Сonfessio

Я — страж. Я — секрет. Я — ответ. Я — конец. Подхваченный ветром. Объятый звездами. Пронизанный безумием и шрамами. Уничтожаешь реликвии, Возвращаешь бесконечность. Марионетки рвут нити, Свергая кукловода. Не останавливайся, не задумывайся. Только вперед, без сомнений. Стоя на коленях моли о дожде. Задержи дыхание, когда выполняешь задание. Поднимись, скажи правду, Развей дымовую завесу. Всё здесь — то, что ты Проявил из тьмы. Les Friction — Dark Matter

      — Это вам, — подбежал к нему Деннис и протянул букет слегка помятых светло-лиловых цветов в компании россыпи других — ярко-пурпурных. Комбинацию довершали длинные листья уже отцветших ландышей.       — Благодарю, — улыбнулся Гарри, едва ли не с трепетом принимая подарок.       Тут же смутившись, ребёнок почесал конопатый нос и спрятал руку, начав теребить край потёртого кушака, что подпоясывал его длинную — явно перешитую несколько раз — рубаху, местами запачканную зелёными разводами и землистыми пятнами.       — Зачем ты подарил отцу Гарри цветы? — с удивлением спросил его брат — Колин.       — Мама говорит, что цветы делают людям хорошо, — точно оправдываясь пояснил тот и поднял взгляд на Гарри.       Старший из братьев Криви насупился, и на его лице появилось слегка озадаченное выражение.       — Разумеется, ты знаешь, какие цветы подарил мне?       — Н-нет, — яркий, как закатное зарево, румянец поглотил на своём пути редкие веснушки на щеках ребёнка.       — Сорняки, — хихикнула Агнес, и Гарри кинул в её сторону серьёзный, пусть и лишённый той строгости, что заставляет заикаться, взгляд, отчего девчушка подобралась и положила всё ещё чуть по-детски пухлые руки поверх мятой юбки.       — Вот это, — указал Гарри на первое только частично распустившееся соцветие, — клубочковый колокольчик. А это, — дотронулся он до других цветков, — ятрышник.       — А это? — с интересом уставился на листья Колин.       — Трава, — вновь хихикнула юная Монкли.       Гарри вздохнул.       — Листья ландыша, юная леди, — и он снова обратил свой взор на неё.       — Ландыши вкусно… вкусно пахнут, — протянула Агнес со всезнающим видом и вздёрнула курносый носик.       — Верно, — смилостивился он и всё же улыбнулся ей.       — Я нашёл, отец! — кудрявая макушка показалась между кустов, и Найджел появился целиком, тряся перед собой стеблем с продолговатыми листьями и белой шапочкой цветка.       — Почему так воняет? — зажала нос Агнес и отодвинулась подальше.       — Потому что это не чёрная бузина, — пояснил Гарри, — а травянистая. В прошлом году вы, юноша, — посмотрел он на Найджела внимательно, — отравились именно этим. Их ягоды легко спутать.       Юный Уолперт побледнел, отбросил от себя растение и уставился на него с неподдельным страхом.       — И теперь вы знаете, чем отличается одна от другой. Во-первых, запахом: он более сильный. Во-вторых, бузина чёрная — это небольшое дерево или же кустарник, а травянистая — растение. Все вы должны знать, что это значит. В-третьих, у чёрной бузины ягоды больше, у второй — мельче. — И Гарри снова посмотрел на теперь уже посеревшего мальчика: — Надеюсь, в августе обойдётся без новых отравлений и вы больше не спутаете одни ягоды с другими?       — Не спутаем, отец Гарри! — ответили все четверо в голос.       — Но батька, — несмело поднял взгляд Найджел, — называет это, — брезгливо махнул он рукой в сторону отброшенного растения, — кровью данов… И это тоже, — указал ребёнок на колокольчики. — А если всё имеет одно название, то как понять, какая кровь данов вредная?       — А почему твой папа это кровью каких-то данов называет? Не дело это — названия самому выдумывать, — растерянно моргнула Агнес.       — Мой батька ничего не выдумывал! А даны — эт викинги, дурёха! — вспылил тот сразу, а юная Монкли пошла красными пятнами.       Гарри неодобрительно цокнул, и дети тут же виновато потупились.       — Не нужно ссориться, — мягко попросил он их. — Насколько я знаю, твои родители перебрались сюда из Сотри, поэтому в этом нет ничего удивительного. Жители графства Кембриджшир действительно называют колокольчик кровью данов, как жители Нортгемптоншира — синеголовник. А жители Гэмпшира называю так прострел.       — А бузину? — подал голос Колин.       — В некоторых деревнях Уилтшира, — задумчиво изрёк Гарри, пытаясь вспомнить конкретное место. — Жители Слотерфорда дали ей такое название…       — Почему? — не позволив ему докончить, вмешалась Агнес.       — В тех местах произошло одно из столкновений, поэтому многие растения так и называют, считая, что они растут там, где пролилась кровь викингов-данов.       Деннис довольно улыбнулся, уставившись на девчушку, и добавил:       — Гутрум и Альфред Великий!       — Да, мы читали с вами про датское вторжение, — улыбнулся тепло Гарри.       — А я не помню, — обиженно прошептала Монкли.       — Дык — тебе не интересно было, — парировал Деннис. — Ты у своих кукол солому вычёсывала.        Агнес поднялась и воинственно упёрла руки в бока.       — Не солому, а волосы!       Гарри вздохнул.       Одних детей в лес не пускали — «долго ли до беды» и «потеряться — раз плюнуть», — поэтому этот вид прогулок они предпочитали больше остальных, даже когда мороз начинал кусать за покрасневшие носы и щёки. Гарри любил это: посвящать своё время местной ребятне. Он предпочитал не называть это уроками, но часто совмещал приятное с полезным — развлекал их рассказами или занимал охочие до проказ умы чем-нибудь более практичным, чем обстрел коровьими лепёшками дома старого Филча или подбрасывание дохлых крыс на порог дома кошатницы миссис Фигг. Поэтому зимой они могли мастерить из глины — благо, что её просто было достать, — весной — копаться в небольшом саду при церкви, осенью — создавать всякие фигурки с помощью ниток и опавших листьев, летом — плести венки, собирать ягоды и грибы или стругать фигурки из дерева с теми, что постарше, учить читать тех, кто помладше… Было много чего, чем Гарри старался разнообразить чужой досуг или же, скорее, отвлечь от суровой реальности, которая в любой день могла постучать в их двери. Что она и делала так или иначе. Не сказать, что ему это было в тягость, скорее — в радость. Да и родителям время от времени такая помощь пригождалась: старшие работали наравне, с младшими всё было несколько сложнее. Да и система образования оставляла желать лучшего.       Приезжали в город несколько учителей. Гарри помнил двоих: мошенника Корбана Яксли и ещё большего нечестивца, да будет земля ему пухом, Гиббона. Обоих и учителями сложно-то было назвать: ничто, кроме слов, не подтверждало их пригодность для воспитания детей. Однако светскую школу они открыли — в заброшенной кожевенной мастерской. Подтвердилась непригодность почти сразу же в обоих случаях. Яксли задержали, а Гиббона казнили: тот оказался душегубом, на чьей совести пропавшие из соседних сёл и городов дети. Вознося молитву за души несчастных, Гарри благодарил, что тот не успел натворить дел в Хэнглтоне. Разумеется, об этом сложно было говорить с уверенностью: о пропаже сирот некому было заявлять.       Церковно-приходская школа, в свою очередь, построенная рядом с кладбищем Литтл-Хэнглтона — как именовали нижний город, — была разрушена ещё двадцать лет тому назад — Гарри смутно помнил то время. Слишком мал он был. Но матушка рассказывала, что проснулись они, спутав рассвет с бушевавшим в отдалении пламенем, раскрасившим небо в багровые тона. Сгорело всё, вплоть до черепицы, камень обуглился и словно расплавился, а от мебели даже горсток пепла не осталось. «Деяние нечестивого», — так это упомянул предшественник Гарри в своих записях. То, что осталось после, — лишь руины, на которых прятались нашкодившие мальчишки.       За двадцать лет не было предпринято ни одной попытки отстроить школу; за года, что Гарри провёл, делая намёки преподобному и даже открыто подавая прошение, так и не нашлось средств на столь «важное», по словам Северуса Снейпа, дело. Он знал причину: школа-интернат Грейт-Хэнглтона, пропуск куда имели только дети из высших сословий. Элитное учебное заведение, Эдинборо, принимали детей знатных родов со всей округи, если таково было желание их почтенных родителей, ведь традиция гувернёров и гувернанток никуда не делась.       В случае самого Гарри Альбус Дамблдор стал его воспитателем. Странствующий философ, аббат без аббатства, профессор — он много как себя именовал, пряча улыбку за густой бородой, но именно он научил Гарри всему, что тот знал. Арифметика, история, философия, искусство, теология, ботаника… — казалось, не было ничего, в чём бы тот не разбирался. Когда их семья начала бедствовать, тот отказался от своего жалования. Свои мотивы он никогда не пояснял, но, почив год спустя после смерти отца Гарри, оставил письмо. Гарри распечатал его только спустя полгода: слишком боялся содержимого. И не ошибся. Отец Альбус Дамблдор прощался с ним, как прощался бы с дорогим сердцу внуком, а не учеником.        В любом случае в последнее время всё изменилось. Младший сын семейства Уизли учился в Эдинборо, а Джиневра имела гувернантку из попавшего в затруднительную ситуацию семейства Делакур. Иными словами, традиции и правила легко было изменить, имея звонкую монету в кармане. И Гарри бы отнёсся с равнодушием к этому, если бы чужая заинтересованность в процветании Эдинборо не препятствовала его намерениям отстроить приходскую школу.       — …Разве такое может быть? — поинтересовалась Агнес и уставилась на зелёное покрывало под ногами. — Не верю!       — Еретишка, — с возмущением проворчал Деннис.       — Еретичка, болван, — поправил его брат и посмотрел на Гарри. — Отец, в святых ученьях говорится, что всё было сотворено им, — мальчик неловко и будто со страхом махнул рукой в небо, — и что он покрыл землю растениями и всякими семенам. Значит, Деннис только что дел натворил? Ну, то есть плохих дел…       Гарри опустил взгляд на цветы и тихо изрёк:       — «И стало так. Всякую растительность произвела земля: растения, дающие семена по роду своему, и деревья с разными — по роду их — плодами с семенами своими».       Старший из братьев озадаченно засопел.       — Мы срывали ягоды. И… и грибы… — проблеял Деннис.       — Мы же только ягоды, а не кусты целиком, — неуверенно возразил Найджел, а младшенький из братьев громко шмыгнул носом.       Казалось, ребёнок вот-вот разревётся.       — И венки плели! — добавила масла в огонь юная Монкли.       Деннис пошёл пятнами, во все глаза смотря на букет.       — Ты не сделал ничего плохо, — поспешил его успокоить Гарри. — Создатель сказал, и чудо совершилось, однако всякую растительность произвела земля, пусть и по воле Его. Поэтому ты ни в чём не виноват.       — И чудищ тоже создал он? — полюбопытствовала Агнес.       — Чудища — не растения, — фыркнул Колин.       — Ч… чудищ не существует, — прошептал Деннис и начал тереть глаза.       — Так все взрослые говорят, дубина, — снисходительно улыбнулся ему Колин. — Думаешь, мамке нравится застирывать твои простыни до дыр каждый день?       — Замолчи!       Гарри неодобрительно поджал губы.       Разговоров о нечисти он предпочитал избегать. А с недавних пор это почему-то стало сложным — он будто начал замечать то, на что не обращал внимания ранее.       — Дункан говорит, что его бабка убежала от гулей, и поэтому она такая, — шёпотом поведала Агнес и поскребла ногтями по коре дерева, а затем скосила глаза к кончику носа.       — Он всегда страшилки болтает, — скривился Найджел.       — Тогда почему нас в лес не пускают? — подбоченился Колин. — А ежели пускают, то с отцом Гарри?       И четыре пары глаз уставились на Гарри в ожидании некой истины. Он устало потёр переносицу, заранее осознавая, что его ответ, пусть и не является ложью, но покажется мечтающим о приключениях детям весьма постным.       — В лесу легко потеряться, — изрёк Гарри без тени улыбки. — Поэтому и мы не заходим далеко и всегда придерживаемся тропы.       — В лесах голодное зверьё водится, — пролепетал Деннис. — Мама так говорит.       — Ага, гули всякие, — злорадно хмыкнула Агнес, а Криви-младший еле слышно прошептал своё угрюмое «еретишка» и надулся.       Гарри сжал сильнее цветы и вздохнул.       Что до зверья… Пусть четыре года назад начало твориться нечто странное в окрестностях города, однако до этого здесь было относительно безопасно. Преподобный Северус Снейп не забывал упомянуть, что это благодаря непоколебимой и ревностной вере граждан Хэнглтона — вере, которая не столь крепка в других местах, отчего их граждане чаще страдают от нападок всякого «нелюда». В отличие от преподобного, Гарри не любил на каждом шагу грозить геенной огненной нечестивцам — вера их от этого не станет крепче, — а детям, толком ещё не разобравшимся что к чему, — тем более. Да и его опыт показал, что самый страшный нелюдь — сам человек. Пример тому вчерашние синяки на лице миссис Венлок и отсутствие её супруга на вечерней службе. И если зло, подобное гулям и вурдалакам, можно истребить, то из человека монстра не выкорчевать никак. Гарри пробовал.       — Под зверьём имеются в виду волки, — пояснил он с мягкой, но уверенной улыбкой. — Они редко подходят близко к поселениям, однако бывают и исключения. Ни один любящий родитель не захочет, чтобы его дитя столкнулось лицом к лицу с подобным исключением и бросилось вглубь леса, а затем заплутало в сумерках. Это в лучшем случае, — мягко заключил он, и пухлые щёки Агнес слегка порозовели.       Она явно смутилась.       — Мы это… не серьёзно говорим всякое такое, отец Гарри. — И Колин кивнул, будто в подтверждение своих слов.       — И истории эти глупые, — поддакнул ему Уолперт.       — Как бы то ни было, у меня для вас кое-что есть, — продолжил Гарри, таинственно глянув на них, и забрался рукой в карман под сутаной.       Дети замерли в предвкушении: знали, хитрецы, что он там припрятал. Услышали, наверное, от остальных.       Аккуратно придержав под рукой букет, Гарри неторопливо извлёк небольшой, умещающийся на ладони свёрток. Чужие лица посветлели. Деннис шмыгнул носом, Агнес приоткрыла рот, приподнимаясь на цыпочках одновременно с Найджелом, даже вечно хмурый Колин улыбнулся, когда он наконец неторопливо, но ловко развязал платок. Засахаренная вишня, покрытая тонким слоем шоколада — сам окунал и бережно остужал.       — Берите, — подбодрил он их, и четыре руки потянулись к лакомству.       — Спасибо! — также хором поблагодарили они.       Двенадцать лет назад он не считал роскошью едва появившийся первый молочный шоколад на прилавках, сейчас ложка сахара, добавленная в свежезаваренный чай, казалась ему капризом, от которого Гарри, увы, не мог отказаться. И ситуация с каждым годом усложнялась. Цены на продовольствие скакали, местные ремесленники, такие, как родители Найджела, отказывались пополнять собой ряды рабочих на фабриках и находились на грани нищеты — денег у них едва хватало на покупку бекона, чего уж говорить о сахаре или шоколаде.       «Раньше жилось лучше», — любила говорить матушка. Тогда Гарри относил эти слова к их ситуации, теперь же к жизни в целом. Недовольство среди его прихожан нельзя было игнорировать: многие делились своими тревогами и многие из этих тревог были видны невооружённым взглядом; список нуждающихся возрастал, а Гарри варил всё больше порций похлёбки по воскресеньям. Пусть он и сохранял лицо при всех, у него, ощущавшего себя не только отрезанным от всего происходящего в мире, но и замершим в течение времени, волосы на затылке шевелились от всего услышанного.       Отчаяние, злоба, страх перед будущим заражали их, будто мор. И сам Гарри страшился. Страшился, что у людей опустятся руки; что однажды утром ни Найджел Уолперт, ни братья Криви, ни Агнес Монкли не скажут ему в голос: «Добрыдень, отец!». Они исчезнут на фабриках или того хуже — на шахтах. Или же пополнят ряды попрошаек и воришек, чтобы после закончить в работных домах. И Гарри ничего не сможет с этим сделать, разве что подать милостыню или позволить украсть свой кошель, пытаясь угадать в убегающем оборванце черты юного Денниса. Он не хотел этого признавать, но недавние события будто встряхнули его, заставив открыть глаза и понять, что их город тоже меняется. Меняется не в лучшую сторону. И не вся его часть: верх процветает, низ — утопает. Особенно северные кварталы, где трущобы отхватывали себе всё больше места… Рост трущоб — признак охватившей город болезни. Так как он мог винить других в том, что они постепенно теряют веру в чудеса, а вместе с тем и в существование Бога, когда не имел возможности исцелить эту болезнь и даже едва мог облегчить симптомы?       Та вера, которую любит восхвалять преподобный во время служб, избирательна: вера одних людей значимее веры других. В соответствии с их статусом. А ведь если завтра посреди Литтл-Хэнглтона появится то самое зло и выпотрошит добрую половину прихожан, в своей речи преподобный заявит, что это случилось потому, что в чужих сердцах жило сомнение. А как тут не сомневаться, если вокруг царит уныние, если для того, чтобы прокормить семью, через год или два каждый из этих детей будет стирать руки в кровь, помогая своей семье, и это в лучшем случае? Как Гарри их может утешить с помощью чтения религиозных догматов и призыва уверовать?       Том был отчасти прав.       Гарри многое подвергал сомнению, но не потому, что он постепенно терял веру во Всемилостивого, в свой выбор или в самого себя, а скорее потому, что разочаровывался в Церкви Света. А также потому, что, как оказалось, многое, чему он верил, как учения епископа Руфуса, оказалось далёким от правды.       Он слишком многого ожидал от институции, действующей от имени Его, видя в Церкви Света руки, что воплощают в жизнь волю Всевышнего; он считал, что после становления священником собственные интересы и желания перестают быть важными в сравнении с новыми жизненными приоритетами, но, как множество раз доказывал ему преподобный, господни интересы — это то, что его интересует в последнюю очередь, а данный обет — простые слова; он оказался частью неправильно работающего механизма, но ничего, в силу своих скромных возможностей, поделать с этим не мог, и теперь понимал, почему преподобный Северус не особо жаловал его, а отец Альбус называл идеалистом. А теперь он сам себе казался лицемером: говорил одно, а в душе подпитывал совершенно иные желания.       Гарри едва слышно вздохнул.       — Отец Гарри? — позвал Деннис, будто бы обеспокоенный чем-то.       В тот же момент послышался хруст веток, и Гарри обернулся.       На улице было солнечно; местами кроны деревьев пропускали свет, местами — лес кутался в полумрак, едва рассеянный мягким свечением зелени. Именно в таком месте Гарри заметил отделившийся силуэт. Дерево словно потеряло свою тень, которая размазанным пятном направилась к ним.       Он даже не заметил… не ощутил, что за ними наблюдали — наблюдали всё это время, — и оттого похолодел изнутри, нервно коснувшись колоратки, будто та могла его оградить от любой напасти.       Солнце скользнуло лучами по знакомым чертам лица и слабой улыбке, и Гарри не смог сдержать вздох облегчения. Дети, напротив, столпились за его спиной, спрятавшись и робко выглядывая.       — Добрый день, отец Гарри, — глухим, хрипловатым, будто прокуренным насквозь или же глубоко простуженным голосом поздоровался Риддл.       — Добрый… день, мистер Риддл.       Прошёл месяц, а Гарри, каждый раз встречая его, замирал, терялся… Чаще избегал. Или же сбегал, мысленно ругая себя за подобное слабоволие. Каждый раз при виде Риддла его дух, будто пленённый, рвался тому навстречу, а тело, над которым Гарри всё ещё сохранял слабый контроль, бежало в противоположную сторону. Подальше от искушения, от порочного взгляда… от той самой улыбки — кривоватой, в тени которой будто затаился отпечаток невидимых клыков. Гарри остановил его, казалось, сам дал надежду на что-то, отложил идею с помолвкой, даже кольцо заложил, но не знал, как быть дальше. Он не мог ни проститься с Томом, ни дать ему то, чего тот хотел, и потому выбрал самый трусливый способ из всех: он сделал вид, что ничего не случилось. Что, безусловно, было сложно.       Сложно оказалось забыть, что Том знал о его самых потаённых желаниях; забыть, что между ними что-то произошло, когда Гарри лихорадило; забыть, что Том Риддл был не тем, кем притворялся на людях. Притворялся столь искусно, что Гарри потихоньку осознавал, почему ничего не заподозрил. Вот и сейчас бледная лоснящаяся кожа, которую он имел шанс лицезреть в тот раз, была будто припудрена слоем серой пыли; щетина выделялась кое-где неровными шероховатостями; припухшие веки делали чужой взгляд сонливым, словно их владелец лишь недавно протрезвел, а пролегающие под глазами серо-синие тени давали понять, что тот в самом деле не спал, а пьянствовал всю ночь напролёт; блестящие, чёрные локоны, лежащие в тот раз волосок к волоску, превратились в гнездо, из которого Гарри захотелось достать небольшую торчащую веточку. Тёмная, непонятных серо-зелёных оттенков одежда частично висела на нём, расширяя и без того мощную линию плеч и делая фигуру более квадратной и соответственно громоздкой. Казалось, такие люди ходят, вечно задевая дверные косяки и втягивая голову в плечи, чтобы не биться лбом о низкие проёмы.       «Разбойник и мужлан», — как-то выплюнула миссис Уизли в сторону палача. Гарри неодобрительно глянул на неё, а та театрально охнула, будто обознавшись, и поспешила к выходу. Однако в её словах была доля истины. Том не выделялся на фоне остальных. Так выглядело большинство рабочих, батраков, фермеров, и именно таким Гарри его встретил, что не помешало ему… Да ничто не помешало его душе тянуться к чужой, пренебрегая постулатами веры и здравым смыслом. Тем не менее то, что невыгодно выделяло Тома на фоне прочих, было его ремесло. И, надо заметить, хорошо оплачиваемое ремесло, которое позволяло ему даже иметь слугу. Однако, имея возможность выглядеть по-другому, чем бы безусловно воспользовались многие другие, Риддл всегда выглядел несколько неряшливо и жутковато, словно только что ограбил какого-то бедолагу и впопыхах натянул на себя его одежду, которая оказалась ему не по фигуре и не по размеру. Именно это служило подспорьем для не столь лестной характеристики. Как и само ремесло, безусловно.       Дети сейчас прятались за его спиной не потому, что испугались, а потому, что знали: родители не одобрили бы, чтобы их видели в компании палача. Это был плохой знак. Дурная примета. Гарри не одобрял суеверий, но ничего поделать с их существованием не мог, отчего и горевал, и злился.       Всё это казалось ему несправедливым.       — Дети, — мягко обратился он к ним, и те вздрогнули, слегка дёрнув Гарри за сутану, — последнее задание на сегодня. Юная леди, — перевёл он взгляд с Риддла на застывшую и на удивление смирную Агнес, — вам я поручаю найти лесные незабудки и собрать небольшой букет. Вот в том направлении.       Гарри указал рукой вправо.       Он видел участок в тени, покрытый небесно-голубым ковром из цветов.       — Братья Криви, — глянул Гарри на прижавшихся друг к другу Денниса и Колина, — найдите мне вербейник. Вон там, — указал он чуть правее. — А на тебе, Найджел, дерево чёрной бузины. Сорви несколько веток. Оно там, — и Гарри кивнул в левую сторону. — Когда найдёте, ждите меня у начала тропы. Я скоро подойду.       Детям не потребовалась команда: они испарились. Лишь листва зашуршала под ногами, да звонкий голосок Денниса эхом разлетелся, потерявшись вдали — братья уже о чём-то начали спорить.       — Что вы здесь делаете? — тихо поинтересовался Гарри.       — Дрова закончились.       Он окинул взглядом Риддла, не найдя ни топора, ни связку самих дров или же тележку…       — Я уже отвёз, — опередил тот его мысли. — В сарае оставил. Где положено, отец.       — Дрова для меня? Я не просил вас… — смущённо начал было Гарри, но Том вновь его опередил:       — И пришёл сказать, что закончил с починкой крыши.       Грудная вибрация, на мгновение придавшая чужому голосу налёт бархата, заставила его захотеть отступить на шаг, но Гарри остался стоять на месте и лишь крепче сжал букет, чувствуя, как липкий сок пачкает ладонь.       — Но мы ведь ни о чём конкретном с вами не договаривались, — вздохнул он, ощутив себя несколько обескураженным этими новостями. — И мне нечем сейчас вам заплатить. Те деньги… те деньги, я… м, вложил, — торопливо добавил Гарри.       Ему не стыдно было признавать, что он посчитал мимолётную радость детей выше собственного благополучия. Видимо, Том это понял.       — Вы растянули починку на целый месяц, когда я управился бы за пару дней. Быть может, вы втайне мечтаете захворать? — внезапно предложил тот, окинув его странным оценивающим взглядом.       Казалось, Риддл мысленно добавляет: «И попасть в мои объятья, напороться на мои клыки?»       — Что?.. — Гарри слегка опешил. — На что это вы намекаете?       — У вас проблемы с потенцией, отец?       Он не поспевал за Томом, поэтому даже не возмутился столь каверзному и недопустимому вопросу.       — Ятрышник мужской, — глаза Тома опустились к его букету.       — Ваши вопросы возмутительны, мистер Риддл, — с укором заметил он. — А салеп, к вашему сведению, изготавливается из клубней, а не из цветов.       — В таком случае прошу простить меня, недалёкого ума невежу, — склонил он голову, но в глазах плясали смешинки.       — Вы многое себе позволяете…       Гарри пытался унять волнение. Он старался говорить уверенно и отстранённо, но, пусть речь и звучала ровно, сам он дрожал, будто одет был не по погоде.       — Дразнить вас — это единственное, что я могу себе позволить. К сожалению, — по-философски изрёк Том, и весьма жирный намёк нельзя было проигнорировать. — Мне кажется, или вы избегаете меня в последнее время, отец?       — Я вам… вам ничего не обещал, — понизил голос до едва слышимого шёпота Гарри.       — А я и ничего не требовал от вас.       — Тогда почему вы меня торопите?       — Что вы, что вы! — осклабился Том. — Чего у меня в достатке, так это времени, отец. Я просто… — он покрутил рукой в воздухе, словно искал подходящие слова, — внезапно осознал, что скучаю.       Гарри с непониманием нахмурился, и Риддл поспешно добавил:       — Скучаю по вам. Вы стали уделять мне столь мало времени, что его приходится собирать по крупицам. А это, знаете ли, истощает запасы моего терпения. Из-за вас я постоянно испытываю нужду, — проникающий внутрь и ласкающий шёпот гипнотизировал, заставляя сердце заходиться. — Но всё внимание уделяется им, — чужой взгляд резко сместился в ту сторону, куда направились дети. — Я ревную вас и тоскую, отец. Неужели вы не можете облегчить мою ношу?       Гарри открыл рот и тут же слабо закусил губу, ощущая, как румянец невольно расцветает на лице. Хотелось стереть его ладонями, чтобы следы его позорного поражения исчезли. Он не понимал, как Том может быть столь откровенным; не понимал, как можно звучать столь невинно и столь распущенно одновременно, и это выбивало его из колеи.       — Сколько я вам должен за крышу? — сипло уточнил Гарри в бесполезной попытке перевести тему.       Вечером, в своих мыслях, он не просто будет вымаливать прощение за то, что столь близко подпустил к себе скверну, заразившую его разум нечестивыми мыслями, но и вывернет душу наизнанку в чистосердечном и несколько запоздалом раскаянии, надеясь, что ещё не поздно… Надеясь, что найдёт выход из этого, казалось, безвыходного положения.       — Жалования… палача хватает на то, чтобы не бедствовать, отец. Считайте это одолжением. И я лишь прошу вас об ответной услуге.       Эти чарующие нотки заволакивали разум Гарри, и он сам не заметил, как, секундой ранее думал о молитве, а теперь послушно кивал, сам не осознавая, с чем соглашается. Растерянно моргнув, он тут же покачал головой.       Какое-то наваждение!       Том приподнял брови:       — И как мне это понимать?       — Всё выглядит так, будто я только что согласился на сделку с самим дьяволом.       — Не буду отрицать, мои мысли в отношении вас весьма порочны, и, боюсь, этот ваш дьявол покраснел бы, узнай он о них…       — Прекратите! — повысил голос Гарри.       Сердце трепыхалось в груди, а кровь вскипала в жилах. Он весь пылал из-за этого бесстыдника и наглеца. А тот улыбался… Улыбался!       — Позвольте мне вернуть вам воспоминание, — предложил Том. — Вы ведь спрашивали о нём, и я уверен, что оно ускользало от вас, оставляя лишь непонятное послевкусие. Неясный отпечаток пережитых впечатлений. Я предлагаю вам вспомнить — это и есть та услуга, что вы мне окажете, если согласитесь.       Гарри напрягся, невольно прижав букет к груди. Терпкий аромат перетёртых стеблей и листьев ударил в нос. В него вмешался запах табака и пота, и он невольно втянул эту комбинацию, на выдохе признавшись:       — А если я не хочу это вспоминать?       — А вы не хотите? — Том приблизился на шаг.       Этот небольшой шажок был приглашающим и вместе с тем давящим. Гарри был готов застонать, не зная, что ему делать и как правильно поступить.       — Вы считаете меня глупцом, мистер Риддл? Эти воспоминания… они, они… — он оборвал себя на полуслове.       — Запятнаны грехом? Недостойны вас? — заключил тот за него.       — Я знаю, что это было и что этого не изменить…       «И я бы хотел это помнить», — признался он сам себе. Гарри пытался сам вспомнить в деталях ту ночь, но она будто была покрыта слоем тумана, и он мог выхватывать отдельные мгновения, но больше ничего. Однако даже этого хватало, чтобы разгорячённая пороком кровь заставляла плоть наливаться желанием. И Гарри вновь и вновь корил себя за это. Корил и понимал, что таким образом всего лишь очищает свою совесть, чтобы на следующий день вновь предаться греху, стоит только огоньку свечи в спальне погаснуть. Словно то, что скрывала ночь под своим густым тяжёлым покрывалом, не имело значения — не существовало в свете дня.       Да. Признать, что он грешник, было тяжело. Признать, что таким он стал ещё до инцидента в замке, — тяжелее вдвойне. Признать, что он не только грешник, но и лицемер, закрывающий на правду глаза, — убийственно.       — Отец, — Том развёл руками, — вас ничего не держит здесь, и вы вольны убежать от меня и от того, что я вам сейчас предлагаю.       «Но от своих желаний убежать я не смогу, — продолжил за него Гарри. — Я просто трус».       И это осознание тоже было не из приятных.       — Вы не понимаете, — покачал головой он, — как это тяжело.       — Если вам угодно так считать, отец, пожалуйста.       В ответ он лишь поджал губы, а Том продолжил:       — Однако всякий человек на перепутье жизни выбирает между долгом и велением сердца. И делает этот выбор не единожды.       — Поэтому вы остались?       Том будто не понял его вопроса.       — Я уверен, что такие, как вы, без работы долго не сидят, — расплывчато пояснил Гарри. — Вы и сами это сказали. Проблем везде хватает, но вы здесь уже столько времени…       — Вас это удивляет?       — Не понимаю… почему я?       Том несколько озадаченно смотрел на него в течение едва ли не минуты, а затем со странным воодушевлением заключил:       — О! Быть может, раз я своего рода… хищник, — на этих словах его губы растянулись в забавной, даже дурашливой, улыбке, — а себя вы считаете тем, кем считаете, — не стал он пояснять, но Гарри и без этого было всё понятно: неприступной крепостью или запретным плодом — вот чем он себя считал, — вам кажется, что мною движет азарт охотника.       Гарри лишь слегка сдвинул брови к переносице, не став ничего отрицать.       — Думаете, вы первый священник на моём веку, отец? — всё так же насмешливо уточнил Риддл. — Кажется, всё же вы были столь потрясены в прошлый раз, что пропустили мимо ушей моё признание. Я не знаю, почему это вы, как, думается мне, не знаете и вы, почему обратили своё внимание на меня. Я предпочитаю называть это чудом. — Нежная улыбка смягчила грубые, будто высеченные из камня, черты, и он прошептал: — Это чудо, что я нашёл вас.       