что есть разновидность греха лжесвидетельства, — которые всё же ежедневно слышал среди прихожан. Само собой, Гарри понимал, что его речевые подзатыльники и угрозы всевышней кары лишь перенесут распространение слухов, но никак не прекратят это занятие среди прихожан. А новостями из верхнего города никто с ним не делился, да и не особо он этим интересовался. Поэтому Гарри не был осведомлён о последних титульных и земельных приобретениях, но был уверен, что сейчас находился именно в замке одного из новоявленных пэров: графа Гонта, как сказал слуга.       Во-первых, сам граф, как и его обитель, были ему незнакомы, а во-вторых, замок ему не понравился. Добирались они около трёх часов. Как и все построения подобного рода, тот находился в определённом отдалении от города. И от каждого изгиба и башенки веяло… болезнью. Видимых доказательств этому смутному ощущению не было: новый виток жизни зарождался в округе. К началу мая всё зеленело и цвело, а само место было окружено пахнущей весной берёзовой рощей, распространяющейся на несколько акров вокруг. Серая громадина среди этого торжества жизни выглядела каменным могильником.       «Это место станет последним пристанищем для больного, и мои ощущения обоснованы», — успокаивал он себя, повторяя раз за разом. Однако спокойствие не желало нисходить на него.       Столь горячо его умоляющий поторопиться слуга в пути притих. Он выглядел отрешённым и будто бы сонным, а на вопросы Гарри отвечал со скупостью не желающего разговаривать человека. И лишь в общих чертах рассказал, что его хозяин с детства был болезненным, а затем, когда ему стукнуло одиннадцать лет, и вовсе стал затворником — болезнь приковала его к постели. Прожив долгие, полные мук пятнадцать лет, в конце концов тот проиграл хвори.       В Гарри проснулось сочувствие к несчастному мальчику, вынужденному жить из года в года в пределах четырёх стен. А после того как он увидел эти стены, жалость в его сердце стала лишь глубже. Однако страх, что порождал замок, тоже становился с каждым шагом всё плотнее, заставляя Гарри нервно касаться колоратки.       Затылок слуги, чьи белёсые волосы были убраны в аккуратный хвост, исчезал и появлялся впереди, когда Гарри слегка отставал; свет от свечи в канделябре, который тот нёс, отбрасывал причудливые тени на безжизненные стены, на которых изредка встречалась та или иная картина — все как одна фантастического содержания, преисполненного мифологическим эпосом. Хоть Гарри и не должен был смотреть на сплетение фигур ложных верований, но это оказалось единственным, что позволяло ориентироваться в сплетении коридоров. Казалось, они бредут по лабиринту, и Гарри горячо молился в мыслях, запрещая себе сравнивать проделанный ими путь со спуском во владение нечестивого.       И зря.       

***

      Переступив порог чужих покоев, первое, что он сделал, так это удивился.       Мрак словно расступился перед ним, открывая светлое, наполненное солнечным светом, струящимся из сводчатых окон, пространство шестиугольной формы, и Гарри понял, что, скорее всего, они сейчас находились в одной из башенок замка. Одно из окон было открыто, впуская свежий, насыщенный ароматом зелени воздух. Но и запах ладана в комнате ощущался столь же хорошо, словно где-то дымилась курильница. Однако самой её не было видно.        — Вы пришли, отец Гарри, — раздался бесцветный голос.       Гарри вздрогнул, осознав, что, прислушиваясь к своим раздражённым страхом ощущениям, совсем позабыл, для чего он здесь: для очищения души этого несчастного. Развернувшись, он вновь остановился. Голос доносился из-за плотно задёрнутого балдахина, полностью скрывающего широкую кровать и того, кто на ней лежал.       — Иначе и быть не могло, сын мой, — выдохнул Гарри, отчего-то смутившись.       — Прошу вас, располагайтесь и простите мне мою скрытность.       — Я… я понимаю, — выдавил он из себя, невольно кашлянув, и вновь поправил колоратку. Та давила на кадык, натирая кожу.       Гарри прошёл к добротному удобному креслу и опустился, уставившись на плотную ткань, отделявшую его от кающегося. Нельзя было не заметить, что балдахин заменял им решётчатую перегородку, создавая видимость исповедальни, поэтому и прощать Гарри было нечего.       — Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, — вновь зазвучал приглушённый голос.       Гарри не знал, поймёт ли тот, что он хотел этим сказать, и облегчит ли это чужую ношу, но, сглотнув сформировавшийся в горле ком, он медленно выдохнул — словно это было его первое таинство — и ровно изрёк:       — «Он был презрен и умалён перед людьми, муж скорбей и изведавший болезни, и мы отвращали от Него лицо своё. Он был презираем, и мы ни во что ставили Его. Но Он взял на Себя наши немощи и понёс наши болезни; а мы думали, что Он был поражаем, наказуем и унижен Богом. Но Он изъязвлён был за грехи наши и мучим за беззакония наши; наказание мира нашего было на нём и ранами Его мы исцелились».       — Никогда прежде я не исповедовался, — после короткой паузы признался граф.       Гарри нахмурился, но ничего не сказал.       — Полагаю, — продолжил звучать голос, — накопилось много грехов с момента моего рождения, Отец. Даже не представляю, с чего начать.       А услышав явную растерянность, слегка оживившую своеобразный тембр голоса графа, Гарри предложил:       — Быть может, начнёте с самого начала, раз это ваша первая исповедь?       — Вы правы… Да, пожалуй, я никогда не довольствовался тем, что у меня было, — продолжил тот, — мне всегда хотелось больше, чем это бренное слабое тело, коим меня наградили родители.       Гарри понимал, сколь сложно признаваться в нечестивых и недостойных мыслях в первый раз — да и все последующие тоже, — поэтому не стал поправлять его. Для этого ещё будет время. Позже.       — Матушка называла меня своим прекрасным цветком. К сожалению, цветы быстро увядают, — продолжил граф столь безразлично, словно говорил о ком-то другом. — Однако я не желал быть растоптанным на земле лепестком. Я желал путешествовать и утолять своё любопытство, раздразнённое книгами, но не мог и шагу ступить за пределы наших владений — берёзовая роща стала для меня лабиринтом, ведущим обратно — в заключение. Я злился, я обижался на весь белый свет и больше всего на Бога, когда в очередной раз меня вносили на руках и клали на вызывающую у меня отвращение постель, чтобы я продолжал смотреть на мир через створки окна, читать о нём и слушать из уроков учителя, навещавшего меня ежедневно. Я был полон зависти к нему, к его здоровому, сильному телу и весёлому нраву. У учителя не было злых помыслов, когда он делился историями из своей жизни, а я не должен был завидовать, однако это чувство снедало меня. Каждый раз, когда учитель покидал мою комнату, стена, что отделяла меня от остальных, только росла: я понимал, что никогда не смогу переступить не только границу наших владений, но и порог собственных покоев. После того как болезнь приковала меня к постели, те немногие друзья, что у меня были из детства, исчезли: они перестали навещать меня, а я не посещал никакие заведения, не следовал за матушкой во время её дружеских визитов и никогда не спускался, когда она организовывала приёмы.       