Цитадель мёртвых

Руки скользят по фарфоровой, с зелёным мертвинным оттенком, коже вниз—от груди к бёдрам. А Осаму тот только сбито дышит что-то бубня про пианино себе под нос. Если уже откровенно говоря,то это действительно никого не интересовало, просто не хочется тишины. Той самой тишины,заставляющей смотреть прямо в глаза и тихо постанывать от ощущений. Молчание — это клад, золото либо кляп, но никто и не подозревает, как оно меняет людей. Как пробуждает вторую личность,жаждущую мстить первой. На запястьях синяки,укусы и поцелуи,оставшиеся с тех ночей,которые вода не смогла смыть за собой,унося их куда-то далеко. Они потеряли счет дням, которые тратил на бессмысленное существование, прячась от мира в собственной клетке. Слышали, как отчаянно кричат люди, и отключали все мысли, глядя на стену, которая все также обклеена всякими обляпанными в чернилах бумажках. — Снова. И чёрт, как же Чуя скучал по тем самым поцелуями с Дазаем.  С тем, на кого с самого начала хотел поставить крест в виде игнорирования существования этого человека. Но как же ошибался. Осаму. Он весь такой невероятный, никому не позволяет диктовать себе мораль, практически регулярно долбит косяки, но соблюдает меру. Он очень умен, рассуждает часто подолгу и по делу, но под особым кайфом чаще стебется или спит. Это не мешает ему работать, учиться и оставаться ничего себе человеком почти с большой буквы. Такого человека не хватает,даже если он рядом. Такого человека всегда хотят толпы девчёнок—школьниц,которые не понимают всю важность отношений и... Голубоглазый не такой. Он все понимает и смотрит прямо и не отрывает глаз. Притягивает к своему лицу за подбородок и впивается в и так искусанные  губы, упивается вкусом метала на губах юноши. Целует так,как никто другой. Сминает то верхнюю,то нижнюю губу и немного прикусывает. Вгрызается в чужой рот, играет с языком, проводит по ряду зубов,царапаясь о клыки и отстраняется. Чёрт. Все. Накахара пересек ту самую черту,которую сам же и поставил. Дальше поцелуев никогда ничего не доходило, но если бы не это "сейчас".. Возбуждение,как расплавленная лава скапливается где-то внизу живота,заставляя обратить на себя внимание. Нет,требуя. Чуя делает то,что требуется. Мокрой дорожкой из поцелуев спускается вниз: от ключиц до бёдер,уделяя им большее внимание. Оба готовы кричать от возбуждения и эмоций, которые переполняют,но просто не могут,ибо знают,что потеряют человечность и сойдут с ума. Ложное спокойствие и так сводит с ума. Двойной чёрный..—их уже не существует, ведь они чувствуют чертов подвох, пытаясь предугадать каждый новый шаг своего организма. И все потому, что безумно устали от внешнего мира,и хотят друг друга до безумия. До той самой стадии,когда в голове человека вязкий кисель,что дурманящие разум наркотики. Люди меняют жизнь — решаются перейти на другой сорт чая, люди открывают для себя новые границы и думают о целях на будущее — а эти оба открывают друг другу мир,заставляя видеть все глазами друг друга. Люди забывают о своей "любви" — но они будут помнить все это до конца. Да что уж до конца. всегда. вечность. Рыжий стягивает с Осаму нижнее белье, берет смазку, которая лежала прямо на умывальнике и выдавливает холодную жидкость себе на два пальца. Напоследок целуя макушку и шепча о том,как любит,как хочет и о том,как ненавидел ранее. Медленно входит в розовое колечко мышц сначала одним пальцем,давая привыкнуть,а потом уже вторым. Расстягивая парнишку в манере ножниц,на что получает одобрительный сбитый стон. Чёрт возьми, как это все эстетично выглядит. Эстетическое значит чувственное, а не прекрасное. Современный мир всё перевернул и эстетизировал абсолютно отвратительные и страшные вещи, в пример возьми только вредные привычки, насилие, психические расстройства, боль. Когда кто-то гробит своё здоровье вместо того, чтобы беречь его, – это не эстетично. Когда кого-то трахают силой, а потом разрешают любить дальше, – это не эстетично. Когда кто-то режет вены из-за того, что не справляется со своей болью, – это не эстетично. Не додуматься до этого способны только идиоты, но люди всё равно продолжают относиться