Гарри сглотнул. Казалось, так громко, что даже шелест листвы не заглушил этот постыдный звук.       — Дайте, — вырвалось у Гарри прежде, чем он успел как следует всё обдумать. Всё, включая последствия.       Риддл склонил голову, слегка сощурив глаза, будто спрашивая, правильно ли он понял.       — Воспоминание, — прохрипел Гарри, уставившись себе под ноги. Он боялся, что передумает, и поэтому поспешно выдавил из себя: — Дайте его мне.       — Вы не выглядите уверенным, отец, — изрёк Том.       — Теперь вы собираетесь меня отговаривать?       — Даже не думал. Я не столь добродетелен, чтобы терять такую возможность, — возразил он и сделал ещё один шаг по направлению к Гарри.       Лес никогда не смолкает. Щебет птиц, шелест листвы, хруст веток, звук падающих шишек, журчание воды отдалённой речушки, шорох забравшейся на дерево белки, удары одного цветка о другой, гул самой земли… — много разных звуков сливалось в то, что называлось шумом леса, но все они внезапно стихли. Гарри словно оглох. Он не знал, как это будет, но, следуя тихому шепотку «посмотрите на меня, отец… посмотрите мне в глаза», следуя этому единственному оставшемуся во всём мире звуку, поднял взгляд и буквально провалился.              Тело ощущалось тяжёлым, горячим… чужим, а мысли — хмельными. Забродившими, будто несвежий компот. Гарри перевернулся с боку на бок и облизал губы. Его мучила жажда, а вместе с жаждой тело изнывало.       — Отец Гарри? — столь желанный голос живительной прохладой опустился на него вместе с ладонью, коснувшейся лба, щёк, шеи.       — Да… — еле слышно выдохнул он, радуясь, что видение снизошло до него именно сейчас.       Он столько раз мечтал о таких снах, но снились те ему редко. Наверное, этому стоило бы радоваться, а не огорчаться.       — Давно вас лихорадит?       — Мне жарко, — протянул он жалобно. — Снимите с меня это, — и слабо провёл рукой по мешавшей ткани сутаны.       — Вы бредите, — заключил тот с явным беспокойством в голосе.       — Разденьте меня, Риддл! — потребовал он и зашёлся в слабом приступе кашля.       Кашель неприятно скрёб в лёгких, иссушая горло.       — Или я наложу на вас епитимью, — выдохнул он, не понимая, шутит ли он или же серьёзно наложит.       Да и разницы не было никакой.       — Какой вы грозный, — расплавился по его венам чужой низкий смех, и Гарри не смог сдержать рвущийся наружу стон, за чем последовал вопрос: — Что у вас болит, отец? Горло? Голова?       Лучше бы действительно у него болела голова или горло.       — Вы не должны спрашивать. Вы должны это знать, — замотал он головой, осознавая, что его мягко освобождают из плена удушающей сутаны. — Из-за вас всё это…       — Из-за меня?       — Вы мучите меня, — обвинил его Гарри и едва не ткнул пальцем. — Из-за вас я вижу… желаю. Эта сутана, и вы передо мной, Риддл, — Гарри вновь облизал губы.       — Я перед вами?       Том навис над ним, и Гарри вновь замотал головой, растерянно рассмеявшись.       — Непростительно. Это неправильно… вы понимаете?       — Что неправильно?       — Хотеть вас… А я хочу, — на выдохе признался Гарри. — Наверное, это я такой неправильный. Даже во сне я хочу увидеть это. И я ведь не признался в этом преподобному Северусу. Не признался, а так нельзя.       — В чём вы не признались? — из него словно по капле вытягивали сведения.       — Я хочу видеть, как вы встаёте на колени, задираете мои одежды и берёте моё желание в рот. Я видел это, видел, — повторил Гарри, широко раскрыв глаз, — когда посещал Лизмерту. Это было так… та блудница. Она прямо на улице ублажала клиента… — И он вновь зашёлся в сухом кашле.       — Выпейте, — его тут же приподняли, и к губам поднесли чашу. — Вы так прелестно просты душой, отец.       — Прост?       Гарри хотел было сам взять сосуд, но руки дрожали, и несколько капель упало на шею. Мурашки тотчас пробежали по коже, а следом за ними его пробрал озноб.       — Медленно. Не торопитесь. Я держу, — прошептал Том, и от мимолётного прикосновения его губ ко лбу — будто прикосновение колоса — Гарри содрогнулся. — Просты, наивны и чисты душой, и поэтому вас столь легко впечатлить. Знали бы вы, отец, как я этого хочу, — опалил его ухо горячий шёпот. — Как я желаю стать для вас всем, в чём вы будете нуждаться. Как желаю заменить вам вашего безмолвного бога, стать единственным, к кому ваш дух будет стремиться… кого вы будете молить.       — Не богохульствуйте, — прохрипел Гарри, с трудом проглотив воду.       — Даже не начинал…       Мысли плавились, а чужое присутствие, казавшееся столь близким, столь реальным, заставляло его дрожать от предвкушения, от желания, от нужды плоти, пусть и такой низменной, но необходимой. Жизненно необходимой.       — И я не наивен. И не чист, нет, — с лёгкой обидой сказал Гарри. — Я ходил в такие места, что вам и не снилось.       — Это куда же?       — Бор-дель, — произнёс Гарри доверительным тоном и довольно хмыкнул, заметив чужое замешательство. — Я постоянно кое-кого ищу и вытаскиваю из разных неблагоприятных мест. Благими намерениями, знаете ли…       Чужая улыбка отозвалась очередной волной истомы. Гарри захотелось поцеловать эти губы, попробовать их, покусать.       — И мои мысли очень грязные. Разве вы не слышали?       — Слышал, и всё же…       — Я хочу вас поцеловать.       — Как неприлично.       — Раз желаете, — Гарри сосредоточил взгляд на Томе и не сдержал нервный смешок, — тогда возьмите меня.       И он схватил чужую руку, которая в этот момент перешла на следующую пуговицу сорочки, и прижал её к обнажённой коже. Прохладные пальцы задели ключицу, скользнули вдоль шеи, и Гарри шумно выдохнул, пока Риддл медлил.       — Вы не понимаете, что говорите…       — Понимаю! — упрямо перебил его Гарри и тут же прочистил горло, однако ком вновь сформировался, затрудняя дыхание. — Это ведь моя блажь. Мне жарко… Раздевайте меня! Дальше-дальше…       Гарри поёрзал, и давящие на плечи подтяжки исчезли.       — Вы в бреду, — продолжил Том. — Разве ж можно так опрометчиво отдаваться, не владея своим разумом и телом, отец?       — Это так утомительно.       — Что?..       — Иметь совесть, — пожаловался Гарри. — Она пытается устыдить меня вашими устами.       Эхо чужого смеха Гарри мог бы слушать целую вечность. Он потянулся и положил ладонь на чужую щёку, потерев её о грубую шероховатость.       — Почему вы всегда выбриты клоками, Риддл? — сипло спросил он.       — Руки иногда дрожат.       — Пейте меньше… Я каждый день проповедую о вреде алкоголя, но кто меня слушает? Никто. Даже вы! Сдалось вам это отвратительное пойло! Нет, я понимаю. Всё это как-то безнадёжно, но джин только усугубляет беды, — простонал Гарри и воззрился на своего мучителя. — Почему мне так жарко? Я не топил сегодня…       — У вас лихорадка, — вкрадчивый тон оседал теплом внутри, заставляя сердце биться через раз.       — Так сделайте с этим что-нибудь! Вы сказали, что хотите меня, — Гарри потянулся к штанам и заелозил, пытаясь стянуть их сам. — Я тоже этого хочу… Видит Бог, давно хочу.       — Подождите, отец, — сжал его ладонь Том и внезапно прижал её к губам, целуя середину, а затем дотронулся кончиком носа и провёл им до самого запястья.        Гарри заметил, как крылья чужого носа трепетали, и замер, кажется, даже перестав дышать.        — Чего греха таить, я никогда не отличался самоотверженностью, но вы, отец, совсем другое дело, — глянул Том исподлобья и дёрнул уголком рта. — Я мог бы принять дар, что вы так бессовестно и открыто мне предлагаете, и тем самым сломать вас. Сломать, чтобы познать вашу ненависть. Вот только возненавидите вы себя — не меня. Вы слишком добры.       — Какие глупости, — прошептал на выдохе Гарри, а на лице Тома появилась печальная мина.       — Поэтому позвольте забрать у вас нечто другое, — понизил тот голос.       Это прозвучало как просьба и вместе с тем как требование, но Том не счёл нужным ничего пояснить, оставляя его гадать.       Что это другое? Что всё это значило?       Гарри терялся в ворохе путающихся мыслей и вопиющих желаний. Эмоции захлёстывали его, туманили разум. Будоражили. Заставляли желать смеяться, обниматься, чесать шею, зевать, кашлять, целоваться… — и всё это сразу.       Том внезапно склонился ближе, отпуская его руку, и распахнул рубашку. Прохлада воздуха опустилась покалывающим ознобом на кожу, за которым последовало множество горячих мазков… языка и губ. Риддл вылизывал его, как мать-кошка — котёнка, и Гарри завёл руки за голову, до боли суставов вцепившись в сбитую комками подушку, подставляя всё тело под эту бесстыдную и сладостную ласку, которая оседала мёдом на его приоткрытых губах. Гарри то в жар бросало, то холод простирался от макушки до пяток, проявляясь крупными пупырышками мурашек на коже, то чужое дыхание вновь разжигало пожар внутри.       Риддл касался губами плеча, прихватывал мягкость зубами, отпускал, зализывал, скользил языком ниже, обводя каждую ямку на его теле, задевал кончиком носа сосок и тут же прижимался к нему губами. Втягивал в себя воздух со свистом, щекотал сбившимися на лбу локонами, покрывал кожу россыпью жарких поцелуев и широким мазком языка вырывал у Гарри стон. Он пересчитывал губами его рёбра, будоражил дыханием вкупе с лихорадочным шёпотом «какой вы… какой!» под ними, накрывал ртом небольшие родинки, обводил их языком, присасывался, будто болотная пиявка… Гарри в какой-то исчезнувший из его памяти момент отпустил подушку, чтобы упереться руками в заскрипевшее изголовье. Комната вращалась перед глазами, сердце билось поразительно быстро — так, что в висках отстукивало, — а его мелко потряхивало.       — Какой же вы! — очередное восклицание, застрявшее между мольбой и восхвалением проняло Гарри желанием спросить в ответ: «И какой же?»       Ноги его оказались разведены.       «Распутный? Блудливый? Срамной?»       — Какой? — прозвучало сдавленным шёпотом.       Том стремительно вскинул взгляд, медленно коснулся языком кожи около пупка и обвёл его.       — Вводящий в грех.       Это точно было сказано вслух, но чужие губы были заняты его тазовыми косточками…       Тогда как?       — Лакомый, — утробный рык усилил его дрожь, и Гарри сам вскинул бёдра, под которые Том подхватил его, ведя носом вниз и покусывая, прихватывая кожу губами, цепляя зубами и тычась языком.       