Гарри поёжился. Монотонный ровный тон вводил его в транс. Он будто смотрел через плечо мальчика, наблюдавшего, как его наставник прикрывает дверь, и задыхался в клетке, возведённой вокруг него. Однако вместе с этим Гарри ощутил ещё кое-что: смутную узнаваемость.       «Показалось», — отмахнулся он, слегка раздосадованный тем, что отвлёкся.       —…Матушка сказала молиться, даже обустроила небольшую часовню, примыкающую к комнате, но я не желал этого делать, как и не желала она моей встречи со священником. Говоря о красивых цветах, она лукавила, считая меня гнилым побегом — своим проклятием, если угодно. За что я любил её и столь же сильно ненавидел, потому что не мог иначе, — граф внезапно замолчал, и послышался свистящий вздох.       Желание прикоснуться и утешить буквально овладело Гарри, и он стиснул тёмную ткань сутаны меж пальцев, оставшись неподвижным —буквально окаменев.       Он здесь не чтобы утешить, а чтобы очистить и принять покаяние.       — Я был гневлив, чаще обычного срываясь на слугах, что были подле меня всё то время, и прощал себя за это, считая, что имею на то право, ведь хворь не смилостивилась надо мной, так почему я должен быть милостив к кому-либо? Во мне всё меньше оставалось сострадания и всё больше появлялось подозрительности: я сомневался в честности матушки, днём и ночью представляя, как она отправит ко мне слугу с последней трапезой. Я боялся и желал этого — избавления. Наверное, больше желал, чем боялся, но и отринуть свою врождённую подозрительность не мог, постоянно меняя слуг. Мне казалось, что тени сгущаются надо мной, и я бы с радостью растворился в их объятьях.       Не сдержав тихого вздоха, Гарри отклонился назад.       Его воображение нарисовало тщедушную фигуру, лежащую на спине. Бледное лицо с впалыми щеками, бесцветными, чуть дрожащими губами и болезненным, почти фанатичным взглядом. Перед взором предстал незнакомый мужчина непонятного возраста, чьи пальцы нервно вздрагивали, а грудная клетка с трудом поднималась при каждом вздохе.       Сердце болезненно сжалось, и он опустил взгляд, начиная теребить пуговицу, а затем резко остановил себя, сконцентрировавшись на ставшим сипловатым голосе:       — Я провоцировал её. Я желал, чтобы она тоже гневалась, изводилась; желал, чтобы матушка признала правду, чтобы перестала жалеть меня и в особенности — саму себя… Я не хотел нести свой крест, но и не желал, чтоб его несли за меня, — он сделал паузу, и послышался шорох ткани. — Большую часть дня я проводил в мечтах. Я засыпал с греховными мыслями и с ними же просыпался. На другой же день я засыпал с проклятиями на устах, а просыпался в холодном поту, бредя и взывая к нечистому. Сколько раз мои молитвы смешивались с проклятиями — не сосчитать. Я приказал слугам заколотить часовню, полагаясь больше на него, чем на Бога, полагаясь больше на людей, чем на Всевышнего, а затем, полагаясь больше на себя, чем на всех остальных, я начал преследовать одну-единственную цель: излечение. И даже когда матушка почила, не остановил своих поисков, ощутив облегчение оттого, что она не видит, как гнилое семя проклёвывается в столь же прогнившей почве.       — Граф… — Гарри оборвал себя на полуслове, осознав, что вцепился в подлокотники до побелевших костяшек.       «Почему?»       Почему ему казалось, что он знал этого человека? Человека, которого знать никак не мог.       — С вами всё в порядке, отец Гарри?       — Да, — хрипло отозвался он. — Продолжайте, пожалуйста.       — Я был жаден, я был завистлив и горделив, я потворствовал гневу, что родился вместе со мной, и удовлетворял ненасытную похоть, что распустилась внутри поздним цветком. Я предавался обжорству и лени сутками напролёт, утоляя каждую из своих жажд до опьянения, до дурмана в голове и кровавого тумана перед глазами, — граф понизил голос.       В нём словно заиграли все семеро смертных грехов сразу, делая интонацию одновременно и горделивой, и жадной, и яростной, и завистливой, и порочной, и ненасытной, и ленивой, отчего у Гарри зашлось сердце, а дыхание спёрло.       «Что это, Господи?»       — Я нарушил все десять заповедей, — продолжил тем временем окаянный. — «Да не будет у тебя других богов, перед лицом Моим», но я сам превратился в божество — вот до чего довела меня гордыня. «Не делай себе кумира», и тем не менее я занял это место для многих других, произносивших имя Господа с той же лёгкостью, что ругательство, ведь они брали пример с меня, — казалось, он улыбается, а Гарри ощущал внутреннюю дрожь от того, сколь ужасны были эти признания. — Я работал и отдыхал, когда сам того хотел, будь то шесть дней в неделю или же один — как смеет мне кто-то указывать, каким должно быть моё недельное расписание? Ещё в утробе матери я перестал почитать своего отца, а после перерождения — и мать.       Сердце отчаянно заколотилось в груди, и Гарри привстал.       — Сядьте, Отец, я ещё не закончил, — раздался совсем рядом ледяной голос. — Другой возможности, чтобы рассказать вам всё, у меня может и не быть.       Граф уже не лежал, а сидел вплотную к балдахину — протяни Гарри руку, мог бы дотронуться. Тревога всколыхнулась внутри, заставив его вжаться в спинку кресла и прижать ладонь к нательному кресту. Гарри желал сбежать оттуда, но и не желал этого одновременно, словно само священное таинство исповеди не позволяло ему. И не только оно, но и осознание, насколько близко он знаком с человеком, которому принадлежит этот голос.       — Я убивал, прелюбодействовал, крал — ведь убийство и есть кража чужой жизни! — лжесвидетельствовал, возжелал дом ближнего, Господа Бога моего, и именно там я встретил священника, возжелав сего раба Его. Возжелал и с тех пор не нахожу себе покоя, вот до чего довели меня зависть, голод и похоть. Много ли у меня грехов накопилось, отец Гарри?       