Ворона Крыло

      Алое пламя взметнулось вверх, снося на своём пути каменные глыбы, что длинными, тонкими сосульками протягивались к земле, сужая, сжимая и без того маленькое, душное пространство. Буквально заглотив некую горную породу, оно не оставило ни следа, ни намёка на то, что там совсем недавно что-то было. А после, опаляющие языки двинулись в сторону, уничтожая чуть ли не последние укрытия: благо, за ними никого не было, так что никто и не пострадал… от этой атаки.       Джисон закашлялся, понимая, что его лёгкие не резиновые, да и сдерживать убивающий всё живое газ стихии воздуха с каждой минутой лишь сложнее. Маг понимал — действовать нужно немедленно, брать себя в руки и идти напролом так же, как и свойственно ему; так же, как буквально шепчет природа его жизни. Вероятно, то — единственное верное решение, но он уже не ощущает себя ребёнком: он вырос, многое познал, и чёрт с ней, с этой природой! Джисон такой, какой есть — он сам вправе менять себя, сам себя создаёт, ведь это его жизнь, его правила, и он действовать будет только так, как посчитает нужным.       А сейчас необходимость ощущалась только в одном — узнать, каково ребятам. Маг замер, казалось, за последней из сохранённых в целостности каменных колонн, согнулся пополам в приступе кашля и вмиг (как только приступ отступил) разогнулся, боясь, как бы в его чувствительную спину не прилетело очередным огненным шаром; прислушался к ощущениям, помогая себе воздушными чарами, и в панике закрутил одно из многочисленных колец на тонких, длинных пальцах — он не слышит их дыхание.       В пещере — нынешнем месте битвы, Хан Джисон был не один: с ним были его верные спутники, его товарищи, люди, без которых он уже и жизни не мог представить. Слишком много вместе было пройдено босыми ногами по холодной и влажной земле, излишне много жертв пало по пути сюда. Но именно сейчас, когда до цели остался всего один шаг, он чувствовал: не сможет. Не в одиночку. Парень застыл на перекрёстке, не понимая: «Что же делать дальше?».       И уже не волновал очередной запущенный и впечатывающийся в непозволительной близости пламенный шар. И уже не важно было, что враг смотрит на него свысока. И не важно было то, что Джисон не сможет вернуться. Он не хотел терять жизнь, которую только-только обрёл.       Он проводит тыльной стороной ладони по влажным щекам, а затем сильным трением растирает глаза, так, чтоб больно было; так, чтоб не думал ни о чём другом — духовной боли не существует, есть только физическая, а от неё Джисону плакать не стыдно. Вздыхает полной грудью и вновь косится назад: пытается разглядеть, что происходит за спиной, внимательно вслушивается и слышит — слышит приглушённый кашель вампира.       В том, что это он, Хан уверен на все сто процентов: уж за столько дней проведённых вместе не узнать характерный только для него звук — дитя ночи кашляя от боли, вдыхая от боли, охая от боли — да мало ли ещё чего он делал от боли! — неизменно, всегда приглушённо посмеивался, давая понять оппоненту, что его не сломить, точно не этому противнику. А когда тихий, но звонкий; нежный, но плотный и такой знакомый голос позвал по прозвищу, Джисон расслабил, успевшие напрячься, булки — жив непутёвый маг, значит живы и остальные.       — Всё ещё живой! — кричит он, надеясь, что его будет слышно и без применения чар.       — Каков твой план, Вальцхман?! — доносится сквозь дым, а следом звук, плотный, гулкий, характерный для попадания очередного шара из огня во всё ещё не человека.       Хан и правда старался придумать хоть что-то. Он буквально слышал, как звонко постукивали маленькие шестерёнки, кружащиеся в его черепной коробке. Маг всегда оценивал себя, как огневика достойной ступени, и всё же явно проигрывал противнику в мастерстве, а об опыте и заикаться не стоит — когда тебе, двадцатилетнему человеку, приходится противостоять внеземному существу, осознание своей никчёмности приходит как-то само. Хан кусал щёку изнутри: «Что же делать, что же я смогу сделать?» — почти беззвучно шептал он, на уровне, на котором расслышать могли лишь воздушники высокой ступени и вредный — вредный вампир.       — Поторопись с мыслительным процессом, Огонёк, — тяжело дыша, проговорило ночное дитя. Маг уже отчётливее чувствовал колебание воздуха рядом с ним: вероятно, их противник как-то глушит способности каждого. И, если предположение верно, они в ещё большей, уже неописуемой заднице. Но, возвращаясь к вампиру мыслями, Джисон осознал кое-что неприятное — тот ранен — по земле проходит еле заметная дрожь, когда товарищ шумно вдыхает и выдыхает, каждый раз, как это происходит, на обжигающе горячие (из-за ярости оппонента) камни, небольшими струйками слетает свежая кровь.       Маг понимает, что у него просто нет выбора — ему нужно думать, чтобы вытащить людей, не совсем людей и нелюдей из западни. Огневики фактически бесполезны, то есть, надежда только на раненного вампира и всего лишь одного ослабленного водника во всей этой пёстрой компашке. Чёрт! Надо было наплевать на чувства и тащить с собой Минхо!       — Хан! У нас проблемы!       И, как по заказу, пол и потолок пещеры задрожали, непрозрачно намекая на не самый приятный расклад для группы товарищей. Но отступать они не смеют. Им нужно что-то предпринять — им нужно убить эту тварь, чтобы больше никто не пострадал!       Перед глазами мага всё плывёт, и ноги сами уносят его из одного укрытия в другое за долю секунды до того, как рушится колонна, что была такой хорошей опорой недавно. А затем Хан вылетает из-за укрытия, так быстро, как только может. Он — эта тварь — поплатится за их страдания!       Феликс, наверняка, врежет ему, если они переживут эту ночь; Минхо, вероятно, не проронит и слова, но его глаз будет более чем достаточно, чтобы сказать и показать нечто чертовски важное. Конечно, после он поворчит, но спустя пару часов успокоится, осознает, что Джи просто не мог иначе: не мог сидеть в стороне, когда его близкие жопы рвут, жизнями рискуют, чтобы выиграть им время. И дело давно уже не в его природе огневика или электрика, или воздушника! Дело, мать вашу, в его личности, которую он наконец-то приобрёл.       Хан всем сердцем любит своих родных дураков. Душой держится за них, не желая отпускать. Переживает всякий раз, когда их глупые кровики режут себя, дабы воспользоваться своими способностями. Они все — одна большая семья, которую он терять не собирается.       Что за несправедливость? Почему они могут калечиться, чтобы использовать свои способности, а Хан, чтобы увеличить свои — нет?       Он крепко сжал пальцами рукоять боевого ножа, подаренного Минхо, занося тот над собственной ладонью. Три. Два. Один!       Адреналин, бушующий внутри, не позволил резкой боли заглушить картину происходящего. Лишь алая кровь плавно стекала по пальцам к разгорячённой земле, заменяя свой недостаток в организме мага на истинную силу.       — Пятый раунд, сука!