Гарри казалось, что его собираются сожрать целиком, а затем обглодать кости, и эта мысль веселила и охватывала его лихорадочным возбуждением. Он даже не заметил, как его брюки вместе с бельём приспустились, а затем и вовсе исчезли. И, откровенно говоря, ему было всё равно. Что бы там его наваждение ни говорило, а Гарри с радостью принял бы всё, что то могло ему предложить в этот сладкий миг…       — Отец Гарри, — манящий и непреодолимый, будто зов призрака, оклик отозвался тянущим возбуждением в паху, и Гарри опустил взгляд, встретившись с алым маревом, сгустившимся на дне чугунного котла — таким запомнились ему глаза Риддла.       Неведомые, пронзительные, тревожные… прекрасные. Звериные.       Это только подтверждало, что происходящее ему лишь мерещится… Может, он и правда сейчас в бреду. Мечется между сном и явью в своей постели. Как в детстве. Но всё это виделось маловажным, если нынешние сны были такими; такими порочным, влажными, горячими; такими возмутительно безнравственными, что в сознании он не посмел бы даже мысли допустить о подобном. Наверное, не посмел бы. Гарри уже ни в чём не был уверен.       Мимолётный приступ отчаяния вырвался натужным мычанием. Риддл провёл ладонью вдоль его ноги, подхватил её под коленом и с лёгкостью закинул себе на плечо, будто раскрывая его тело с новой для себя стороны. Подобное должно было смутить Гарри, но он не мог отвести взгляд от чужих губ. Он с трепетом наблюдал, как те касаются его бёдер, как между ними мелькают зубы в непроизвольном, но жадном оскале, как его морок продолжает этот первобытный обряд, скользя поцелуями-укусами к сочащейся предсеменем плоти.       Дыхание сбилось.       Чужой язык мазнул от основания ствола до конца, зацепившись за уздечку и очерчивая изгиб по кругу. Гарри откинул голову назад, содрогнувшись всем телом. Из недр груди вырвался хрип вперемешку со всхлипом. Наблюдение перестало быть возможным: ему оставалось лишь впитывать ощущения, что дарила ему горячая, влажная глубина чужого рта. Ощущения, что сдвинулись ниже, к яичкам, отчего едва встряхнувший его озноб превратился в волну вскипевшего в чреслах знойного жара. И этот жар ничем было не потушить. Гарри чудилось, что если он сейчас проснётся, то погибнет, испепелённый силой собственного желания.       Воистину, он обрёк себя на адское пекло.       Прикосновения перешли на внутреннюю сторону бедра — лёгкие, почти невесомые, они слились в одно сплошное движение по кругу, словно Риддл присматривался, прицеливался, выбирая место для очередного поцелуя.       Здесь, здесь или здесь — куда же придётся следующий?       — Ах-ха! — глаза Гарри широко распахнулись, но всё, что он увидел перед собой — кровавая клубящаяся пелена. Кожу будто бритвой вспороли, а затем — прижгли.       Том укусил его. Укусил, а теперь пил — Гарри это понимал и вместе с тем данное ему откуда-то свыше откровение ускользало.       Словно изнутри ошпарившая боль медленно превращалась в тягостное, ноющее, тошнотворно-волнительное ощущение. Жар и холод, жажда и едва проснувшийся голод, даже замедляющийся стук сердца — всё это ускользало, стремилось вниз, точно рвалось из Гарри вместе с его кровью. А на замену приходило нечто иное — нега. Она раскатывала его тело по постели, будто скалка — тесто по поверхности, и то становилось ватным, эфемерным — сотканным из одного лишь воздуха и удовольствия. Удовольствия, которое сейчас ощущалось как никогда ярко.       Сглотнув, Гарри раскинул руки, словно хотел отпустить часть наслаждения, непомещающегося внутри бренной плоти, и заметил сквозь потихоньку рассеявшуюся дымку, как ладонь Риддла плавно скользит вдоль его ноги, удерживая его на месте.       Рука… не рука. И точно не лапа. Непонятное нечто. Не по-человечески длинные пальцы темнели на уровне костяшек и заканчивались хищно изогнутыми когтями, которые сейчас оставляли на его коже алеющие полосы. Рассудок бил в колокола, пытаясь воззвать к чувству самосохранения, а Гарри лишь кусал нижнюю губу, как зачарованный наблюдая за мнущей его кожу дьявольской дланью.       Мазок чужого языка вновь ошпарил, и Гарри качнул головой назад, невольно зашипев. Руки заскребли по изношенному дереву, а новая вспышка боли близ колена крепко встряхнула его. На этот раз боли было меньше, больше оказалось тянущего, необъяснимого и никогда прежде им не испытываемого чувства. Казалось, невидимая рука неторопливо мнёт его член, порождая скапливающееся и рассеивающееся наслаждение по всему телу, а не только в паху. Даже руки, сейчас ослабшие, словно чужие, покалывало изнутри отголосками блаженства.       Однако этого Гарри было мало.       — Отец Гарри, — теперь гулкий, властный и всё такой же колдовской зов нанизал Гарри на себя, словно бусину на нитку. Он желал слышать его днём и ночью в своих мыслях, мечтал ощущать эту гипнотическую, придавливающую силу, хотел смаковать раз за разом потрескивающую хрипотцу чужого тембра… грезил ощущать в себе всего Риддла, и это желание противоречило его сути, не поддавалось контролю, мялось и металось внутри, скручивало, ломало и творило заново его мироощущение.       Гарри метался по постели, пусть и сил на это не осталось — он елозил и дрожал, пытался повернуться и падал. Ему чудилось, что вместо крови у него взболтанный эль, который с каждым движением тела готов выплеснуться через край. Глаза слезились, в горле саднило из-за сухости, а внизу живота будто пытающей кочергой ворочали.       — Умоляю… — Гарри сам не понимал, о чём просил: о продолжении, о снисхождении, о прекращении? О боли или об удовольствии?       А если он не знал, то как его наваждение могло понять, предвидеть и исполнить?.. Но оно ведь должно знать. Оно должно. Том должен!       — Умоляю, — дрожащий шёпот застрял в горле кашлем, когда их взгляды скрестились.       — Не смотрите, отец, — шепнул тот, обнажая зубы. — Не смотрите.       Три острых клыка с одной стороны, три — с другой.       Покрытое чёрными трещинами вен бледное полотно, на котором, будто пламя, дрожали две алые радужки чужих глаз, обрамлённые белёсыми ресницами — вот обо что споткнулся Гарри взглядом. Таким было лицо его искушения, его личного демона…       — М-м… пожалуйста, — лишь успел он выдохнуть.       Том подхватил его под спину, с лёгкостью приподнял, прижав к себе, спрятал лицо меж шеей и плечом, и очередная лавина болезненного удовольствия заклокотала внутри Гарри. Он вскрикнул, вцепившись в чужие плечи из последних сил и стиснув их. Поясницу заломило оттого, как сильно Гарри выгнулся в чужих объятьях, вжавшись бёдрами в грубую ткань одежды — ещё чуть-чуть, и позвоночник переломится. Зубы клацнули друг о друга, заскрипели; до этого редкая слюна собралась во рту вязкой субстанцией, скатившейся из уголка рта; затылок мучительно заныл, и веки смежились. Он знал, что излился… что ещё изливается, ритмично выплёскиваясь сгустками и пачкая тем самым одежды Тома, но это удовольствие терялось на фоне другого: всё его тело будто сокращалось и расслаблялось в спазмах. В предсмертных судорогах.       Гарри казалось, что он умирает.       — Всё… Всё закончилось. Тише, — грубый, как наждак, голос ласкал, убаюкивал, утешал.       И Гарри льнул к его источнику, тянулся и цеплялся за шею, будто, стоит отпустить Тома, как случится что-то непоправимое.       — Всё хорошо. Температура спадает…       — Не оставляйте меня, — прошептал Гарри, не узнавая своего голоса.       — Не оставлю, — пообещали ему. — Но мне нужно одеть вас. Вы позволите мне?..       Он чувствовал, как его обтирают, как переодевают, как укутывают, как обнимают. Чувствовал и доверчиво льнул.       — …Вместе с лихорадкой я заберу и это. Вам не нужно это помнить, отец, — выхватил он отдаляющийся голос.       — Помнить? — сонливо спросил Гарри, но веки отказывались открываться — слишком тяжёлыми уж были. — Жалость, но я редко помню, что мне снится, — пожаловался он. — И вы искусали меня всего… Всё же я безумец. Почему мой морок обернулся упырём?       — Не обижайте меня, отец. Я вампир, а не упырь, — послышался мелодичный смех.       Отзвуки этого смеха — последнее, что он услышал, прежде чем вынырнуть из бездонного омута чужих глаз.              Риддл не моргал, а Гарри забыл, как дышать.        Это был… позор. Стыдоба. Грех. Преступление… Преступление, о котором он благополучно забыл, живя дальше с почти спокойной душой.       Как же стыдно… Как неловко!       Гарри был готов сквозь землю провалиться.        — Заберите… — прохрипел он. — Заберите обратно!       На чужом лице расцвела почти мальчишеская улыбка — будто последний гвоздь, заколоченный в гроб, где должны были упокоиться на веки вечные его достоинство, репутация и… и невинность. И, скорее всего, многое другое: список пополнялся с каждой секундой.       Гарри резко отвернулся, блуждая взглядом по лесу в поисках места, где бы можно было спрятаться. А пока он искал подобное, безусловно, несуществующее на этом свете место, жар распространился от корней волос до кончиков пальцев, скорее всего делая его похожим по цвету на мак снотворный в его алом исполнении. Он снова резко развернулся, чуть не споткнувшись о корни (Том с места не сдвинулся, лишь сложил руки на груди), и направился к ближайшему дереву. Ему надо было скрыться… подумать, переосмыслить произошедшее и своё положение.       Тот вечер, будь он неладен!       Он был весь потный и не мылся с вечера — хорошо, что хоть с вечера, — а его тело, явно пахнущее уже не отдушкой раствора из полыни, целовали. Целовали, кусали и вылизывали. Целиком. Он… он, он… Почему?       — Как вам взбрело такое в голову?! — на выдохе спросил Гарри и замедлился, а затем, вместо того чтобы прижаться лбом к стволу, обернулся и прислонился к нему спиной.       — Отец, у вас такое выражение лица, будто вас сейчас стошнит, — усмехнулся Том.       — Не меня, а вас!       — Вам было неприятно?       — Это вам должно было быть неприятно! И зачем? Вы могли просто… просто, — Гарри задохнулся под гнётом собственного возмущения и севшим голосом заключил: — Просто укусить меня.       Риддл же ступил вперёд, остановившись в тени раскидистого дерева, под которым застыл и Гарри, а затем слегка, будто даже лениво, склонился и шумно втянул воздух носом.       — Вы постоянно вынуждаете меня быть вульгарным, отец. Я мог бы вылизать вас везде, — на последнем слове он сделал особое, непонятное для Гарри ударение, — не испытывая при этом и капли того отвращения, что сейчас отражается на вашем лице. Вы пахнете для меня, как ростбиф, приготовленный на кости, и на языке ощущаетесь так же. Таете во рту.       Гарри передёрнул плечами. Ему было жарко. В сутане всегда жарко летом… но сейчас он упарился весь.       — Вы сравнили меня с куском мяса?..       — Сравнить это блюдо с куском мяса, отец, святотатство! Как сравнить ваше стройное, чувственное и, безусловно, прекрасное тело с тушей, — Том показательно поморщился, словно только это достойно отвращения.       