До этого момента тугая сжимающаяся пружина внутри Гарри лопнула, и он вскочил, чуть не опрокинув кресло с единственной мыслью «бежать». А затем оказался в крепких объятьях существа, что взирало на него алыми очами и улыбалось, словно предвкушая победный пир, а хорошо знакомые черты лица расплывались перед глазами.       Том…       — Сколько?.. Зачем вам этот маскарад… Это игра? — рассеянно прошептал Гарри, осознавая, что ему некуда отступать.       — Игры кончились.       Гарри закрыл на мгновение глаза.       — Я считал вас… — запнувшись, он замолчал и закусил губу.       Реальность обрушилась на Гарри лавиной. В мыслях мелькали воспоминания всех тех совместных моментов, что протянулись между ними невидимой нитью за эти три года. Сколько раз он отпускал грехи одному из своих самых смиренных прихожан, тридцатидвухлетнему Тому Риддлу?       Во время службы Том стоял у самого выхода и причащался последним — так было положено. Гарри не имел предубеждений насчёт палачей, но правда в том, что их до сих пор избегали и жило поверье, что порядочные люди никогда не пойдут за жалование рубить головы, пусть и преступникам. А дворяне так и вовсе брезгали смотреть в их сторону. К тому же шептались, а Гарри хоть и избегал сплетен, но всё же слышал, что у Риддла были и другие обязанности: он присматривал за городскими проститутками. Подобные сплетни вызвали у Гарри возмущение, ведь от этой практики давно уже отказались, и Том, будь всё так, должен был ему в этом покаяться, чего не случалось никогда, а значит, он не переступал пороги увеселительных мест. Том Риддл жил вне стен города — так тоже было положено, — и у Гарри даже мысли не закралось, что кто-то вроде него может обманывать. Три года прошло с его назначения, и три года не пропускал он ни одной службы, всегда будучи внимательным к каждому слову, сказанному Гарри, и всегда слушая его с блеском праведного огня в глазах…       Были ли для этого иные причины?       Каждую пятницу Том ждал его в исповедальне, и каждый раз Гарри отпускал ему грехи. Палач и в этом всегда был последним. И не только это — Том принимал участие, когда Гарри нуждался в помощи, чтобы навестить больных и позаботиться о бедных, разнося горячий ужин, а ещё — он помогал и самому Гарри. Например, когда он захворал в ноябре.       А теперь…       Сердце в груди глухо заныло, и Гарри зажмурился.       Волк в овечьей шкуре.       — Вы сказали, что любое создание достойно любви, — раздался теперь уже мелодичный, перекатывающийся от согласной к согласной голос.       — Любви божьей!       — Его любовь мне без надобности, мне нужна ваша. Разве вы не обязаны любить свою паству? — Том резко переступил с ноги на ногу, будто в танце, и оказался у него за спиной.       — Не такой любовью, как та, о которой вы говорите, — с укором встретил Гарри чужой взгляд, когда посмотрел поверх плеча.       — И тем не менее вы собрались так любить Джиневру Уизли. Что же это, если не лицемерие? — почти гаркнул Риддл, и его руки крепко сжались на талии Гарри.       Он даже не попытался выпутаться, столь велико было его разочарование. Столь велико, что даже страх осознания, кто именно скрывался под маской Тома Риддла, отступал на второе место.       — Вы обманывали всех на протяжении трёх лет. Прошу вас, скажите, какой в этом смысл? — отчаяние вырвалось наружу, и Гарри всё же подался вперёд, дёрнувшись в крепких объятьях мужчины, которого считал не только частью своей паствы, но и помощником… другом.       — Вы слушали меня невнимательно, отец Гарри? — шёпот опалил кожу, пронимая до мурашек. — Вы не заметили меня, но я увидел вас на первой своей службе и с тех пор не мог отвести взгляда. Эдакое… новшество для меня подобно чуду. Вы стали для меня чудом, Отец. Но вам ли не знать, что вера искореняет существование таких, как я, стирает все упоминания о нас, превращая в демонов, коими мы, не буду отрицать, отчасти и являемся. Но не только демонами: когда-то каждый из нас был человеком — человеком, которому никто не протянул руку помощи в нужный момент.       — Вы давите на жалость! Это был ваш выбор! Вы выбрали отвернуться от Господа, став богомерзкой тварью!       — Мой выбор? — переспросил Том, а его ладони сдвинулись ниже, отчего Гарри забарахтался, чувствуя свою беспомощность. — Вы не представляете как это, когда сначала перестаёшь чувствовать ноги до икр, потом до колен, потом — до бёдер, — чужие пальцы впились в сутану.       Гарри судорожно выдохнул.       Теперь у него тоже был выбор: сообщить об этом преподобному Северусу Снейпу, а тот… Что тот?.. Отправит письмо вышестоящему, чтобы вызвать в город охотника?       Он сам-то не мог поверить окончательно, что встретил представителя старой и ныне запретной веры.              — От меня в течение десяти лет словно по кусочку отрезали. Сорвав голос, я неделями хрипел, столь сильные боли мучили меня. Какова ирония: не чувствовать собственных конечностей, но чувствовать боль из-за них, — гневно прошипел Том. — И моя презренная мать, вместо того чтобы облегчить мою участь, продлевала страдания, потому что была сумасшедшей старухой, влюблённой в собственного сына из-за схожести с отцом! — А затем он понизил голос и поспешно зашептал, будто заколачивая гвозди в крышку его гроба: — Моё грехопадение началось ещё задолго до того, как я обратился, Отец. И покаяться я не мог, потому что, в страхе быть уличённой в греховной связи, отлучённой и преданной общенародному проклятию, та не позволяла мне посещать службу и не позволяла священникам навещать меня, сказав, что я полоумен; сказав, что её несчастное дитя свихнулось из-за хвори и совсем не смыслит, что говорит. А вечером она отпускала слугу, чтобы проявить всю свою материнскую любовь…       — Пожалуйста, остановитесь, — хрипло взмолился Гарри. — Я не могу больше…       Том резко крутанул его, удержав за плечи, и, встряхнув, рыкнул:       — Что не можете, Отец? Разве не ваш долг выслушать меня, выслушать ВСЕ мои грехи? Наши грехи, ведь она унесла этот маленький секрет с собой в могилу, посчитав его столь постыдным, что даже перед смертью тайна исповеди не являлась убедительным заверением для неё.       — Отпусти меня… — прошептал Гарри, тряхнув головой.       Но вместо этого Том осклабился, притянув его ближе.       — Знали бы, как мучительно было лгать вам, Отец. Но вы бы не приняли меня… никогда бы не приняли, не будь этих трёх лет между нами.       — Эти года ничего не значат: тобой двигала корысть, — возразил он, упёршись ладонью в чужую грудь.       — Она и вами движет. Помогая нуждающемуся, вам на душе становится легче, а значит, вы облегчаете свою ношу, делая тем самым приятнее себе, во имя себя, не Бога.       — Как ты?..       Невозможно, преподобный никогда бы!..       — У меня довольно-таки тонкий слух, отец Гарри, — странным гортанным голосом протянул Том.       Кровь отлила от лица.       — Я слышал все ваши сомнения во время исповеди и даже слышал то, что вы утаили от преподобного Северуса Снейпа: своё желание к одному небезызвестному нам обоим палачу. Не поэтому ли вы так спешите жениться на совершенно вам безразличной мисс Уизли, дочери купцов, что вызывают у вас столько неприязни?       Гарри открыл рот и не смог выдавить из себя ни слова, словно рыба, выброшенная на берег.       — Кхм, — завибрировал кашель в горле, а затем Гарри надрывно прошептал: — Они не вызывают у меня неприязни, Том. А в своих греховных желаниях я давно раскаялся.       И снова взял грех на душу этой откровенной ложью.       — Нет, отец, и вы знаете, что сами себе отпускать грехи вы не вправе, а то, что заставило вас замолчать, — страх отлучения: во время исповеди вам бы пришлось признаться не только в том, что с вами произошло минутное помутнее, но и в том, что вы позволили этому помутнению прорасти в вас в виде повторяющихся фантазий о том, как я становлюсь перед вами на колени, задираю вашу сутану и беру ваш член в рот, — снисходительно изрёк Том, сощурив глаза.       У Гарри было такое ощущение, что он спит, что он спит и никак не может проснуться. Потому что вурдалакам, стригоям, упырям, вампирам, гулям и прочей нечисти, упомянутой в «Тысячеликом зле» — книге, казалось, столь же невероятной, как и невероятно существование упомянутых в ней нечестивых существ, одно из которых должно было бояться распятия и святой воды, бояться переступать порог дома божьего… Однако ничего из этого Том не боялся, спокойно целуя крест все эти три года…       Тогда чему же можно верить, если не учениям епископа Руфуса о тварях, отринутых Им и отринувших Его?..       Гарри сбился с мысли, столько их было сейчас в его голове.       И ощущение сна… Да, у него было ощущение, что он спит, потому что этим существам не было свойственно читать мысли, если верить его преосвященству, но иначе как Том мог прознать о его постыдных желаниях, о фантазиях, которые он гнал от себя усердными молитвами, стоя на коленях каждый вечер, и бессонными ночами — всё, лишь бы не встретить там, в своём кошмаре, Тома Риддла и не ощутить в себе эту жажду, заставившую его уверенность в завтрашнем дне пошатнуться.       Казалось, ему задали вопрос, и, осоловело моргнув, Гарри переспросил:       — Что вы сказали?..       — Как, вы думаете, отнёсся бы к вашему признанию преподобный?       — Это ложь, — спокойно произнёс он, понимая, что сам раз за разом обманывает, но с железной уверенностью повторил: — Ложь!       — Вы сами мне признались в бреду, — довольная улыбка растянулась на чужом лице, — когда вас лихорадило. Помните? Вы были столь слабы, отец, что даже не могли поднести к губам стакан воды.       «Я не могу…» — Гарри мотнул головой, широко раскрыв глаза, а Том внезапно сделал шаг назад и опустился в кресло, утянув его за собой, отчего Гарри, неловко взмахнув руками, приземлился на чужие колени и замер, понимая, что этого он не переживёт.       Год назад он пережил кризис веры, когда осознал плотские желания, что в нём зародились, но сейчас… Сейчас Гарри казалось, что заново он себя уже не соберёт. Не после этого. Не после того, как его тело, скованное не только чужой силой, но и собственными желаниями, ощутило греховное вожделение от близости с Томом.        — Я вас не знаю, никогда не знал, — одними губами изрёк Гарри, потерявшись взглядом в ярком пятне за креслом.       — Вот где сокрыта ложь, — возразил Риддл. — Может, я не совсем тот, за кого себя выдавал, но моё отношение к вам не изменилось.       Гарри даже не понял, что смешок, прозвучавший надрывным, будто лопнувшим звуком, принадлежит ему:       — Я считал вас…       Он опустил взгляд, будто издалека осознавая, что сидит на чужих коленях, а сутана скомкана и задрана, как юбка у…       Гарри поджал губы, спешно их облизав, и прижал ладонь к лицу, растирая отчего-то ледяные щёки.       — Я считал вас порядочным, добрым, отзывчивым и набожным человеком. Человеком, уважающим близкого своего, готовым прийти на выручку каждому нуждающемуся; человеком, глубоко утвердившимся в своей вере. Я помню, как мы с вами разговаривали у дверей церкви, и у проезжавшей мимо телеги сломалось колесо. Тогда вы взялись за эту работу, хоть извозчик смотрел на вас недобро, словно на прокажённого, но вам было всё равно. Конечно вам было всё равно, ведь на вас, должно быть, смотрели и с выражением похуже, чем простое презрение. Тогда вы подошли ко мне и, заметив недовольство на моём лице, сказали, что, раз колесо налетело на камень именно перед дверьми церкви, значит, Господь пожелал, чтобы вы, засвидетельствовавший это несчастье, протянули руку помощи… И сколько ещё подобных историй я мог бы пересказать, Том? Я помню каждую из них. Вы были здравомыслящим и предприимчивым, вы были нравственным и незаурядным, — выдохнул он, чувствуя, влагу на щеках. — Вы были гуманным в моём представлении… Нет! Не только в моём представлении, я знаю, что вы были таким.       «Я любил вас таким!» — чуть не вырвалось у него.       — А всё то, что вы мне рассказали… Я не знаю, как вписать эти новые знания в общую картину, потому что ничто не сходится. Всё рассыпается у меня на глазах…       Гарри ощутил прикосновение к щеке и вздрогнул, когда Том подцепил что-то похожее на слезинку и уставился немигающим взглядом на него:       — Почему вы плачете, отец?       — Потому что сегодня день траура.       — Нет, нет, нет, — покачал головой тот. — Всё не так...       — Том Риддл, — Гарри поднял взгляд, — которого знал я, сегодня умер.       Словно во сне, он поднял ладони и прижал их к глазам, не плача и не горюя, а просто отказываясь смотреть на того, кто сидел перед ним, на того, НА КОМ он сам сидел.       — Вы ошибаетесь, — совсем тихо возразил Том. — Оставив в стороне отрицание и отложив потрясение, которое велико, я понимаю, призадумайтесь: три года — срок немалый, чтобы ни разу не обнажить перед вами свою суть. Может, вы узнали меня настоящего? Почему вы отказываетесь воспринимать это, отец?       — Настоящего? — он вновь усмехнулся, не отнимая рук от лица. — Настоящий Вы — даже не человек. Вы убийца и лицедей, душегуб… Нечестивец и развратник. Или будете отрицать, с какой целью позвали меня сюда? Может, у меня и были какие-то мысли на этот счёт, но мысли остаются мыслями — воплощать и предаваться греху я не собирался. А теперь вы собираетесь отнять смысл моей жизни: мой сан и мою веру — Господа! Потому что после этого я не смогу произнести ни слова молитвы, не смогу переступить порог храма Божьего, не смогу поднять глаза на распятие — вы проклянёте меня теми же слабостями, что, по всей видимости ошибочно, предписывают вам, упырям…       — Я вампир, — мягко поправил его Том.       —…в случае, если я выживу, — заключил Гарри, — ведь вы жаждете не только мою плоть, но и кровь. Да и какая разница, упырь вы, вампир или, может, гуль, — всё едино, следуя писаниям преосвященнейшего владыки.       — Я не собираюсь вас убивать, и вы это прекрасно осознаёте, — отчеканил тот, а затем дотронулся до ладони Гарри, потянул её, отнимая от лица, и прижал к своей шее, заставив надавить на пульсирующую жилку двумя пальцами. — Чувствуете разницу, отец?       Гарри удивлённо моргнул, непонятливо уставившись на место соприкосновения с тёплой кожей. Том Риддл тихо вздохнул, осклабившись:       — Сдаётся мне, не слишком вас интересовали эти «писания».       — Их прочтения было обязательным…       — Но неинтересным?       — Пугающим, — коротко отозвался Гарри, подняв взгляд. — Тем более я не собирался следовать пути адептов… Это показалось мне излишним.       «Жестоким», — поправил себя он.       — Я вас пугаю, отец?       — И в чём же разница, вы так и не сказали... — перевёл он тему, избегая встречаться глазами со столь знакомым ему лицом и одновременно чуждым.       — Моё сердце бьётся, а вы даже не удивлены, — улыбнулся Том слегка рассеянно, чем вновь стал похожим на себя.       — Меня больше удивило вот это, — указал Гарри на крест подбородком и приложил чужую руку к нему.       Никакой реакции. А чего, собственно, он ожидал?       — Всё же читали вы очень невнимательно, отец. Упыри и гули боятся распятия, освящённых мест и всего того, что вы приписали мне. А ещё их сердца не бьются, потому что они окончательно и бесповоротно мертвы, в отличие от нас.       — Вас… — вторил Гарри.       — Вампиров, — подсказал Том.       — И вы сознавались с такой гордостью в совершённых вами грехах, — он медленно опустил руки, которые безжизненно повисли по обе стороны от туловища, и широко раскрыл глаза, спросив: — Скольких вы убили, Том?       Тот склонил голову, избегая зрительного контакта, чем и ответил на заданный ему вопрос.       — Несколько десятков?       — Тысячи, отец, — Риддл внезапно вскинул подбородок, криво улыбнувшись. — Я не считал.       Гарри похолодел внутри.       — Вы мне отвратительны. И отвратительны не только из-за этого, но и из-за того, что покусились на собственную жизнь.       — Знаю, что в этом вы не лукавите, — кивнул он, — но также знаю, что в этих словах не заключена вся правда: нечто в вас сопротивляется чувству отвращения и неприятия.       — Лишь разочарование в вас, как в том, кого я считал своим другом, — устало поведал Гарри.       — Только лишь другом?       Гарри не ответил.       Том молчал с минуту, показавшуюся ему целой вечностью.       — Три года я проработал палачом, отец. На моих руках кровь многих преступников.       — Не пытайтесь себя обелить.       — Я и не пытаюсь, — он внезапно приблизился, заставив Гарри невольно отклониться, — ведь именно скрытый во мне порок привлёк вас.       — Ничего подобного!       — Неужто? Разве вы не считали, что я должен молиться пуще остальных? Не думали, что моя душа всё равно потеряна для Бога, ведь не имеет значения, заслуженно или нет, но я лишал жизни других, а значит, сам ничем не лучше, — перешёл на порывистый шёпот он. — Вы жалели меня, отец, поэтому сблизились со мной, считая, что общими стараниями сможете спасти грешника от геенны огненной. В чём же отличия с теперешней ситуацией?       Гарри попытался встать с чужих колен, но его удержали на месте.       — В чём? — настойчиво спросил Том.       — Моей веры недостаточно, чтобы спасти вашу душу, и сомневаюсь, что она у вас всё ещё есть, — глухо отозвался Гарри. — Я могу лишь погубить себя. Этого вы хотите?       На чужое лицо легла тень, а искрящаяся жизнь в глазах потухла, сделав их снова карими — такими, какими Гарри их запомнил. Пальцы, что сжимали его руки, разжались.       — Что ж, возможно, я поторопился со своим признанием, отец, — внезапно сознался он. — У меня было ещё года четыре прежде, чем вы бы начали замечать отсутствие изменений в моей внешности. Время было, но я стал на удивление нетерпеливым. Особенно когда вы поделились со мной радостной вестью о том, что собираетесь сделать предложение Джиневре Уизли. На ваших щеках горел румянец, когда вы выражали свои сомнения насчёт того, согласится ли она. Вы говорили с застенчивой улыбкой, полной надежды, словно собирались начать новую жизнь, и мне показалось, что в ней не останется больше места для меня. Вы собирались изгнать этим все фантазии обо мне, чего я никак не мог позволить. Я решил сломать сцену, на которую ступил три года тому назад, и снять маски, чтобы ваши желания остались наедине с моими. Была вероятность, что они смогут договориться, так как я всегда видел в вас червоточинку сомнения: как и я, вы хотели жить по-другому, но судьба распорядилась именно так.       — Не судьба, — возразил Гарри, ощущая, как горло сводит спазмом.       — Божья воля, прощу прощения, — хоть в интонации не было ощутимой насмешки, но именно ею и являлись эти слова. — Я знаю о ваших прениях с преподобным, в ходе которых вы даже не замечали, как ставили под сомнения буквально всё, что для него являлось неоспоримыми истинами и непреложными законами. Однако в одном соглашусь с вами, отец.       Том протянул руку и сжал его подбородок, пристально заглядывая в глаза, а Гарри не стал сопротивляться, чувствуя, как дрожит нижняя губа, а на лбу выступает испарина.       — В чём же?       — Я не имею права отнимать у вас смысл жизни, — признался он, не отводя взгляда, в котором промелькнуло нечто такое, что заставило в груди всё сжаться. — И не имею права лишать вас вашей любви к Господу, затмевая её любовью к себе.       Гарри словно ошпарился, дёрнув головой, но Том уже разжал пальцы, отклоняясь назад и кладя руки на подлокотники, являя собой пример умиротворения.       — Я сделал свой выбор, пригласив вас сюда. Похоже, сейчас вы сделали свой, — заключил он. — Вы вольны идти, отец. Вас проводят обратно в город.       Том собирался позвать слугу, но Гарри опередил его — слова вырвались невольно, будто крик о помощи:       — А вы?       — Что я? — непонятливо приподнял брови Риддл.       — Вернётесь на службу?       — Отнюдь. Я уже нашёл себе замену.       Гарри не мог унять дрожь в руках, чувствуя, что тело отказывается двигаться.       — Чем же теперь вы намерены заниматься?       Ответом ему стала задумчивая улыбка.       — По собственному желанию, а также по нужде я часто менял род деятельности, отец: я был и лекарем, и солдатом, и корабельным мастером, и простым лесорубом, и королевским буффоном, и торговцем, и даже как-то содержал трактир — мне всегда будет чем заняться.       В его голосе слышались воодушевление и азарт, а Гарри не представлял, каково это — жить без спешки, жить в странствии — а именно на это намекал Риддл — и иметь возможность научиться всему, к чему душа лежит. А теперь ещё и не понимал (или отказывался понимать), почему он так торопится покинуть город.       «Покинуть меня», — промелькнуло на задворках сознания, и Гарри попытался отгородиться от этой мысли.       — Не слишком ли это поспешно? — едва ли не с укором поинтересовался он. — Вы сами сказали, что изменения не заметят ещё несколько лет. Я же обязан придерживаться тайны исповеди, поэтому ничего никому не скажу, не сомневайтесь… Хоть вы и должны понимать, что больше не можете переступать порог церкви.       — Иначе сообщите преподобному о нахождении богомерзкой твари в городе? Смею вас расстроить, отец, он прекрасно осведомлён о моём здесь пребывании.       И вновь эта улыбка.       Эта весть встревожила его, хотя и не должна была. Гарри нахмурился:       — Тогда понимаю, к чему подобная спешка. Вам и правда стоит покинуть город как можно скорее.       — Вы не поняли, отец. Преподобный вызвал меня четыре года назад, когда в окрестностях города начали пропадать люди.       — Да, припоминаю, — пробормотал Гарри задумчиво. — Многие временно перебрались внутрь стены, и я искал для несчастных ночлег. Но зачем преподобный Северус вызвал вас?..       Том не отвечал. Он уставился на него выжидающе, словно ждал, когда Гарри поймёт что-то.       Но что?       — О! — воскликнул он, распахнув глаза.       Охотник?!       — Но разве?.. — мысль ускользнула от Гарри.       — Разве охотниками не становятся адепты Ордена? — спросил Том за него.       — Я думал… То есть да.       — Считаете, что вы способны справиться с упырём, способным за секунду оторвать вам голову, отец? Или со стригоем, для которой стрелы то же, что зубочистки — меж клыков поковырять после сытного обеда? — уточнил он насмешливо.       У Гарри ком встал в горле.       — Я же не адепт, и меня не учили сражаться. Разве что словом…       — Верно. Сила, скорость и реакция разнится, но все вы одинаково уязвимы.       — Значит, в писаниях епископа рассказана ложь?       — Небольшое преувеличение, — уклончиво ответил Том, и Гарри помрачнел, требовательно уставившись на него.       — Все охотники — вампиры?       — М-м, — вроде бы согласился тот.       — Вы увиливаете от ответа.       — Послушайте, отец, — вздохнул он, — это сложно объяснить…       — А я очень понятливый, — возразил Гарри, — или вам запрещено распространяться об этом?       Чужие брови сошлись на переносице, а в глазах застыло извинение:       — Мне бы не хотелось лгать вам больше, но и сказать всей правды я не могу.       — Понимаю, — кивнул Гарри.       Ему и так многое раскрылось. Вряд ли преподобный одобрил бы существование таких знаний в его голове.       Гарри внезапно вскинул взгляд:       — Преподобный знал, что вы остались в городе в качестве палача? И что посещаете церковь?       — Знал, — коротко отозвался Том.       — Стало быть, я не могу запретить вам посещать службу, если викарий дал своё разрешение, — отозвался Гарри, встречаясь с ним взглядом. — Выходит, вам некуда спешить, раз за вами никто не охотится, разве я ошибаюсь?       — Не вижу смысла оставаться здесь дольше, отец. Или желаете пригласить душегуба и лицедея на собственную свадьбу? Избавьте меня от такого удовольствия, прошу, — Том скривился. — Вы можете отвергать мои чувства, но не насмехайтесь над ними.       — Я не… не хотел принижать ваши чувства, Том, — голос дрогнул, — просто я и правда не хотел бы, — Гарри оборвал себя на полуслове и прижал ладонь к груди, нащупав крестик.       — Что вы не хотели бы? Потерять мою дружбу или пару лишних рук, что была так кстати всё это время, ведь вам так и не выделили помощника? — карие глаза смотрели на него с вызовом.       Чего бы он не хотел? Отпускать его? Не увидеть больше никогда на утренней службе? Не встретить вечером, возвращаясь с прогулки?..       Пять минут назад Гарри уверял, что Том ему противен, и понимал, что так оно и есть. Ему были противны злодеяния, совершённые им, но отрицать, что было что-то ещё, казалось занятием столь же бесполезным, как и закрывать глаза на правду: он не раз присутствовал на чужой казни и видел, как Том лишал человека жизни, что вызывало в нём лишь жалость. А теперь он не мог не спрашивать себя, сколько из унесённых им жизней принадлежали созданиям старой веры? Было ли это способом «обелить» его? Скорее всего. Гарри понимал это умом, а сердцем цеплялся за подвернувшееся оправдание.       Матушка часто говорила, что его сердце столько огромно, что может вместить целый мир, и поэтому он должен найти к нему ключ, а затем запереть дверцы, чтобы никто не мог воспользоваться его добротой в своих корыстных целях. Разумеется, она говорила об отце: Гарри смог его простить, она — никогда.       И теперь он снова потерял ключ, сидя на коленях у монстра с сердцем нараспашку.       — Дружба, — начал было Гарри, однако Том внезапно закатил глаза:       — Прекратите же этот фарс, или вы всё ещё в мысленном оцепенении от происходящего?       — Что простительно: за эти пять лет я многого наслушался во время исповедей, но ваша перевернула мою жизнь с ног на голову! — с возмущением ответил Гарри.       — Как и мою, ведь, кажется, вас больше волнуют мои чувства, чем моя суть.       — И то и то, — процедил он.       — Но вы на удивление быстро смирились.       — Я не смирился, я в оцепенении, — повторил его же слова Гарри.       — Увы, я не могу позволить себе такую роскошь, как дать вам время на раздумья.       — Потому что вы спешите, — небрежно кивнул он.       — Потому что это вы спешите отринуть все греховные мысли и спрятать голову меж пышных юбок мисс Уизли.       Гарри подался вперёд, с яростью воскликнув:       — Постыдитесь, Том!       — Мне уже нечего стыдиться, отец. И поэтому предлагаю вам впредь пренебречь моим обществом.       — Отлично. Зовите слугу, — Гарри стремительно поднялся, покачнувшись.       