Ворона Крыло

      Какое-то время, на самом же деле всю свою жизнь, Джисон был частым посетителем лазаретов. В начале бабушка слишком много и — что более важно — понапрасну водила его по друзьям и знакомым, лишь бы те помогли при любой несущественной боли, возникающей в теле её любимого внука. Порез на пальце от игры с крабами, солнечный удар, тремор рук и внутренние ожоги после роста огня, пошатанная психика от встречи с кракенами — всё, от пустышки до чего-то серьёзного, встречалось паникой в бабушкиных глазах. И, может быть, со стороны это и казалось смешным: как такая волевая, сильная душой и телом женщина теряла голову всякий раз из-за только что пришедшего в её жизнь маленького человечка. Казалось, она полюбила Джисона сразу, как зять передал ей свёрток с ребёнком с едва видимыми синими волосками на макушке. Сразу, как она озвучила его имя, представляя маленького мага всему миру.       Не желая волновать бабушку понапрасну, Джисон исправно посещал знакомых лекарей даже при возникновении лёгкого уровня мигрени. Приходил в действительности по всяким пустякам с тех самых пор, как его огонь перестал резко возрастать.       И теперь, ощущая знакомые запахи: мягкие травы и резкий спирт; Джисон, как минимум, чувствовал себя странно. По одной не очень приятной причине. Тело его гудело, отдавая той жгучей болью и снаружи, и внутри, точно он вернулся в возраст резкого роста его огня. Полыхало и ныло, разрывая, терзая, уничтожая равномерно клетку за клеткой, словно стремительный лесной пожар: дерево за деревом. Глаза его точно были открыты, но моргать ими не получалось. Джисон этот мир видел и не мог видеть одновременно: слёзы, вызванные физической болью, застилали взор — то ли серый потолок над ним, то ли странные пятна. И то ли соседи по палате посходили с ума, отбивали руками и ногами чечётку, то ли сердце настолько сильно билось внутри него.       Шум то и дело хлопающей двери едва ли проникал в сознание. Вместо него уши улавливали звуки, которые, на его взгляд, уже должны были стихнуть: треск вековых деревьев, жалобный крик раненой живности, боевые кличи, волчий вой и загробные подвывания мертвечины. Джисон сделал всё правильно. Контрактники успели в самый последний момент. Он ранен, но всё ещё жив. Всё будет хорошо. Ха. Правда у бабушки предстоит выпрашивать прощения, стоя на коленях. Она наверняка переживала: ни днём, ни ночью не спала, всё ходила из стороны в сторону или рядом с Джисоном сидела. Он должен прийти в себя, чтобы успокоить её. Должен. Должен!       Но это так тяжело: так больно вдыхать воздух пропитанный мятой, барбарисом, женьшенем и морозником через рот, и чувствовать, как грубое, чёрствое желание завыть, усиливается с каждым новым вздохом. Ему невыносимо, и мысли не отвлекают! Этот мир для него молчит, но при этом кричит, разрывая барабанные перепонки — в один момент стихает, но всё это обманка, уловка, чтобы чуть только он расслабился — вмиг звуки удвоили свои силы. Изнывает ли его огонь, воздух, молния или то утопает в океане слёз его истерзанная душа?       Хотелось проморгаться, полноценно открыть глаза и увидеть, и успокоиться. Или ещё немножко… самую малость поспать.       Веки словно налиты чугуном, а тело и вовсе не ощущается подконтрольным ему, лишь с дрожащих губ слетает приглушенный всхлип, после которого боль покидает его сознание, ведь он наконец-то засыпает.       Огромная чёрная тень накрывает городскую площадь — то мимо пролетает птица, знаменующая погибель. До ужаса умная, замечает она большое сборище людей. У неё намечается пир. Пёстрые головы, броские наряды — маги и люди, живущие бок о бок, ожидают шоу. Достаточно бросить беглый взгляд в окно, чтобы усомниться в качестве своего зрения — Джисон не узнаёт ни местность, ни людей. Лишь по волосам некоторых понимает: вот кто-то из Чхве стоит с газеткой в руках, с дворняжкой играются дети из семейства Со, к зданию лазарета направляется мужчина из Банов — он в тёмно-зеленой жилетке, и от одного этого осознания глаза Джисона начинают бегать из угла в угол. Это плохо. Всё, что происходит сейчас, очень плохо! Джисону срочно нужно что-то предпринять, и желательно до того, как кто-то из отрядов Ворона начнёт задавать вопросы.       Он загнанным в угол зверем озирается по сторонам, надеясь найти решение всех проблем в маленькой комнате лазарета. Как же всё это глупо и напрасно! И напуганный он мечтает лишь об одном: парень с блондинистой кудрявой головой в одеянии воронов, стоящий на пороге — мираж. Джисону душно, невыносимо душно в этой крохотной коробке с одним закрытым окном и голыми стенами. Огонь внутри него паникует так же резво, как и в лесу Буйных. Страх перед одной организацией, той, что создана защищать их мир, объял его. Почему же?.. Потому что он чужак, потому что цвет его волос не сказал медику ровным счётом ничего, потому что все данные о его семье, все знания, будто бы стёрлись… Потому что дата, которую Джисон умудрился разглядеть в заключении медика, была более двух веков назад.       Единственное объяснение, которое он может найти, не подавая всю свою жизнь до случившегося сомнениям — тот Хван, что пришёл на помощь, отправил их с Ёнбоком в прошлое. Возможно ли такое? Даже роясь в закромах своей памяти, Джисон не может найти точный ответ.       Он сидит, будто в прострации, пока его погибель мерно ступает по скрипящим доскам. Бан тянет по полу стул, игнорируя скрежет и царапины, которые очевидно оставит после себя этот манёвр. Садится напротив Джи, на один уровень, чтобы смотреть глаза в глаза — и Джисону это нисколько не нравится! Он знает все методы этих треклятых воронов, что они испытывают на пленённых, знает как они проверяют информацию, что протекает подобно реке из их уст. Джисон знает, что один уровень глаз — всего лишь первый этап их тяжёлого допроса. Знает, что это самый щадящий из них. Но ему всё равно неимоверно страшно. Почему этот человек планирует использовать на нём методику допроса преступников?       — Наш диалог будет записан, — Джисон комкает тонкое одеяло, пытаясь скрыть — или всё же взять под контроль? — дрожащие пальцы, он должен успокоиться и пройти банальную процедуру, не обязательно ведь его запрут либо казнят. Помилование тоже возможно — он, по крайней мере, надеялся на это. — Прости, обязательные формальности.       Джисон находит в себе силы, чтобы кивнуть и даже не отводить взгляд от чужих глаз. Чужой голос кажется обманчиво доброжелательным, в то время как глаза цепко считывают каждую эмоцию, каждый робкий вздох. Получив согласие, хоть он в нём и не нуждался, Бан дважды хлопает раскрытой ладонью по бедру, а затем, подняв руку на уровень глаз, заставляет её резко разрезать воздух, почти коснуться пола. Таким образом он материализовал стихию, создавая из неё носитель воспоминаний. Позже, по желанию создателя, эта штука воспроизведёт всё: картинку, звуки, запахи. Полезная даже в быту вещь, только уж слишком много сил требует. И даже с головой находясь в стрессе, Джисон отметил минимум седьмую ступень земли этого Бана.       — Давай представимся друг другу. Чан из семейства магов Бан, — приложив руку к груди, в районе сердца, он, как и подобает прилежному магу, отдаёт честь своей семье, — состою в отряде Ворона, конкретно в подразделении Крыло, ныне занимаюсь твоим делом. Что насчёт тебя?        Джисон искренне не понимает, к чему этот вопрос:       — Разве Вам уже не известно, исходя из моего документа?       — О чём ты? — кажется, что этот Чан искренне удивляется вопросу Джисона, который прозвучал как претензия, — По протоколу и кодексу магов никто из нас не имеет права исследовать твои личные вещи.       — Разве у воронов нет привилегий в этом плане? — продолжал гнуть свою линию Джисон.       — Только с преступниками. В твоём же случае единственное, как мы могли тебя идентифицировать, — изучить цвет твоих волос, но, как нам передали лекари — синий — твой родной. Но нам не известен ни один маг с таким цветом волос.       — Я не понимаю, — Джисон уверен, что его глаза ныне приобрели форму блюдец — настолько заявление Чана повергает его в шок. Они не считают его преступником? Почему он тогда допрашивает его?       Чан прокашливается, елозит по стулу, устраиваясь поудобнее и хлопает в ладоши — и вот руки его уже сжимают чёрный блокнот. Джисон по правде теперь больше заинтересован, нежели напуган, поэтому придвигается поближе, насколько позволяет койка. Блокнот раскрывается где-то на трети благодаря закладке, и Чан зачитывает информацию на страницах вслух.       — Бездыханное тело юноши, найденное на рассвете в лесу Буйных, патрулирующими воронами Со Чанбином и Чон Хаян, доставлено в лазарет с предположительным диагнозом «рост огня». Так же предполагалось его родство с семейством Чон и статус контрактника с особым заданием, которое бы требовало изменение цвета волос — однако последние предположения были опровергнуты лекарями. У юноши действительно случился рост огня — причина выясняется.       Он прерывается, смотрит на Джисона, ожидая хоть какую-нибудь реакцию.       — Скажи, что произошло с тобой, до того, как наши ребята нашли тебя.       — Прилетело. От куда более сильного огневика.       — Ясно, значит, причина: не способность огня противостоять бо́льшей ступени. Для полноценной оценки нужно будет провести ряд тестов и определить твою ступень.       — Для чего?       — Чтобы установить приблизительную ступень того, кто это сделал. — Он вновь обращает внимание на свой блокнот: — Ты знаком с неким Феликсом? — Джисон отрицательно качает головой, не совсем осознавая к чему вопрос про каких-то других людей. — Хм. Ожидаемо. Этот бедолага клялся нашему ворону, что знаком с тобой. «Тот синеволосый маг — мой товарищ», — вот то, что он говорил. Имя и эта фраза. Больше, как бы Чанбин не выпытывал, узнать не удалось.       Шестерёнки в мозгу Джисона забегали с удвоенной силой, а сердце чётко подсказывало, что что-то тут не так. Он отчаянно цеплялся за ускользающую догадку, пока Чан переворачивал страницу и продолжал.       — Комментарий Чанбина: «Даже если этот Ли — огневик, не мог он вызвать такой перепад огня в теле того парня. Это не он», — глаза Джисона распахнулись шире, пусть ему и казалось, что шире — просто некуда.       Товарищ. Ли. Феликс — незнакомое имя, но это определённо тот, кто был с ним во время контракта. Ёнбок. Назвался иначе потому что сразу смекнул, что попал в прошлое? Задержанный. Прошлое. Более двух веков назад.       Нет… Нет, нет, нет, нетнетнетнет! Блядский Талму! Этого просто не должно было произойти с ними. Такого просто не должно быть!       Бан Чан отвёл взгляд к окну, махнул рукой, останавливая запись, и произнёс, глухо и безрадостно.       — Когда же они уже успокоятся, когда количество пролитой крови им покажется достаточным за кровавую баню шестнадцатилетней давности. И остановятся ли они вообще хоть когда-нибудь?       — Кровавая охота.       Слова, слетевшие с собственных губ, кажутся Джисону приговором. Он наконец поймал догадку за хвост, но совсем не был ей рад. Он и Ёнбок попали в век — а точнее в его четверть — охоты на головы всех магов с кроваво-красными волосами, всех кто носит фамилию Ли. И Ёнбок, пусть и назвался другим именем, всё ещё носит эту фамилию. И сегодня толпа на площади собирается не просто так: сегодня они будут любоваться, как за чужое безумство теряет жизнь невиновный маг. Сегодня казнь абсолютно безобидного Ёнбока.       — Как скоро она, — слова приходится проталкивать наружу силой, превозмогая себя, проглатывая сухой ком, вставший поперёк горла, — состоится?       