А смятение Гарри возросло.       «…Стройное, чувственное и, безусловно, прекрасное тело…»       Ему казалось, что, чем сильнее он старается от этого отгородиться, тем глубже увязает.       — Помолчите, — выдохнул Гарри с мольбой в голосе.       — Вы никогда не думали о том, чтобы стать послушником? — проигнорировал его пожелания Том.       — О чём вы говорите?..       — Вы были правы, отец, — добавил тот. — Проблем хватает везде. Рано или поздно мне придётся покинуть город. Вы бы не хотели сопровождать меня в качестве послушника?       Ему трудно было сконцентрироваться на чём-то одном после подобных откровений и собраться с мыслями. Гарри пытался найти смысл в чужих словах, но не находил, слыша Тома будто издалека и сглатывая раз за разом вязкую слюну. Казалось, он всё ещё ощущал отголоски лихорадки, пряный вкус мёда вдоль кромки зубов и на кончике языка, жажду, голод… похоть.       — Нет!       — Не хотите?       — Нет, то есть… — Гарри замешкался, нервно коснулся колоратки, проверяя, на месте ли та, и вновь заговорил: — Я не то имел в виду, мистер… Риддл. Вы меня совсем запутали.       Слова давались с трудом.       — Я понимаю, что вас многое здесь держит, отец, — Том склонил голову, отчего глубокая тень легла на лицо, — а меня здесь держите исключительно вы.       — Вас… вас вызывали?       — Год назад, — не стал отрицать он. — Ситуация, тем не менее, разрешилась благополучно и без моего вмешательства. Разумеется, я не единственный действующий, гм… палач в пределах нашей страны, но избегать своих обязанностей вечно не смогу. Времена меняются, и эти перемены вскроют множество гнойных нарывов на наших землях в ближайшем будущем.       — Вы же сказали, что времени у вас в излишке, — возразил Гарри.       Осознание, что эти слова прозвучали раздражённо и даже негодующе, повергло его в мимолётное уныние.       — Но не терпения, отец. Боюсь, я не смогу без вас, — его шёпот стал не различимее шелеста листвы. — Иссохну от тоски — так, что без слёз и не взглянете.       — Вы взываете к моей жалости, — заключил Гарри, но голос предательски дрожал. — Пытаетесь мною манипулировать…       — Как любая богомерзкая тварь, — с жёсткой улыбкой парировал Том. — Едва ли вас должно это удивлять.       — Прекратите себя так называть! — впервые ощетинился Гарри. — Вы не такой!       — Что ж, мне приятно, что вы изменили своё мнение. Даже после возвращения столь пикантных воспоминаний.       — Вы… вы помогали мне. Я был болен.       — Но это не отменяет того, что и я получил желаемое.       Том обнажил зубы и облизал нижнюю губу. Со стороны можно было принять это за нервный, бессознательный жест, но Гарри увидел в нём призыв и жадность, тут же вспомнив с какой ненасытностью этот язык скользил по его коже…       — Почему у вас нет послушника? — резко сменил он тему и вновь звучал непривычно сипло.       Гарри не подобало гневаться, а сейчас раздражение плескалось внутри и унять его было сложно.       Том едва заметно пожал плечами:       — Был.       — И где он? — настороженно осведомился Гарри.       — Я отказался от его компании ещё в Бейквелле. Его намерения оказались недостаточно благочестивы, а сам он — чересчур настойчив. Люблю сам выбирать себе компанию на ночь, если вы понимаете, о чём я.       Гарри насупился. Одна мысль зацепилась за другую, и он рассеянно посмотрел на Тома.       — Я же говорил: вы не первый священник на моём веку, отец, — ответил тот на не высказанный вслух вопрос.       Что-то мерзкое и липкое всколыхнулось внутри: то ли отвращение к незнакомому священнослужителю, то ли ревность — оба чувства дурные по своей природе и столь же низменные.       Как у того духу хватило стать инициатором и настаивать на подобной связи?..       Послушниками становились странствующие священники. Они могли странствовать одни, небольшими группами, а могли путешествовать вместе с охотниками — из того, что он знал. Ничего особенного от них не требовалось, кроме утешения. Послушники утешали, унимали тревоги, иногда лечили или ухаживали за пострадавшими, поэтому могли передвигаться отдельно от охотников.       — По правде говоря... — Том вновь глянул на букет Гарри, с задумчивым видом перескакивая с одного цветка на другой, и признался: — Если вы никогда не решитесь сделать этот шаг, сам я не буду настаивать на чём-то большем, чем платоническая связь между нами, отец.       — Но ваши намёки…       Том одарил его расслабленной улыбкой:       — То, что духовной связи мне достаточно, не значит, что я не желаю вас в ином, более плотском, смысле, отец. Выше моих сил прекратить дразнить вас, как и перестать уважать твёрдость ваших убеждений.       — Твёрдость? — с горечью переспросил Гарри.       Он только что мысленно бранил другого священника, когда за ним самим водился грех потяжелее. Он дважды предложил своё тело, позволил себя ублажать, выразил свои желания вслух и утаил это на исповеди.       Разве ж это твёрдость?       — Вы были не в себе.       — Но мы оба понимаем, что я не кривил тогда душой, — еле слышно признался Гарри. — Как я могу продолжать быть собой…       — Что вас смущает: связь с мужчиной или то, что этот мужчина — не человек?       Гарри вскинул взор, заметив блуждающую улыбку на чужом лице.       — И мы оба понимаем, — с нажимом продолжил тот, — что ваш грех — не самый тяжёлый из тех, что утаивают на исповедях слуги Света. Знаю, что вам претит двуличие, за что восхищаюсь вами ещё сильнее, — произнёс Том с придыханием, — но то, что происходит между нами, не извратит вашу доброту, не переменит ваше отношение к людям, отец.       — «Не дели один кров с нечистью, будь то вурдалак или ж ведьма, колдун иноземный или ж гриндилоу, как с человеком, сыном или дочерью божьими, — это отвратительное деяние», — процитировал он стих из учений епископа.       — «Да испепелит Всемилостивый всех тех, кто посмел отринуть волю его, обернувшись против Него и Церкви Его, кто пришёл и так осквернил храм Его; да отринет Свет всех тех, кто уставам Его не поступает, именуя покровителями своими ложных богов. И прокляты они будут клеймом язычников; да выявит их Свет, дар Его, во глазах детей божьих и в присутствии их», — в ответ процитировал Том и, протянув руку, отвёл её в сторону.       Лучи солнца мазнули по обнажённой коже запястья и раскрытой ладони. Та не покраснела и волдырей на ней не появилось… Гарри и не ожидал подобного, поэтому это не стало для него приятным или же неприятным сюрпризом. Он видел Тома и при свете солнца: тот не выходил исключительно по вечерам, не прятался в тени меж домов, даже модой брезговал, редко нося шляпы. Ни крест, ни храм, ни молитва, ни свет солнца не ранили его… Так что же могло в таком случае? Медь, может, чеснок?       — «Не имей тех же намерений в отношении мальчика, кои имеешь, деля ложе с женщиной, ибо это отринутая Светом мерзость», — продолжил Том, убирая руку в карман и не сводя взгляда с Гарри. — Вы уже не мальчик, отец, а я тем более.       — Это… один перевод. Но и есть другой.       — Верно, отец, переводов множество. Это удобно, как удобно закрывать глаза на то, что половина борделей торгуют скандально юными служками с молчаливого дозволения их господ, которые исповедуются…       — Не нужно, — прошептал Гарри, останавливая его речь жестом.       — …Такие, как я, по крайней мере, откровенны в своих желаниях и намерениях. Я не хочу опорочить Церковь Света в ваших глазах, отец, но вы должны понимать, что не бывает абсолютных максим, — припечатал его словами Том. — Когда вы помогаете людям, думаете, кого они видят перед собой в первую очередь: проповедника или вас, Гарри Поттера? К сожалению, везде полно людей, которым нужна помощь, как и полно священников — тех, кто именует себя слугами Света, — его голос звучал ровно и мощно, словно он выступал перед публикой в единственной лице. — Но мало таких, как вы, отец.       Они оба вздохнули одновременно, переводя дыхание, и посмотрели друг на друга долгим, тяжёлым взглядом, от которого на душе у Гарри стало тревожно. Том отвёл глаза первым.       — Я, — несмело начал Гарри, за секунду обдумав ответ, — подумаю, но ничего не могу обещать. Вы верно заметили, что везде полно людей, нуждающихся в помощи… Пусть, мои возможности ограничены, но сейчас на меня рассчитывают именно здесь. Эти люди. Честно говоря, я не знаю, кто придёт мне на замену, и от этого мне беспокойно.       Том в ответ почти церемонно склонил голову:       — Понимаю.       Ветер с яростью стал трепать листву, из-за чего свет солнца рассеянно просачивался пятнами, падая то на лоб, то на скулу, то на напряжённую линию челюсти.       Обычная кожа.       — А моя кровь? — спросил Гарри, прежде чем успел хорошенько подумать.       — Что?..       — Если я отправлюсь с вами, она, — Гарри замешкался, подбирая слова. — Она будет вам нужна?       Он с сожалением и с отвращением к самому себе понял, с какой надеждой прозвучал его вопрос. Казалось, это последнее, что должно его волновать в этом случае.       — Что ж, — протянул Риддл, — послушники занимаются целительством в силу своих скромных возможностей. Вы могли бы целить меня время от времени, если, разумеется, на то будет ваша воля, отец.       И почему это прозвучало столь двусмысленно?!       — Однако это отнюдь не обязательно.       Гарри откинул голову, слабо ударившись затылком о ствол.       — В конце концов, вы оставите меня в Бери или Галифаксе…       — Кажется, вы сами не уверены в твёрдости своих убеждений, — заметил Том.       Он его снова дразнил.       — Вы слишком…       — Сильное искушение?       — …мнительны, — не сдержал Гарри улыбку. — Вряд ли всё, что требуется от послушника, — это желание помочь людям. Я даже не могу настоять на том, чтобы преподобный обратил своё внимание на местную школу… Он не принимает меня всерьёз. Боюсь, что вам и другим от меня будет мало толку. Я слабый, и я всего лишь человек.       — И именно в этом ваше очарование, отец: те, кому понадобится ваша помощь, такие же слабые, надломленные из-за пережитого ужаса люди, — подытожил Том без тени улыбки. — Им не нужны молитвы или обещания наследования Царства Света, а нужна вера в то, что завтрашний день принесёт облегчение, и я уверен, что вы сможете дать им это — подарить мгновение покоя и надежду.       — И на чём же основана ваша уверенность?       — Я наблюдаю за вами уже долгое время, — просто ответил тот.        Гарри показалось, что Риддл ушёл от ответа, но он не успел ничего сказать. Том продолжил:       — К тому же вы не боитесь меня. Даже ваш почитаемый преподобный Северус Снейп избегает смотреть мне в глаза и оставаться наедине. И дело не в учениях Руфуса или кого-либо ещё.       — Он не знает вас, — возразил Гарри.       — В тот раз и вы твердили, что не знаете меня.       — Тогда я просто невероятно глуп, поэтому не осознаю всей опасности, которой себя подвергаю подле вас.       — Или же вы чересчур смелы, что отказываете признавать.       Ответить Гарри не успел.       — Отец! Отец Гарри! Отец! — послышались взбудораженные голоса галдящей наперебой четвёрки.       Их самих едва ли было видно за всем обилием цветов и растений, которыми они махали в воздухе в разные стороны, то ли от мошкары защищаясь, то ли просто на радостях. Время пролетело незаметно — видимо, они устали ждать.       — Пожалуй, и мне пора делами заняться, — поведал Том, тоже переводя взгляд с детей на него.       Гарри напряг память. Неужели чей-то суд, может, казнь?       — Куда вы направляетесь?       — К Шайверетчу.       — Зачем? — еле слышно спросил Гарри и едва успел отдёрнуть руку: он почти схватил Тома за рукав в попытке удержать на месте.       — Полагаю, для вас не секрет, с какой целью посещают курильни, отец, — многозначительно хмыкнул он.       Гарри тряхнул головой и смутился из-за столь неподобающего знака протеста, с возмущением спросив:       — Но вам-то зачем?.. Если вы верите, что я способен помогать, то позвольте помочь вам!       И невольно содрогнулся от воспоминаний: судорожные вздохи, шёпот, прорывающийся сквозь плотную завесу вонючего дыма, алые точки, вспыхивающие в отдалении, застывшие в напряжённых позах тела, больше похожие на изваяния неумелого скульптора, потухшие взгляды, следующие за ним, пока он метался из стороны в сторону в поисках кузена. Многие признавались, что покуривали опиум, и Гарри уделял этому особое внимание во время службы, но опиумные притоны вселяли в него неподдельный ужас.       Том коротко рассмеялся.       — О отец, я туда не за дурманом! — И продолжил в виде пояснения: — Пусть и не столь богатый ассортимент, но блюда там не такие вязкие на вкус.       Гарри будто обухом по голове хлопнули.       Не за опиумом, а за кровью…       Всё это время?       — Не ходите туда, — снова его речь опережала мысли.       Дети приближались, и Гарри боялся, что они увидят их в весьма недвусмысленной ситуации. Услышат, поймут всё…       — Я приглашаю вас на… на ростбиф, — поспешно добавил он.       Том с изумлением приподнял брови. И Гарри сам был готов повторить за ним, удивляясь своей смелости, но он боялся, что его неуверенность послужит причиной для отказа, поэтому смотрел уверенно и даже, как ему казалось, дерзко.       — Отец Гарри! — мальцы всё же замерли в нескольких шагах, не решившись подходить ближе, и теперь смотрели с надеждой.       — Неужели вы откажете мне, мистер Риддл?.. — поспешил уточнить Гарри.       Чужие губы растянулись в кривой ухмылке, что придало и без того помятому лицу Тома зверский вид.       — Кто же откажется от такого предложения, отец? Тогда я загляну к вам… попозже?       Гарри энергично кивнул, посмотрев на переступающих с ноги на ногу детей. Они с подозрением следили за Риддлом, а тот, в свою очередь, окинул любопытствующее сборище беспристрастным взглядом, будто та зона лужайки пустовала, и направился вдоль тропы, к стенам города, что-то тихо напевая. Или же, скорее, похрипывая.        — Отец, от-тец, — подбежал к нему Деннис, — вы целы? Он угрождал вам?       — Угождал? — непонятливо переспросил Гарри.       Он всё ещё пребывал в состоянии непонятного возбуждения и вместе с тем недоумения.       Что он натворил?..       — Угрожал, — поправил брата Колин, и тот сжал руку в кулак и помахал ею, будто показывая, как «угрождают».       Гарри сдержанно улыбнулся и покачал головой.        — Мамка говорит, что они живодёры, потому что в их теле злой дух, и что, если подойти слишком близко, можно остаться без башки, — и он зыркнул на Гарри, будто ища следы того, что у него сейчас голова отвалится.       — Скорее, — неторопливо начал Гарри, — если в голове скопится множество пустых сплетен и неподобающих мыслей, она станет тяжёлой-тяжёлой и отвалится. Никто ведь не хочет себе подобной бесславной участи?       Оба Криви порозовели, смущённо кашлянув, и Гарри довольно хмыкнул.       Он всегда стыдился подобных россказней, распространяющихся среди его прихожан. Однако сейчас у него были проблемы и посерьёзнее: он предложил Риддлу свою кровь, и тот согласился. Хуже того, Гарри понимал, что это то самое — отступление, которое и провинностью-то назвать нельзя. Нет, конечно… если следовать учением епископа, то разделить кров с нежитью — преступление, как и разделить трапезу. Однако Гарри сам пить кровь не собирался. Наоборот, откажи он, имея возможность дать ему то, в чём тот нуждается, разве же не это было бы упущением с его стороны? Кровь для Тома — хлеб насущный, посему как Гарри может отказать нуждающемуся в пище?       Или же он совсем запутался, что неудивительно: раздираемый, как Риддл сказал, долгом и велением сердца. От всех этих размышлений голова ощущалась чугунной. Так и хотелось сжать её руками, а затем вытрясти всё содержимое на лужайку — казалось, даже вечерняя молитва в этот раз не поможет ему обрести некое подобие душевного равновесия и телесного покоя.       Да и какой покой, если теперь он ясно помнил, что происходило с его телом, когда Том вонзал свои клыки в его плоть? Ясно помнил, и тем не менее предложил повторить это? И рассчитывал на повторение в дальнейшем — ведь спрашивал об этом, спрашивал! Но, может, подобная распущенность была обусловлена лихорадкой? Может, если дать испить из запястья, ничего подобного не произойдёт? Боль можно перетерпеть, а другое… — да кого он обманывает!       — …А ну! — Колин замахнулся, едва не стукнув Денниса по макушке, и фыркнул: — Дурачина ты.       — Чтобы я больше этого не слышал, — сурово изрёк Гарри, внимательно посмотрев сначала на одного брата, затем — на второго, и направился по тропе вперёд. — Идёмте. Проверю, насколько хорошо вы выполнили задание.       — Да, отец! — дружно согласились за спиной, и послышался топот ног и шелест юбок.       Не забыть бы искупаться…       Щёки Гарри обожгло румянцем, и он спрятал лицо, уткнувшись в букет.       Этот день обещал быть долгим.               ✧✧✧              И Гарри даже не представлял насколько долгим.       Он весь извёлся, протирая каждый угол своего скромного жилища; успел обследовать крышу, подтереть чёрные подтёки на стенах, посидеть, смотря в окно, за которым почти ничего не было видно из-за старого дуба и натянутых между ним и соседским домом верёвок, на которых висела выцветшая одежда и потрёпанные простыни; успел заправить постель и вновь смять тонкое, клетчатое покрывало, когда несколько раз присел и встал с кровати, осознавая, что та и правда чересчур скрипит. Он заварил вечернюю заварку, выжимая из напитка остатки чайного послевкусия, закусил всё это ложкой мёда, после чего вновь уставился в окно, за которым уже начинало темнеть.       А Тома всё не было.       Гарри уже был готов пойти искать его в курильне. Создатель ему свидетель, он меньше всего желал переступать порог подобных заведений. Конечно, Гарри понимал, что со стороны Тома это даже благоразумно — за теми стенами никому нет дела до происходящего: все погружены в наркотический дурман. Вряд ли они вообще замечают, что ими питаются, а если это приносит ещё и… удовольствие, то, Гарри был уверен, они бы сами были рады предложить свои услуги. Вот только он был не рад сделанному открытию.       Стук в дверь превратился в неожиданность.       Гарри чуть не споткнулся о побитый временем горшок с теми самыми лесными незабудками — хоть какое-то яркое пятно — и дёрнул за ручку.       — Позволите, отец? — игривый баритон пригвоздил его к месту.       — Вы… — Гарри замешкался.       — Прошу простить, припозднился, — будто прочитав его мысли, извинился Том. — Случилось нечто непредвиденное. Я войду? — приподнял он брови, снимая одновременно шляпу.       Придя в себя, Гарри тут же отступил внутрь:       — А если кто-нибудь увидит вас? — прошептал он, пока Том проходил мимо.       — Поверьте, отец, я был осторожен. Но разве это не свидание?       — Свидание? — переспросил Гарри, тут же захлопывая дверь, отчего стены, кажется, вздрогнули.       Картина, что висела на крючке рядом с входом, тут же перекосилась. Каждое утро Гарри её поправлял, и каждый вечер та заканчивала вкривь.       — Вы ведь пригласили меня на ростбиф, — пояснил тот, оглядываясь, будто был здесь впервые. — Приглашение на ужин я расцениваю как свидание, отец. А на свидание я не могу явиться одетый в чём попало. Вам не нравится?       Том прошёл, одернул полы сюртука и опустился на кресло.       Гарри слегка смутился.       Может, тот неправильно его понял?       — У меня нет… То есть я не ожидал, что это будет… полноценный ужин, и ничего не приготовил, — начал было он, едва ли не заикаясь.       — Ничего не приготовили, помимо самого себя?       На гладко выбритом лице сверкнула задорная улыбка, а тёмные глаза с прищуром оглядели Гарри.       — Вы постоянно дразните меня, — прошептал Гарри с толикой отчаяния.       — А вы позволяете мне подобную роскошь, — не остался тот в долгу.       — И я не готовился. В чём был утром, в том и остался…       Чужие ноздри затрепетали, и было в этом нечто хищное, отчего у Гарри на мгновение сердце замерло. Том неторопливо, словно задумчиво, изрёк:       — Чувствую аромат мыла. И очень сильный — полыни. — А затем его губы слегка скривились. — Это вы так дразните меня?       — Что?       — Несколько неподходящая приправа, отец. Лучше бы вы чесноком обвешались с ног до головы.       — Я… я не пытаюсь отпугнуть вас! — с возмущением вскинулся Гарри.       Ответом ему стали смешинки, затаившиеся на дне чужих глаз.       Над ним опять смеялись…       — Вы ужасны, мистер Риддл, — выдохнул он и не сдержал улыбку.       Внутри было как-то тепло, тяжело и сладко. Словно он не ложку мёда съел, а целую банку.       Однако не успел Гарри отойти от двери, как снова раздался стук. Громкий и даже, он сказал бы, истеричный. Глаза метнулись к сидевшему в кресле Риддлу, но что он мог сказать? Спрячьтесь? Пройдите в спальню и молчите?       Кроме того — гости в его доме были явлением нередким. Поэтому никого присутствие Тома удивить не должно было, как и Гарри не удивило скопление на пороге.       — Отец! — заголосила миссис Криви. — Ох, горюшко нам, горе… Пропали! Пропали они, отец Гарри!       Озадаченный подобным приветствием, Гарри невольно дотронулся до колоратки, переводя взгляд с одного гостя на другого.       — Объяснитесь, — потребовал он.       — Плохи дела, ваше преподобие, — сокрушался мистер Уолперт.       Вид у того был несвежий и болезненный, глаза — налитые крови, а в бороде застряло несколько крошек.       — Вы можете объяснить толком, что произошло, господа? — сурово поинтересовался Гарри.       — Детки наши, — подняла на него глаза мать юной Монкли, самая тихая из всех. — Пропали они…       — Мы уж всё обыскали, — вклинилась миссис Криви.       — Нигде нету, ваше преподобие, — угрюмо заключил Клэйтон Уолперт.       — Нигде-нигде!       — Найджел? — уточнил Гарри мрачно.       — И младшенький мой, — всхлипнула его мать.       — И моя Агнес, — еле слышно произнесла Кэтрин Монкли.       На ней лица не было.       — А Колин? — уточнил Гарри.       — Ничего не видел, говорит. Дрых в сарае, — поделился сведениями мистер Клэйтон.       Он нервно мял в руках котелок.       — Всюду искали, а коли не нашли, решили, — подняла на него мокрые глаза миссис Криви, — может, у вас ребятки заигрались. Так ведь бывало? Бывало…       Гарри спрятал растерянность под нахмуренными бровями и потёр щеку. Он бы пригласил их войти, чтобы спокойно всё обсудить, если бы не…       Кажется, подумали они об одном одновременно.       Гарри вздрогнул. За его плечом возвышался Том в своём привычном виде: мрачном и небрежно-потрёпанном.       Чудеса какие-то.       — Уважаемые, в котором часу они пропали? Приблизительно, — уточнил тот.       — Мистер Риддл, — выдохнули они все разом и посмотрели на него со смесью сомнения и надежды. — Не знаем мы. Ужинать звали-звали, а их нету. Ни одного, ни второго…       — А моя Агнес к семи вечера выбежала из двора — в окошко видела, — заметила её родительница.       — Вы обратились к констеблю? — спросил Гарри.       Мыслями он был в лесу. Не могли же они решиться на подобную авантюру?.. Хотя, когда если не летом? В лесу вечерами светлее, чем зимой.       — Мы сразу к вам, ваше преподобие… Думали, авось найдутся. К констеблю-то обращаться — уже совсем серьёзно всё. Дурной это знак, ваше преподобие, уж простите за откровенность, — басом заявил Уолперт и надел котелок, вздохнув.       — Ну что ж, попрошу вас всех вернуться домой и ожидать там новостей, — вместо Гарри заговорил Том.       — Но как же… — начал было отец Найджела.       — Ещё вечер ранний. Мало ли где они задержались и теперь вас ищут, — добавил Риддл поспешно.       Гарри не понравился его хмурый вид.       «Случилось нечто непредвиденное…»       Непредвиденное, и Том… Том-палач или Том-охотник?       Нет… Нет же?       Ещё и разговоры эти дурацкие о гулях…       Гарри даже покачал головой, будто отрицая подобный вариант.       — Так и быть, сэр, — прижала ладонь к лицу миссис Криви, всё ещё всхлипывая. — Вы ж не думаете, что с концами сгинули детишки наши, да?       — Ну что ты заладила: сгинули да сгинули? Не ной, найдутся они! — едва ли не стукнул кулаком о ладонь отец Найджела.       — А ежели душегуб очередной завёлся? Что ж тогда будет? Точно не найдут, никогда не найдут… — страшным шёпотом сообщила миссис Монкли, и в тёмных глазах застыл первобытный ужас.       — Пожалуйста, сохраняйте спокойствие, — неторопливо и спокойно попросил их Гарри. — Паникой делу не поможешь. Оставьте поиски нам, мы же и заглянем домой к констеблю в случае чего.       — А ежели душегуб, — изрёк Том, — то это тем более по моей части, мэм.       Гарри заметил настороженность во взгляде мистера Уолперта, будто тот сомневался: или в самих возможностях палача по поимке убийцы, или же в том, что опасения матери Агнес реальны.       — Да-да, — поспешила закивать миссис Криви и даже слабо улыбнулась, — вы правы, сэр. Пойдём мы. Не будем людям глаза мозолить — ещё слухи пойдут, детки испугаются и на руины сбегут. Зря только…       — Руины! — воскликнул Клэйтон и выпятил грудь. — Туда-то мы не хаживали, ваше преподобие!       — И не пойдёте, — опередил его Гарри, скосив взгляд на Тома.       Он буквально ощущал его нетерпение и желание выпроводить эту троицу, и оттого нервничал ещё больше.       — Может, всё ж глянуть? — хмуро бросил отец Найджела. — Сам гляну, пока вы ищете.       — Позвольте предположить, мистер Уолперт, — осторожно начал Гарри, ободряюще улыбнувшись всем троим, пусть внутри пружина натягивалась всё сильнее, — что, увидев меня, они не сбегут, а расскажут причину побега, если таковой имел место. Возможно, они что-то натворили и теперь боятся вернуться, поэтому моё присутствие их не столь… обеспокоит.       Гарри знал, что его считают чересчур мягким, но именно эта мягкость сейчас играла решительную роль, ведь Клэйтон мог и поколотить сына.       — Ожидайте. Дома, — будто эхом разнёсся свистящий, едва различимый шёпот, и все трое, словно по указке, кивнули, развернулись и стали отдаляться, а Гарри непонятливо смотрел им в спину.       Боже правый, что это только что было?       — Видите, насколько сильно я нуждаюсь в послушнике, отец? — криво усмехнулся Риддл, припадая плечом к косяку. — Не умею я с людьми общаться. Очень утомительно их успокаивать, объяснять, унимать идиотские порывы, а потом ещё и утешать. Хорошая новость в том, что это можете сделать вы, а плохая — в городе завелись или хобьи, или Дженни в каком-нибудь колодце поселилась. Потому что крыжовничной жёнушки в лесу я не нашёл. Это, к слову, и были мои непредвиденные обстоятельства.       Том отделился от косяка и вышел на улицу. Гарри удивлённо проследил за ним, тряхнул головой, очнувшись насильно от потрясения, и буквально побежал следом, бормоча:       — Хоб… что? — и он тут же споткнулся о брошенные посреди улицы корзины, а затем наткнулся на Риддла. Том остановился, вглядываясь в небо.       — Глупые вредители, отец. И снова: хорошая новость в том, что детей они сначала заставят трудиться в своих копях…       — А плохая?       — А потом они их съедят, — осклабился Риддл, с задором посмотрев на него, будто это было весело, после чего вновь глянул на сумеречное небо, где светлела кривым пятном убывающая луна.       «Съедят?!»       — Ну что же вы так побледнели? Всё не так страшно, как кажется. Если успеем за ночь, — хмыкнул Том, опуская на голову шляпу, которая из цилиндра превратилась в такой же, как и у мистера Уолперта, котелок. — Нам нужен заброшенный дом. С подвалами, разумеется. Влажно, просторно, не совсем пусто. Окна именно заколочены. Где-то в южной стороне.       Гарри совсем растерялся и нервно поёжился.       — И как же я отыщу вам такое место за ночь?..        — Я и не к вам обращался, отец, — пояснил Том, и Гарри шарахнулся в сторону, заметив рядом с собой тень.       — Понял, — отозвался тот самый юноша, который нашёл Гарри, а затем сопроводил его обратно в церковь.       Люциус, кажется.       — И собаку возьми. Пусть вспугнёт.       — Слушаюсь, — поклонился тот, мазнув стеклянным взглядом по Гарри. — Доброго вечера, отец.       — Доброго, — прошептал Гарри, наблюдая, как адепт ловко и бесшумно вскочил на застывшего около дуба гнедого коня.       Как Гарри мог вообще ничего не услышать? Ни цокота копыт, ни шороха ткани, ни шагов? И когда Том успел вызвать слугу? Каким образом связался с ним? Как тот успел добраться?       — С ветром шепнул, — внезапно изрёк тот, и Гарри вздрогнул под внимательным, словно видящим его насквозь, взглядом. — А мы с вами, отец, подождём новостей в более благоприятной обстановке. Будете ли так добры сопроводить меня...       — Ну уж нет! — перебил его Гарри, тут же очнувшись. — Я не могу просто сидеть и ждать, когда пообещал их родителям найти детей. Мы должны что-то сделать!       — И что же конкретно мы должны делать, по-вашему?       — Искать этот дом... Удвоить усилия. Не знаю! Вы лучше меня должны знать что, в конце концов!       — Вы предлагаете мне лазить по подвалам, собственноручно гоняясь за этой мелюзгой? — чужое лицо искривилось от отвращения, будто ему из лужи предложили выпить.       Гарри даже растерялся вновь, но слова сами нашлись:       — Они опасны — вы так сказали. Неужели, вас не беспокоит благополучие детей? А что, если это не они, а эта ваша Дженни?       — Если это Дженни, — начал Том, сощурив глаза, — то они уже мертвы. Спешка ничего не решит.       Гарри похолодел изнутри, всматриваясь в жёсткие черты лица.       — Вам ведь безразличны их жизни, — прошептал он с горечью.       — Люди рождаются, люди умирают — я несколько веков наблюдаю за этим круговоротом, — флегматично произнёс Том. — В моих силах предотвратить будущие потери, большие потери: если эта подземная шваль размножится в пределах города, то люди будут пропадать десятками ежедневно. Для подобных... явлений и существует орден; для подобных случаев мы и тренируем адептов. Люциус вполне способен разрешить ситуацию самостоятельно, — посмотрел тот в сторону, куда направился адепт. — Однако того, что предначертано, не изменить — не это ли один из столпов вашей веры, отец?       — Вы лукавите, Том, — сглотнул Гарри, сжав кулаки. — Если бы на месте детей оказался я, вы бы остались сидеть на месте, лишь потому что гоняться за «мелюзгой» выше вашего достоинства?       На чужое лицо легла глубокая тень, сделавшая эмоции нечитаемыми.       — Приму это за риторический вопрос, отец.       — Если вы желаете переждать, я уважаю ваш выбор. Поэтому пойду один.       Не успел Гарри и шагу ступить, как его локоть стиснули, а его самого плавно развернули. И вторая рука легла на плечо, слегка сжав.       Том вздохнул, щурясь и недовольно морща лоб:       — Отец, — назидательно произнёс он, — вы хотите попасть в беду? Вы сами сказали, что вы слабы, что вы всего лишь человек.       — И как человек я хочу найти детей!       — И что тогда? Прижмёте хобьев крестом или напугаете божьим словом? Взрослых они убивают сразу же и съедают в тот же момент, если голодны, а они голодны!       — Тогда защитите меня, Риддл, или мне умолять вас?! — повысил Гарри голос, воинственно дёрнув подбородком.       Казалось, это сражение он загодя проиграл. Сила была не на его стороне, а силой убеждений ещё надо уметь пользоваться, в чём Гарри явно не преуспевал.       Том буравил его нечитаемым взглядом, и лишь на миг Гарри показалось, что в тени шляпы сверкнули алые всполохи. А затем Риддл выдохнул — тяжко, обречённо... покорно — и отпустил его, доставая следом из кармашка часы и мазнув по ним взглядом.       — Будь по-вашему, отец. Ведите.       Гарри даже не попытался скрыть своего облегчения, кивнув и широко улыбнувшись. Однако за радостью пришло смятение, и его сердце судорожно заворочалось в груди, ибо, когда он обернулся, собираясь проследовать в том же направлении, в каком исчез адепт, за спиной послышался едва различимый шёпот:       — Целый мир за вашу улыбку.