А затем отряхнул от невидимой пыли сутану, поправил колоратку и отдёрнул манжеты, избегая глядеть в сторону несносного грешника, для которого нет спасения.       — Зовите слугу, — буквально потребовал он.       — Уже, — сухо ответил Риддл.       Да, память о том, как долго они петляли по этим нескончаемым коридорам, была ещё свежа, но как именно и когда тот успел его позвать?       Повисла напряжённая тишина, которую первым же Гарри и нарушил, потому что было ещё кое-что, что волновало его уже давно:       — Когда я метался в бреду, вы ничего не делали?       — Не делал что именно?       — Вы меня не… — Гарри прочистил горло, вновь возвращаясь воспоминаниями к смутному ощущению чужих губ на теле — тогда ему казалось это всё сном, но теперь… — Вы меня не целовали? — выдохнул он наконец, не рискнув обернуться.       — Целовал, — подтвердил Том, — слизывал пот с вашего тела, облегчал ваши муки, забирая лихорадку из крови.       Гарри резко крутанулся на каблуках.       — Что?..       Ему внезапно поплохело — даже перед глазами на мгновение всё поплыло. А воображение ожило, превращая смутные ощущения в явственные воспоминания. Гарри помнил прикосновения чужого языка к разгорячённой коже; помнил, как ладони Тома исследовали его тело, сжимая везде, докуда могли дотянуться; помнил, как губы впивались в губы, а язык танцевал с языком, лаская и дразня, бесстыдно проникая в рот и выскальзывая в попытке заставить себя ловить. И Гарри ловил, выгибаясь в чужих объятьях, и постанывал не от болезни, а от наслаждения, которого никогда прежде не испытывал. Он помнил, что что-то с яростью снимал с себя или же снимали с него, и понимал, что это была сутана — ведь, вернувшись домой, он слёг с температурой сразу же, еле успев дойти до покоев. Помнил страстный шёпот, по-змеиному шипящий и ядовитый, отравивший его рассудок той ночью; помнил мягкую ласку, превращающую его тело в глину, а затем жалящую боль на груди, на боку, чуть выше колена… Гарри помнил, что в конце испытанное им удовольствие не только заставило кричать его от исступления, но и от духовного катарсиса. И сейчас всё это завладело им, вынуждая шагнуть к Тому в непонятном желании то ли отвесить пощёчину, то ли сделать нечто похуже — поцеловать.       — Я не нашёл никаких следов укусов, — возразил он еле слышно.       — Зачем же мне пугать вас и лишать сна? — улыбнулся тот одними глазами.       — Я даже не знал о тяжести всех своих грехов, — пробормотал Гарри, опуская взгляд и рассматривая свои руки, будто они были и не его вовсе.       — Этот грех всецело мой, отец. Считайте это насилием, принуждением, ведь вы были не в себе.       — Нет, — поднял Гарри взгляд. — Я воспринимал это сном и не раз использовал эти воспоминания, чтобы…       — Чтобы что? — Том сам шагнул к нему, слегка склонив голову и нервно проведя ладонью по груди, будто шкодливое дитя, вынужденное вести себя прилично во время обряда конфирмации.       Дверь внезапно открылась.       — Вы звали, милорд? — тот же самый слуга слегка склонил голову, выжидающе замерев.       И только тогда Гарри заметил то, на что не обратил внимания ранее: на перчатки на руках слуги, на внутренней стороне которых был выгравирован символ — символ адептов Ордена.       Гарри вопросительно посмотрел на Тома, а тот, словно прочитав его мысли, едва заметно улыбнулся и попросил:       — Сопроводи отца Гарри обратно в целости и сохранности, Люциус.       — Слушаюсь. — И он перевёл взгляд на Гарри: — Вы готовы?       А готов ли?       Этот вопрос вызвал очередную усмешку, с некоторых пор ставшую обыденной для Гарри.       Разве мог он уйти сейчас и забыть? Разве мог просто забыть обо всём, что здесь узнал?       Нет, это были лишь отговорки, чтобы не забывать о главном…       Гарри посмотрел на того, кого до сегодняшнего дня считал предельно понятным, и увидел лишь того, кто вновь стал для него загадкой. И эта загадка не давала ему покоя.       Том стоял подле окна вполоборота, сунув руки в карманы брюк, и, казалось, был увлечён тем, что происходило на улице. Солнечный свет запутался в тёмных прядях, подсвечивая их изнутри и заигрывая переливающимися бликами, а кожа казалась ещё более бледной, чересчур гладкой на вид — как он этого раньше не замечал? И в этот момент, будто ощутив его взгляд, Том обернулся, поторопив:       — Вам пора возвращаться, если хотите успеть на вечернюю службу.       — Вы ведь понимаете, что я не могу отпустить вам грехи?       — Как и я не могу сказать, что сожалею об этих и всех грехах моей прошлой жизни, — вновь одними лишь глазами улыбнулся тот. — Но это был единственный способ, чтобы вы выслушали меня.       Гарри не сдвинулся с места, не в силах разорвать зрительный контакт, не в силах отвернуться, покинуть комнату и продолжить жить так, словно ничего не произошло, словно в его жизни никогда не появлялся палач Том Риддл, вампир Том Риддл… просто Том Риддл. Но и нырять в этот омут с головой столь опрометчиво он не мог. Риск был чересчур высок.       Он слишком многого хотел, наверное. А те, кто слишком многого желают, обречены потерять всё.       «Как отец».       Тряхнув головой, Гарри направился к двери, отсчитывая каждый сделанный шаг.       Обречены ли?       «В вас мало веры, — раздался в мыслях голос преподобного Северуса. —…Чью душу вы приговариваете заранее к жерлу».       Обрекает, судит, приговаривает — не пастор, а судья.       Но разве должен он быть другим?       Переступив порог, Гарри замер, встретившись взглядом с почти прозрачными глазами адепта, обрамлёнными светлыми ресницами. Тот замер будто в мистическом трансе, продолжая молча смотреть.       «Пожалуй, я никогда не довольствовался тем, что у меня было…»       Гарри тоже.       У него был отец… Был отец, которому он не попытался помочь, вверив себя в руки Господа, посчитав это спасением своим и тем самым отвернувшись от человека, которому нужно было спасение больше него самого. Мог ли Гарри изменить что-нибудь, если бы, вместо того чтобы молча наблюдать и обрекать его, шагнул навстречу?       Перед глазами застыл долгий немигающий взгляд, которым наградил его отец, прежде чем покинуть дом в тот злосчастный вечер. Гарри всегда думал, что отец смотрел на него с презрением и разочарованием, но так ли это было на самом деле или же ему хотелось так думать, чтобы очистить свою совесть, чтобы избавиться от большей части страданий, накрывших его при опознании тела… Но было ли это последним криком о помощи, им проигнорированным, как и выражение, застывшее на лице Тома?       Гарри даже не заметил, что замер посреди коридора в полумраке и нервно теребил пуговицу.        