к подобным вещам с романтизмом. Они не такие. Чуе долго думать не нужно. тот быстро стягивает с себя одежду,размазывает по члену остатки смазки и медленно входит. И чёрт, с самого начала сразу задевает простату. Получает сдержанный стон и видит перед собой чуть выгнувшегося в спине и прикрывающего свой рот шатена. "Я так хочу делать красивые вещи, но красивые вещи требуют усилий, разочарований и настойчивости.» - Винсент Ван Гог. Это действительно сюда подходит,ведь красивую куколку нужно беречь. Особенно, если она из фарфора и может разбиться в дребезги лишь от одного не правильного слова. Всё слишком медленно,хотя куда спешить? Верно,никуда. У них есть ещё вечность. вечность на то,чтобы быть вместе до конца. Осаму тихо стонет тому на ухо и немного подрагивает от того,что темп увеличивается. Новые краски перед глазами. Осознание свободы приходит не сразу — медленно, постепенно приобретая контур и четкие черты. Впереди пустошь. Они могут не сдерживать себя,но разве эта невинность не делает это все более приятным и необычным? Состояние "хронической" усталости и истощения быстро сменяла бессонница и полное безразличие к миру. Дни смешивались с ночами, а понятие "отдых" бесследно исчезло. Они перестали гулять, только и делали, что работали, учились, занимались дополнительно, брали чужие смены, лишь бы суметь заснуть. И никто друг-другу в глаза не хотел смотреть. Не мог.  А что мы имеем сейчас? Никто не хочет отводить взгляд от тел друг друга. Хочется смотреть так,как никто другой и плевать на ту ошибку. Они будут повторять её ещё и ещё. "Я никогда, увы, поэтом не был, А то, что видишь ты - всего слова. Когда душа моя сгорает в пепел, Когда в тетради слезы, и без сна Встаю, чтоб любоваться я рассветом И чтоб остановить дошедшего до дна, Тогда рождаются особым "амулетом" Столь глупые и тихие слова. Я никогда, увы, поэтом не был, А строки – лишь моя безумная игра Для времени, в котором лик луны пронзителен и светел, Когда моя больная голова О чём-то позабытом снова бредит... Засну я вскоре, безусловно, но сперва Капризный шёпот ветра на рассвете Я сохраню на белизне листа. Я никогда, увы, поэтом не был, Я лишь пытался создавать цвета Из красок тех миров, что мной воспеты, Миров Вселенной под названием “Мечта”. И если вдруг на грани призрачного лета Нашли вы что-то дорогое для себя – То значит, моя песня не допета, Значит, это всё не зря." * * * —Я—пустой сосуд для хранения души, которую я не ощущаю. Она либо черна настолько, что меня не пустят в Рай, либо я ее потерял, — пустой взгляд Осаму убивает изнутри. О да, страдай, мой дорогой. Всепоглощающая бездна безумного естества людей, в которой ты застрял и которую не понимаешь загоняет тебя живьем в могилу. А знал бы ты, как это больно — умирать в гробу, закопанном на приличной глубине. — Но ты живешь. Осаму, ты живёшь. — А знаете, как трудно человеку, потерявшему все, жить? Вы знаете, какого это: не чувствовать, жалеть о том, что совершил, о том, что из-за тебя, ты потерял близкого человека. Хочешь его вернуть, хочешь отдать жизнь за него. Но остается только пропасть здесь, ибо больше ничего нет. — Блять, просто съешь меня, Чуя. Съешь меня в прямом смысле этого слова. Твоя жизнь только началась. То, что ты потерял — не вернется, то, что суждено получить тебе в жизни — ты еще не получил. Черно-белая жизнь всегда преподносит сюрпризы, то резко обрывая полосу неудач, то поворачивает белую до того момента, пока она вновь не станет черной, серея с каждым моментом. Ты не прожил жизнь, чтобы судить о ней. Можешь не обращаться к ангелам — в Рай ты тоже не попадешь. Ты не достоин ничего, ибо не заслужил. Ты действительно дорожил своим другом, а, умирая, он тебя проклинал. У тебя не забрали душу, и она не почернела. Просто она спрятана в тебе, будто это испытание на выносливость. Ты, каждый раз приходя к этим воротам и говоря со Смертью, меня поражаешь. Из века в век, из человека к человеку, ты остался таким же слабым, как и эта никчемная реинкарнация. —Мы дорожили друг-другом когда-то, но сейчас просто ненавидим. —Что нужно? — Повидать Аида. — Живым сюда вход закрыт. — А я исключение.