Чан смотрит на наручные часы и бесцветно отвечает:       — Двадцать минут.       Джисон подскакивает с койки настолько резко, что неокрепший после перепадов огня организм. не выдерживает — почти сразу, аккурат близ Бан Чана, он валится на колени, ноги просто не держат его! И, подхвативший его, Бан Чан, пусть не смог противостоять соприкосновению дрожащих коленей с полом, помогает встать и не качаться из стороны в сторону, как бедная тонюсенькая ива под тяжестью ветра.       Огонь недоверчив к новым людям, и Джисон не способен удержать его от ожогов — на ладонях и запястьях Бан Чана проступают лиловые, алые и по солнечному рыжие узоры пламени. Усмехнувшись, тот окончательно поражает Джисона.       В его голове разом много всего и при этом пустынно. Если шестая ступень огня Джисона небрежным прикосновением кожи к коже сотворила такое с руками Бан Чана, то, выходит, тот был совсем без защитных чар, что для воронов более чем странно. Да и Джисон, откровенно говоря, ведёт себя не совсем адекватно: чувствует, как внутренний огонь, властвующий над всеми его стихиями, змеем искусителем нависает над чувствами. Хочется брыкаться и огрызаться, не смотря на то, что человек напротив вообще ничего плохого ему пока что не сделал. Хотя… Суждение спорное: сейчас они не сводят внимательных взглядов с Ёнбока, а как расправятся с ним, не грех и за Джисона взяться, верно?       По хорошему, сейчас нельзя позволить себе глупости — сначала раза три подумать, потом уж говорить; не делать лишних движений и не отсвечивать. В идеале: придумать план и спасти Ёнбока — дело двадцати минут. Не выполнимое, как кажется на первый взгляд, но нуждающееся в позиции стороннего наблюдателя. То, что не способен увидеть Джисон, стоит аккурат под носом другого, просто нужно осознать, с какой стороны подступиться.       Для начала не мешало бы припомнить сухую историю, пробегаюсь по ней со скоростью безумной фэйри — иначе времени не хватит.       Кровавая охота. Фанатизм магов, дикость существ и глупость людей объединились в тугой ком общего безумия, отречения от членов семьи лишь по наличию волос, цвета густой, отзывчивой крови, и вылились в бесчисленное количество публичных казней. Себя они успокаивали тем, что мстят тому самому кровику, прославившемуся «кровавой баней», но, как думает сам Джисон, их бы ничего не остановило, даже если бы тот Ли пришёл и принял смерть. Те, кто почувствовал холодом пальцев посмертную, ещё теплую кровь; те, кто употребил её вместе с пищей, ведь не до конца отмыл руки — навсегда погрязли в мраке, воздвигнутом собственной душой, такой же отвратно грязной, как застывшая кровь.       Джисон сглатывает, ощущая сухость языка и просит между тем у Бан Чана стаканчика воды, и тот вполне доброжелательно усаживает его на кровать, отходит к дальней тумбе, которую Сон от чего-то до этого не замечал, и хватается за прозрачный графин. Капли воды отскакивают от стеклянных стенок стакана, смешиваются меж собой, образуя маленькие волны. И Джисону нестерпимо хочется издать лающие звуки, подражая насмешке, как же всё, блятский Талму, хреново. Всё в точности как и раньше, вернее, в будущем: вода ведёт себя одинаково всюду, вне зависимости от времени, исполнители исполняют грязную работёнку, а вышестоящие кайфуют на вершине и бед не знают — на казнь Ёнбока никто из них уж точно не явится, — большинство всё так же сыпет шпильками в сторону меньшинства, а те поскуливают, но судьбу принимают.       Но, как и во все времена, мир пусть и полон чем-то мрачным и тёмным, далеко не лишён света. Джисон смотрит Чану в глаза и понимает, что ныне не боится за себя. Ворон, являющийся для преступников адской карой, не желает участвовать в истреблении всего рода Ли. Наверное, с ним можно было бы и договориться, может он — ключик к спасению Ёнбока из когтистых, крючковатых, давящих на сонную артерию, пальцев смерти.       Прикусив губу, Джисон думает, как бы только подступиться к Бан Чану, что нужно отдать, чтобы выменять жизнь Ёнбока. И догадка есть, если Джисон из коротких фраз и беглых взглядов уловил всё верно.       Бан Чан жаждет справедливости: чтобы наказаны были не невинные люди, а тот кто такое сотворил с бедной деревушкой на окраине леса Буйных, тот, кто виновен в «Кровавой Бане». Некий таинственный Ли, имя чьё нигде не озвучивалось, покончил жизнь самоубийством, забрав с собой на морское дно огромную часть воронов. Трагедия, не предаваемая огласке, но запомнившаяся миру навсегда.       Можно было бы подогреть интерес Бан Чана к той персоне, но каким образом? Знают ли они его стихию, расу? Зная о кончине кровика, можно смело заявить: он управляет водой, а уже это говорит о том, что фениксом тот не является. Информацию о нём следует искать среди демонов, левиофанов и суккубов. Возможно, родители кровика живут на широкую ногу и ни в чём себе не отказывают, пока их сын — самый настоящий убийца — таится в каком-нибудь невзрачном углу, но всё ещё будучи на свободе. Именно он стал спусковым крючком на воротах, сдерживающих безумство всего мира; именно он должен изолировать безумство, ценой собственной жизни.       За провальную попытку пусть и осуждают, но, как правило, прощают, поэтому Джисон справедливо решает попытать удачу, заходя издалека и делая вид, будто он сам был свидетелем обсуждений и через друга прадедушкиной сестры по маминой линии (в простонародье «знакомого») знал в целом о жертвах «Кровавой Бани»:       — Насколько вы близки к поимке того самого кровика?       — За шестнадцать-то лет? Идеальный портрет тех времён, созданный посмертно одним из существ, и жалкие сплетни, мол, видели его там и там, в такое-то время. Какой-то закономерности во всё этом нет, мы искали.       — А как же установление его вида? — то ли подталкивает, то ли давит на Бана Джисон.       — Всё, что у нас есть — кроваво-красные волосы и карие глаза.       — Но ведь можно же было исключить некоторые виды, чтобы найти родственников этого мага и через них выйти на него.       — Эй, это всё равно что искать иглу в стоге сена без воздушной стихии — бессмысленно.       — Всего ж четыре вида!       — Что ты несёшь, парень, вроде ж огонь вырос, а не черепушка треснула?       Больше чем становится мишенью для насмешек Джисон, пожалуй, ненавидит не понимать чужое мышление, так вот, этот Бан Чан совершенно точно непонятен ему. Они знают фамилию, ведь точно располагают знаниями о природном цвете волос кровика, но что же останавливает от хоть каких-то предположений о сущности того по банальной наводке Вальцхмана?       Джисон чувствует, как медленно, но верно огонь вновь нарастает — будто отвары, что подавляли его, сдались и отступили в небытие, — и постепенно расплавляет его бедный, уставший от дум мозг. Сам факт того, что между их знаниями пропасть более чем два века истории и личностей, творивших её, всё ещё не до конца въелся в сознание. Если бы только его предупредили об этой особенности в детстве! Хотя он не может утверждать наверняка: «Это вина кого-то из Хванов», — в конце концов, отправить их с Ёнбоком в прошлое мог кто угодно, ведь Джисон потерял сознание на поле боя и очнулся уже в прошлом — кто знает, что происходило в тот промежуток? Ёнбок, он точно мог бы знать. Он ведь сразу понял опасность их пребывания в прошлом: они не имеют права оставить свой след в истории — кто знает, как та может измениться из-за самого малого вмешательства? — поэтому он назвался придуманным именем. По хорошему, им бы найти способ вернуться домой, в своё время, но Джисон откровенный дурак, подставивший Ёнбока! Может быть, скажи он, что тот — его друг, а не убийца, этот Бан Чан помог бы с его освобождением?       Кровь пульсирует в висках, Джисон ощущает, как, не привыкший к такой температуре тела, организм мага не справляется с задачей и алая жидкость подходит слишком близко к стадии кипения. При особых перепадах, в пик огненных сил любого мага, Джисон, после первого болезненного роста ещё в детстве, научился контролировать огонь чуть превышающий его ступень — до использования способностей, конечно же, дело не доходило, но держать в себе и при этом не вредить телу для него было легко. Так почему сейчас собраться не получалось?       Будто бы прочитав его мысли Бан Чан произносит:       — Огонь вырос на слишком много ступеней, на самом деле, я удивлён, что Чанбин и Хаян вообще смогли найти тебя живым. Может быть в этом сила твоего рода, неизвестный мне парень?       — Хан, — представляется Джисон, так как врать здесь бессмысленно — если он первый на памяти воронов маг с синими волосами, то представившись иначе — переименует свой род в реестрах — оно ему надо? Да и ложь вороны обучены выявлять, а так он не то, чтобы врёт — всего лишь недоговаривает. — Думаю, от критической точки непроизвольно спасли молния и воздух.       Последним ворон тут же поперхнулся, как услышал про стихии. Джисон не может ничего знать наверняка, но то, настолько чувствителен его огонь и подозрительно молчаливые две иные стихии — наводит на некоторые размышления. Пока что теория чудесного спасения от одной стихии по средством других выглядит наиболее логично, чем что бы то ни было иное. Поэтому придерживаться именно её кажется Джисону вполне разумным действием. Да и это сейчас не так уж и важно.       Всё-таки ему как-то нужно провернуть спасение Ён... Феликса таким образом, чтоб не повлиять на историю даже на одно новое предложение в одном из трудов Вальцхмана. Вот только как быть, если прародительница рода Хан ещё не родилась, а Джисон — вот он! — тут вполне себе осязаемый, смотрибельный — одним словом «изучаемый». Лакомый кусочек для известного в широких кругах, как «безумный», учёного. Да и если хоть одного из Ли не казнили бы после объявления о публичной казни — новость эта разлетелась бы на все шесть сторон. Ну и задница. Беспросветная задница! И они с Феликсом оказались в самом её центре.       Это во многом несправедливо: почему Джисон должен следить не только за действиями, но и за словами, что слетают с языка, почему даже от интонации или беглого осмотра помещения может зависеть его дальнейшее существование на звезде? Или то в нём начинает говорить паника, и, пусть немного, но его ситуация получше?       Ну, по потерянному взгляду напротив ясно одно — ему придётся наплести что-то про своего прародителя, ибо, фигурировать в истории, как основатель рода — достаточно паршиво, а, так как он знает, что споры про исток рода Хан ведутся до сих пор — хоть здесь Джисон может трепать языком чуть более свободно, нежели на другие темы.       — Семья юна, подвластны три стихии: огонь, молния и воздух. Характеры зависимы от них безумно. — Свою ложь он умело начинает с правды; невинных и больших, точно оленьих глаз, приправляет недосказанностью и детской неопытностью. — Ну, это то, что мне рассказали старшие. Но я многого ещё не понимаю, сами, наверное, знаете, двадцать лет — ребёнок совсем.       Бан Чан присвистывает и улыбается так, будто в чём-то уличил его, но Джисон уверен, что отыграл на все сто (ну, ладно, может быть девяносто девять и девять десятых), поэтому чтобы не выдать обман продолжает играть, словно сам верит в свою глупость.       — Нам нужно измерить уровень огня, если ты не против.       Джисон мысленно справедливо замечает, что время ещё есть, а плана всё ещё — нет, поэтому пока нужно делать то, что просят. Он кивает и маг из рода Бан дважды хлопает в ладоши. Словно ожидая под дверью этих хлопков, в серую коробку входит девушка с блекло-рыжими волосами, плавными волнами доходящими до пояса. Она из Чонов — это ясно как день — если ступень высока, то она в лёгкую определит предположительный огонь напавшего на Джисона и Феликса инкогнито. Зелёный корсет справедливо намекает на её непосредственное влияние на жизнь одного из отрядов воронов.       — Чон Хаян — нашла тебя в лесу Буйных во время патруля, — без излишек представляет ворон коллегу, после обращается уже к ней, — Будь осторожна, обычные чары защиты от огня расплавились от соприкосновения кожи к коже.       Заметив застывшее непонимание в голубых глазах, магичка, протараторив словно заученную скороговорку, выдала, точно файербольной очередью:       — КогдамысЧанбиномваснашли, леспропитандухомогнябыл, словновсёживоеотравлял! Ятозакиллометрадвапрочувствовалаэтовсё! Наложилавсякиечарызащиты, нуониисмешалисьстемогнёмсильно, поэтомутогдаступеньогнянеустановила!       Джисон сглатывает ком в горле, и честно старается выдать улыбку, которая бы сказала «о, я осознал каждое Ваше слово, ведь прозвучали они невероятно чётко, спасибо, мисс Чон». Бан Чан понимающе похлопывает по плечу, но тут же руку от плеча отнимает — на ладони его ползёт новый узорчатый рисунок персикового цвета, скрываясь за белым рукавом служебной накидки. Что-то Джисону не нравилась эта реакция тела одного из воронов на простое прикосновение. Становилось чуть-чуть боязно. Ладно, может быть далеко не чуть-чуть.       Магичка продолжает лепетать со скоростью света, пока Джисон старается хоть что-то из её речи вычленить. У него выходит скверно. Она прижимает большой палец правой руки — видимо та у неё ведущая — к его лбу. Несмотря на то, что рождена она фавориткой огненной стихии, прикосновения рук отдают неприятным холодом.       — Ухкакойгорячий! Стольковременипрошло! Плоходлятела! Оченьоченьплохо!       — Твой вердикт, Хаян? — подталкивает Бан Чан, на что магичка недовольно цыкает.       — Нувоткактакможно! Яженемещаютебествоейработой, Чан! Преступниквышедвенадцатойступени.       — Основания для такого вердикта?       — Ну, — тут же она тычет Джисону в щёку, будто бы указывая на него, — уребёнкадвенадцатая.       — На какой ступени был твой огонь в последний раз, когда тебе его проверяли?       Не до конца придя в себя, Джисон честно отвечает, что подтвердил он шестую ступень, но сам огонь вполне мог быть даже седьмого.       — Временитомногопрошло, можнонакинутьуровнятрииличетыре!       — Насколько целесообразно искать преступника среди других Чонов?       — Бессмысленно! Тутработалдемон! ИлитотизЛи! Иливедьма, нотогдаоченьсильнаяведьма!       — Ну, ведьма пока самая рабочая теория.       Джисон мысленно справедливо отмечает, что для воронов всё выглядит именно так: преступник с поистине сильным огнём оглушил его и скрылся с места преступления — демоны так не поступают, это против их природы, поэтому Бан Чан отбросил их причастность. А Джисон намотал на ус — как только окажется в своём времени, тут же передаст бабушке информацию о нападении.       Всё это время он старался считать минуты, чтобы точно знать, сколько у них осталось времени до свершения казни, но из-за обжигающего внутренности огня, делал это слишком поспешно — встроенный природой таймер дал сбой и, скорее всего, насчитал в два или даже три раза больше. Несмотря на воздушные чары, которыми явно заделали всё помещение, чтоб лишних звуков со стороны улицы не доносилось, гул толпы умудрялся прорываться. Люди только принялись выходить из домов на площадь — казнь грядёт неспешно.       Заметив его особый интерес, Чон Хаян выдала:       — БлагаВсевышнимДраконам! Ещёоднутварьлишатжизни.       — Хаян! — неожиданно прикрикнул на неё лидер, магичка вздрогнула, и Джисон по реакции подметил, что тому подобное несвойственно.       — ПослеКровавойБани!       — В Кровавой Бане виноват один. Мы должны ловить преступников, а не их родственников.       — Могу ли я выйти на площадь? — умудрившись вклиниться в диалог, Джисон не встречает сопротивления, поэтому спокойно бредёт на выход, обувшись в какие-то пластиковые тапочки с меховым помпоном на носке.       С каждым шагом становится лишь жарче, будто огонь сдерживался, а любое действие не на шутку распаляет его. Превозмогая болючие покалывания внутри, Джисон спускается по винтовой лестнице — как хорошо, что его палата находилась к ней впритык, иначе бы полчаса искал бы выход, — руку держит на весу, не касаясь перил, но очень близко к ним: в случае падения легко сможет уберечь голову от пробития, а так — пока что спасает расписные металлические перила от ненужной плавки. Всё же огонь, если верить Хаян, слишком высокий и Джисон его совсем не контролирует — это чревато.       Ступени по краю отдают блеском золота, на первом этаже пол устелен не деревом, а керамической плиткой, меж ними, в крупных углублениях стоят красные камни — может быть простые стекляшки, а может быть и драгоценности. Весь холл усыпан белым отвратным цветом: тут и белые стены, и белые шкафы, и белые пуфики, диваны в небольшом уголке для отдыха, а открывают вид на это мракобесие — ужасные белые двери. Джисону, по правде, никогда не понять любовь магов к белому цвету — тот ведь слишком чистый, на нём не скрыть изъянов, так что любая оплошность, любой неожиданно пролитый сок кимчи — и вещь засрана навсегда.       Благо холл пусть и большой, но даже в смешных тапочках преодолевается быстро, если особо не медлить. Свою нелюбовь к белому Джисон демонстрирует явно — за что ему достанется позднее, но о том будет думать Джисон на пару минут постарше — ладонями упирается в самый центр ядерно-белого и толкает, используя все силы. Двери легко поддаются и раскрывают перед ним мир из красок, общего гула и мельтешащих людей. Не оборачиваясь, лишь бросив беглый взгляд назад, он довольно отметил высженую часть дерева и верхний его участок, покрытый копотью. Он был доволен собой, но то говорила в нём огненная стихия, что совсем распоясалась из-за возросшей разницы в ступенях с другими стихиями.       