Адепт очнулся и пошёл впереди него, а Гарри, с трудом переставляя ноги, посеменил следом.       — Вас снедают сомнения, отец Гарри, — раздался глухой голос, заставивший его чуть ли не подпрыгнуть на месте.       Как будто он сам этого не понимал!       — А вы?..       «А вы откуда знаете?»       — Когда мы покинем рощу, для вас не будет пути назад, — тем же потусторонним голосом произнёс адепт и поднял выше канделябр, освещая каменный свод над головой.       — С чего вы взяли, что я захочу вернуться?       — Даже если захотите, не сможете.       — Почему? — спрятал он возмущение под видом удивления.       — Без приглашения хозяина замок останется сокрытым для ваших глаз, — тихо пояснил тот и завернул за угол, а Гарри вновь отстал.        Всё встало на свои места.       — Вы можете не следовать за мной, если того не желаете, отец Гарри, — раздалось совсем близко, и Гарри не заметил, как налетел на застывшего к нему спиной адепта.       Тот даже не дёрнулся, а канделябр не дрогнул в руке.       — С чего вы вообще взяли, что я этого не желаю?       — Потому что всё это время вы пятились, — изрёк тот и повернулся.       — Что?.. Что вы имеете в виду? — непонятливо моргнул Гарри.       Прозрачные глаза уставились куда-то сквозь него, и Гарри обернулся, увидев дверь… Дверь, ведущую в покои Тома.       — Я подожду вас здесь.       Он смотрел, как адепт вставил канделябр в специальное крепление на стене и застыл неподвижной тенью под ним, отчего у Гарри зашевелились волосы на затылке. Не от страха, скорее от удивления: тень упала на чужое лицо, но две светлые точки радужек продолжали светиться, словно полная луна на ночном небе.       — Это лабиринт? — еле слышно спросил Гарри.       — Для не желающего искать, дверь никогда не покажется, для того, кто в этом нуждается, — сразу откроется.       — Мы поэтому так долго шли в первый раз?       Глаза адепта медленно закрылись и открылись.       — Вы были напуганы, отец Гарри.       — А сейчас? — сорвавшимся голосом спросил он у совершенно незнакомого человека, — и человека ли? — что ему делать.       Ответом стал еле слышный скрип за спиной, который заставил его обернуться.       Запертая до этого дверь распахнулась, а солнечный свет просочился в коридор, рассеивая мрак вокруг, и Гарри шагнул внутрь, найдя глазами застывшего на том же месте Тома.       — Вы сказали мне, — неуверенно начал он, и Риддл резко повернулся с застывшим на лице изумлением, столь ярким, что это вызвало улыбку. Неловко кашлянув, Гарри прочистил горло и продолжил: — Сказали, что были торговцем, верно?       Тот рассеянно коснулся подбородка и кивнул, словно потерял дар речи.       — Я ведь показал вам кольцо, которое купил, чтобы сделать предложение мисс Уизли?       И Том вновь кивнул, на этот раз нахмурившись, а Гарри поспешно добавил:       — Вы должны были заметить, когда навещали меня, что в моём доме в нескольких местах протекла крыша, и мне срочно нужны средства, чтобы поменять черепицу. Хорошо бы ещё и стены привести в порядок после, гм, потопа… — заметил он, — но моё скромное жалование едва покрывает месячные расходы. Разумеется, мне этого хватает с лихвой, но не на ремонт, а повышенная влажность грозит появлением чёрной плесени, болезней и совершенно не подходит для юной девушки, живущей в достатке. Вы так не считаете?       — Отец, вы хотите, чтобы я сделал пожертвование? — непонятливо уточнил он, а на лице заиграли желваки, когда Том добавил: — Или же преподнёс вам с мисс Уизли свадебный подарок?       Нет же, тугодум!       Гарри вздохнул.       — Вы не так поняли. У меня есть средства на ремонт…       — Вы только что сказали, что их нет.       — Если вы не хотите помочь мне с починкой крыши, — сощурил глаза Гарри, — тогда я заложу обручальное кольцо. В таком случае вы ведь будете обязаны остаться в городе, пока я не выкуплю его у вас, чтобы заключить брак. А так как мои ресурсы ограничены, вряд ли это случится в скором времени.       На мгновение тёмный взгляд словно подсветился изнутри, превратившись в бушующее алое марево, и Гарри сглотнул, взбудоражено поглаживая сутану в месте, где пролегла широкая складка.       — Или же вы не занимаетесь скупкой?       — Почему же, отец? Занимаюсь, — шальная улыбка расцвела на чужом лице. — Полагаю, мне и правда придётся здесь задержаться, — изрёк он тихо.       — Придётся, — подтвердил Гарри.       — Новому палачу не помешает наставление от старшего и пара верных советов, — многозначительно добавил Том.       — Не помешает, — тихо выдохнул он, чувствуя, как улыбка рвётся наружу.       — И вам, — внезапно сказал тот.       — Что мне?       — Моя помощь в починке крыши не помешает.       — А у вас есть опыт? — с сомнением спросил Гарри.       — Когда-то я был весьма востребованным кровельщиком, если вас это успокоит, отец.       — Значит, о многих своих талантах вы умолчали?       — Не раскрывать же все секреты сразу, — развёл Том руками.       — Но кольцо я всё же заложу, ведь нужно ещё и стены отделать, или вы и в этом достигли определённого уровня мастерства?       Том двусмысленно промолчал, тут же предложив:       — На вашем месте я бы вложил средства в добротную кровать из прочного дерева.       Кровать его вполне устраивала, пусть и металлическая, и старая, и, может, не очень удобная.       — Зачем? — непонятливо насупился Гарри.       — Ваша скрипит.       — Ох… — опустил он взгляд, сцепив руки перед собой.       Смущение смешалось с волнением. Гарри ещё не совсем понимал, что ему с этим делать, и категорически не представлял, что их ждёт впереди, но почему-то был уверен, что поступил правильно, вернувшись.       Он сделал всё правильно.       — Если вы не поторопитесь, то не успеете подготовиться, — напомнил Том, и Гарри будто опомнился, глянув в окно.       Солнце уже начало перенимать более насыщенные оттенки заката.       — Вы правы.       Однако, сделав шаг к застывшему в ожидании адепту, Гарри вновь обернулся.       На кончиках подрагивающих ресниц, в мыслях, в сведённом сладостной судорогой горле, в ноющей груди, внизу живота, на подушечках пальцев, в ставших ватными ногах — везде проснулось нечто лёгкое, нечто порхающее, нечто покалывающее и переполняющее его непонятным и столь же сильным чувством, которого он не испытывал никогда прежде. Не сдерживая его и не пытаясь скрыть надежду в голосе, Гарри подался вперёд и спросил:       — Увижу ли я вас на службе этим вечером?       — Всенепременно.       — А после?..       — Если на то будет ваша воля, отец, — прошептал Том и улыбнулся.