Вливаться в толпу тяжело, во многом потому что касаться никого нельзя — ожоги простым гражданам обеспечены, коль соприкоснуться с тем, кто стихию не контролирует. Одежда на нём, на первый взгляд, мало кого смущает, его собственно тоже не особо, ведь та на огонь зачарована, а значит, на нём не расплавится, что уже поднимает её в его глаз до небес. Он старается обходить толпу собравшихся зевак по краю близ фасадов зданий, чувствует, что за ним со спины наблюдают — то огонь подсказывает — вероятнее всего недавние знакомые следят, чтобы он никого не покалечил.       В самом центре небольшого города, кажется этот городок людей, расположенный на севере от Леса Буйных, приблизительно в пятнадцати километрах от места, где маг с кровавыми волосами уничтожил всё, что было когда-то живым.       Говорят, кто-то из местных набрёл на ту гору трупов, а там тот самый Ли стоит над ними и смеётся. Только новое лицо узрел — сразу же заживо похоронил его средь трупов под тем местом. То болото — топь, отныне пугающая всех.       Джисон хочет облокотиться на ближайшую конструкцию и придумать, как бы спасти Ёнбока, но тут на плечи ложится непонятная ткань; он смотрит на подошедшего Бан Чана, а тот обнимает за плечо, позволяя облокотиться на себя. Джисон благодарно мычит куда-то в ключицу, сокрытую зелёной жилеткой и чёрной рубашкой. Светлые кудри, не самые закрученные, из тех, что видел Джисон, скорее навевающие воспоминания о мягких волнах Фейрийского Побережья, где бабушкин Хван был рождён, — обрамляли вытянутое лицо и теплыми тенями обрушивались на выразительные зелёные глаза. И голова Джисона была каждой своей клеточкой благодарна этому магу за то, как усердно он тренировал своё тело в прошлом, ведь Джисон мог кемарить не на костях, а на груде мышц, что безумно приятно.       По другую сторону встала Чон Хаян, увлеченно наблюдая за происходящем впереди: кузнец, сидя на деревянной возвышенности, затачивал небольшую секиру — и будь она хоть трижды самой острой в мире: перерубить кости сразу не получится. Если подобная казнь происходит не впервые — святые Драконы, Джисон, очевидно, что это не первая казнь за более чем десяток лет! — сколько же невинных людей они обрекли на мучительную смерть?       — Почему за грех одного отдуваются все остальные? — видимо, будучи ослеплённым огнём, Джисон звучит слишком участливо, слишком жалостливо. Эти люди ему никто. Они не его прошлое, не его настоящее и тем более не будущее. Ему должно быть наплевать, нужно думать лишь о том, как вернуться назад, можно было бы даже кинуть Ёнбока, ведь привязанности нет… Но эта участливость, раздавшаяся в голосе, похлеще палача лишает жизни.       — Тотурод, демоныегодери, показал, начтосопобнавсянация.       — Он тот, из-за кого боятся всех, — казалось, Бан Чан более лоялен к Ли, но как речь зашла о виновнике Кровавой Бани — его лояльность как рукой сняло. Появилась сталь, жестокость, ненависть. Он ненавидел того мага за кровь невиновных Ли, что лежала и на его руках тоже?       — Но его смерть не сможет успокоить гражданских, потому как они уже верят, что опасны все Ли. — Это замечание теперь кажется логичным, народ пошёл по тропе ненависти, ступая даже по головам стариков, детей — Джисон отчётливо помнит картины, написанные пером Джина, многочисленные изображения казней, и далеко не редкостью была возможность застать на полотне застывшую навечно гримасу страха на совсем детском личике, по которому прекрасными нитями вились кровавые волосы, прилипая к влажному лбу.       — Сейчас все Ли охотно подтверждают людские опасения тем, что оказывают сопротивление при задержании.       — Но ведь они знают: если их схватят, то живыми они не уйдут! Их просто вынуждают защищаться.       — Вот только тем, кто напуган, без разницы. А станешь защищать меньшинство — тебя, твоих друзей, семью — всех до единого назовут приспешниками зла. — Голос, встрявший в диалог, был незнаком, но вызывал лёгкий трепет где-то глубоко за завесой огня. Невысокий парень, чуть ниже ещё растущего Джи, с звёздным блеском серебряных волос, не вызывал никаких сомнений в его принадлежности к семье Со. Благоверной трепетала молния и вынуждала смотреть с огоньками в глазах на одного из воронов — чёрная рубашка и зелёная жилетка размерами побольше, чем у Бан Чана, красовались на объёмном, мускулистом теле. — Чтобы суметь противостоять им — нужно быть таким же, как тот Ли.       — Прятатьсявканаве, покатаких, какон, непоубиваютвсех?       — Сама увидишь всё через пару минут. Чан, я как раз про это поговорить хотел, отойдём?       Вслушиваясь в слова, Джисон надеялся получить больше информации, тем более этот Со так заинтересовал, и даже их «отойдём» не было бы большой проблемой, ведь о том, что Джисон владеет воздухом они не знали, значит далеко не отошли бы. Но загвоздка всё же есть — у Джи только первая ступень. Видимо, заинтересованность Джисона блестела начищенным золотом, потому как Бан Чан махнул рукой и произнёс:       — Говори здесь, — мотнул рукой в сторону Джисона, — это Хан, а прости, как тебя полностью?       — Вальцхман, блин, — Джи закатил глаза — огонь вновь играл с ним злую шутку.       — Хан Вальцхман? — брови Со подлетели к линии роста волос, был он удивлённым, но далеко не рассерженным из-за такого вранья. Джисон призадумался. — Ну и имечко, родители у тебя немножко кретины, ток не дуйся, окей?       Видимо, хлопанье глаз было расценено немного иначе, чем того ожидал Джисон:       — Ну, бро, всякое бывает, не всем суждено родиться у нормальных предков. Не плачь. Ты же не собираешься плакать?       — Чанбин, — Бан Чан покачал головой и игриво шлёпнул Со по плечу.       — О, просто зови меня Хан. — Джисон решительно ничего не понимал.       — Лады, замётано! Я Чанбин из Со, владеем молниями; Чан из Банов, у них земля; Хаян из Чонов, огонь. Она, кстати, сказала, что у тебя были какие-то особые чары на защиту от огня. Я сам сейчас чувствую сильную на защиту от молний и ещё какую-то непонятную. Откуда это?       — Семейство Хан владеет тремя стихиями; чары, что Вы чувствуете — по большей мере защита от нас самих: от огня, молнии и воздуха.       — Чарыотогнярасплавились! Незабудьналожитьновые, когдаогоньспадёт!       — Боюсь, я не умею их накладывать.       — Три стихии. Вау! И до сегодняшнего дня мы не знали о существовании вашей семьи. Это настоящий нонсенс!       — А-ага.       Джисон уже упоминал, что он в заднице?       — Сейчас важно лишь то, что он не обладает красной макушкой — остальное можно отложить и на потом.       — Возвращаясь к нашим кровавым парням и девчонкам, — Чанбин намеревался донести до лидера группы свои знания, — как мы с тобой и думали, те семь случаев связаны между собой. Предположительно, тот самый кровавый Ли начал операцию по спасению своих смертников.       — О чём речь?       — Смотри, как обстоят дела, Хан: люди, маги, существа берут и объявляют о казни кого-то из кровавых — бац! — и на церемонии появляется их защитник. Семь раз, уже семь раз Ли избежали смерти. Если спасут и Феликса — будет восемь. При том, что все места прошедших, но не состоявшихся, казней расположены на значительном расстоянии между ними.       — Спаситель смог добраться до всех точек: место, где они прячутся, находится где-то в области между.       — Либо у них есть способ перемещаться сквозь материю. — Припоминает Джисон почтенных Хванов.       — Думаешь, он мог бы заделаться закадычными друзьями с фэйри? — не похоже, чтобы они рассматривали данную теорию всерьёз.       — Или действует принудительно.       — Заставляет бедных фэйри трястись в предсмертных конвульсиях под свою дудку? Что за гнида.       — Теория не лишена смысла. Проработаем её, — слова Чана оседают, над ними возвышается довольный гул толпы, скандирующих фразу: «Смерть убийце!» на всю площадь.       — Ведут, — слышит Джисон со стороны Чанбина аккурат в момент, когда в женщину в красочном цветочном платье и с венком ромашек на голове, врезается парень.       Женщина недовольно цокает, но от возведённых декораций чьей-то отвратной могилы глаз не отрывает. Джисону кажется это странным — то, что люди не отрываются от зрелища того, как едва брыкающееся худое, бледное тело с ярким пятном веснушек на лице подталкивают улечься на гладкий камень, а парень с мертвенно бледными губами уходит прочь. Да и что бы живой мертвечине из семейства Ким делать в городе живых в момент чужой казни? Он порывается схватить того за руку, но, будто тень, тот ускользает вдаль.       Раздаётся неприятный цокот в вперемешку с тяжёлой поступью шагов — палач отходил от Ёнбока к кузнецу за секирой, пока высокий мужчина в красном камзоле взбирался на самый верх, постукивая длинными каблуками. Он встал точно по центру и махнул рукой: свиток взвизгнул, разрезая воздух, и открыл ему своё содержание. Высокопоставленный маг прочистил горло мерзким «кхгзм-гэм» и принялся оглашать один единственный указ, который оглашают все кому не лень на протяжении десятка лет.       — За Кровавую Баню, принёсшую живым людям и магам боль утраты, мёртвым, потери возможностей, будущего, света, совет высших магов, защитников города Сувании и всех окрестностей, хранителей мира по всей звезде Сувании, дарителей тепла и надежды… — покуда напыщенный индюк продолжал нахваливать высших магов, Джисон бросал взгляды на Ёнбока — прикусив губу, он потирал запястья, скованные металлом, друг об друга, по щекам бежали слёзы и опухшие глаза, да и всё лицо, лишь намекали сколько часов проплакал тот.       Джисон предполагал, что Ёнбоку не хочется умирать, потому как он и сам такой же — может они и неудачники, может не всё в жизни так, как им того бы хотелось, но жить они точно любят. Всё, на что он сейчас мог надеяться — даже если этот тот самый Ли, преступник, убийца, — защитник всех Ли придёт и за его маленьким, таким напуганным Ёнбоком.       Возможно, подступить сверху было бы правильным для них решением? Маленькие уютные балкончики, усыпанные цветами и зеленью, обеспечили бы эффект неожиданности. Хотя, то же самое дала бы идея затеряться в толпе — да она была бы и поманёвреннее. На грани сюрреализма была бы та, где защитник переоделся палачом.       Джисон вгляделся в женщину перед собой: на шее тонкое ожерелье из лозы и...       Блядский укус вампира!        Со спины раздался звонкий чих, и Джисон узрел того самого Кима, что пробирался сквозь толпу. На людях, пусть он и пытался их избегать, было слишком много живых цветов, которые щедро снабжали воздух пыльцой — одна из особых слабостей «детей ночи». Почему вампир ни с того, ни с сего полез охотиться там, где повсюду царствовала его слабость? Почему он не выпил женщину до суха? Какую цель он преследовал?!       Ответ не заставил себя ждать: женщина обернулась на толпу позади неё. Глаза навыкате, налиты отвратно красным цветом, громадные зубы верхней челюсти не прекращая стучат по губе, превращая ту в настоящую кашу. На шее, по выпуклым венам бежит ядовитая кровь, и женщина изгибается под неправильным углом; кости ломятся, особенно заметно на локтях; пальцы на руках вытягиваются; ногти растут с невероятной скоростью, и, размахивая руками, женщина разрезает само понятие воздуха. Люди кричат, часть уже уносится сломя голову в дома, в надежде, что это их спасёт.       Площадь редеет с завидной скоростью, но благодаря присутствующим на ней во́ронам казнь продолжается. Чанбин и Хаян отточенными действиями скручивают руки поражённой, нависают над ней, но она оказывает сопротивление даже своими ногами — пятки пробили обувь и выходили за каблук, именно ими она старалась огреть Чанбина по спине.       Джисон, заворожённый спокойствием вампира, наблюдал, как тот ступает в портал, созданный Хваном — он их работу ни с кем другим не спутает, с детства все особенности выучил. А там, в мягком свечении, совершенно не качаясь из стороны в сторону, стоял черноволосый маг, на некую долю прекрасный фэйри. В руках сжимал он лук, который был заряжен. Раз! Он щёлкнул пальцами и сзади палача воздвигнут был ещё один портал. Идеальный во всех его проявлениях, сквозил он свежестью и теплотой. Показалась тёмная фигура в балахоне, а за ней лестница, будто бы из какого-то огромного холла аристократического поместья, в самой его вышине виднелась старинная рама с тёмными красками на холсте. Два! Занёс секиру над головой Ёнбока палач. Ёнбок двинул рукой, и Джи бы поклялся на крови, что видел, как на секунду палач замер, и секира в его руках дрожала.       Три.       И брызнула кровь!       Хван отпустил стрелу, и помчалась она сквозь портал, избегая оставшихся людей, настигая цель: мужчина в красном камзоле завопил от непривычной боли — стрела вошла в плечо. Из шеи палача вышел небольшой боевой нож, и, изливаясь кровью, он рухнул на помост, не находя в себе силы удерживать секиру и свой вес. Ёнбок выкрикнул от ужаса, проклиная Талму, за все смертные грехи его и жизнь ужасную свою, а Чан, будучи рядом, завопил так, что Джисон не на шутку перепугался — в его глазах горело предвкушение. И Джисон сразу понял — пред ними предстал тот самый Ли.       Казалось бы, люди уже теперь должны были бежать, но заворожённые они смотрели, на помост, как некто в балахоне пытается разрушить путы Ёнбока. Не убегают из-за чар или чего-то другого? Джисон не помня себя перебирает воздух пальцами и молит того об одолжении. Стихия глумится, но просьбу великодушно исполняет — тёмный капюшон срывает, высвобождает прекрасные кровавые вихри, небрежно разбросанных волос, большие карие глаза, подобно сиренам, втягивают в свои омуты, а верхняя губа наводит на постыдную мысль о том, что Джисону с его пухлой нижней, та идеально подходит для поцелуя. Это точно какие-то чары, потому что простой человек или маг не может вызывать такого! В конце концов, если верить Чану, этот человек убийца, а Джисон уже только при взгляде на это притягательное лицо готов простить все грехи.       Но, кажется, не он один — Чан борется с желанием, но видно, как мучительно медленно боевая стойка сходит на нет, а раненый маг, находящийся к Ли ближе всех, падает ему в ноги, через боль цепляется за ноги, кровавой ладонью ползёт по ляжке, а после того, как испытывающий отвращение и говорящий это всё лицом, парень шепчет ему что-то, мужчина кивает и наводит руку на Ёнбока. Силой ветра кандалы слетают, пока Хаян единственная, кто ещё удерживает безумную женщину — Чанбин так же пал чарами?       До Джисона постепенно доходит вся абсурдность ситуации: все эти люди, как и он сам, исключая Хаян, пали жертвой прекрасного суккуба. Возможно даже Хван и тот из Кимов очарованы им, поэтому и помогают. Он замечает на себе взгляд незнакомца и спокойствие, знакомое ему с дня роста огня, наполняет грудь, и будто то лишний огонь, тот, что он просто не способен приютить в себе, отстаёт от него, покидает тело.       — Хан! — слышит он крик рядом, то была напуганная до усрачки Хаян.       Вырвавшаяся женщина валится на ближайшую молчаливую жертву. На Джисона. Просто падает в его объятья, и их, неспособных устоять, болюче подхватывает земля. Когти готовятся впиться в лицо, занесены над ним, а слюни капают на нос и стремятся затечь в рот. Джисон кривится, знает, что огонь опаляет всюду, где он прикасается, но женщина уже в агонии. Она прошла точку невозврата. Вампир обратил её, но она не приняла его дар отчего стала такой. Хаян цепляется за её волосы, бьёт огнём — хоть как-то старается оттащить её от Джисона.       Но всё четно.       Если бы Чанбин и Чан хоть на минутку смогли оторвать свою взгляды от суккуба — им было бы куда проще избежать ещё одного заражения. Хотя, справедливости ради, даже если заражение проникнет в тело Джисона, огонь такой силы способен уничтожить его на начальной стадии. Однако Джисону также не хотелось бы получать когтями по лицу или чужую слюну в рот — опустим его недавние желания, связанные с суккубом. Женщина истерит, врывается пальцами в землю, рвёт на себе одежду, и взрывается с холодящим душу вскриком. Джисон чувствует, как мёртвая кровь разогревается на его теле: она повсюду на одежде, на руках, губах. Перемешиваясь со слезами, она устраивает невероятный тандем.       Джисон принуждает себя обернуться, чтобы увидеть ошарашенного и не менее напуганного Ён. Феликса. Вот они дураки — два сапога пара, да оба левые. Клялись, что кроме совместных контрактов их ничего не связывает, а что теперь? И он не хочет видеть суккуба, потому что это больно — чем больше ты их видишь, тем меньше хочешь отпускать, но он делает это. Заплаканный, окровавленный и несчастный побитый щенок смотрит на того, кто тяжело дышит и сжимает руку в кулак. В другой руке у Ли окровавленный нож, а из пореза на ноге, под, теперь рваными, штанами, тонкой струйкой бежит алая, подобно волосам, кровь. Штанина быстро промокает и сам Ли как будто бы бледнеет на лицо, не шатается, но рука едва дрожит. Этот суккуб, что же, спас его?       Он хватает Феликса за запястье и не говоря ни слова, через сопротивление утягивает того за собой в портал. А единственное, что сейчас желает Джисон — услышать, как звучит этот прекрасный Ли, чьего имени он, наверное, никогда не узнает.