Дети пустого города

На моих хрупких плечах весь мир, С каждым новым шагом труднее дышать, Меч в немеющих ладонях не удержать, Но ремень для ножен давно стерся до дыр. Море мрачно бьется и ревет от тоски, Плач белёсых чаек предвещает беду, Сердце замедляет свой ход - не дойду, Великан внутри вновь меня рвет на куски... И опять улыбка, как багровой раной, Смех мой разливается весельем пьяным, Кровь течет ручьем, звонко капая по лужам, Маленький герой, да кому ты вообще нужен?

Тихо перед штормом, только сердце, стуча, Отдается в теле одиноким ритмом: "Все будет в порядке" - как моя молитва, Пламя за зрачками вспыхнет, словно свеча... Из-под толщи льда прорвется что-то злое, Пальцы, побелев, стискивают оружье, Выпустить бы страх, вытащить все наружу, Тьма нахлынет черной, будто смоль, волною... И опять улыбка, как багровой раной, Смех мой разливается весельем пьяным, Кровь течет ручьем, звонко капая по лужам, Маленький герой, да кому ты вообще нужен?

И опять бессилье рвется наизнанку, Меч натёр мозоли и раскрыл все ранки, Снова пропустил удар и оступился, Маленький герой, лучше б ты и не родился...

Последняя битва убийцы великанов, Ведь самые лучшие уходят слишком рано, Мама, не плачь, не ищи следов во тьме, Я уйду за горизонт и покорюсь своей судьбе. Последняя битва убийцы великанов, С улыбкой на лице войду я в сердце урагана, Может быть, тогда я наконец найду покой, Ярко вспыхнув на рассвете поздней утренней звездой?

Последняя битва убийцы великанов, С поднятой головой отдамся в руки океана, Может быть, тогда я наконец найду покой, Ярко вспыхнув на рассвете поздней утренней звездой... Текст песни "Последняя битва убийцы великанов", автор и исполнитель, "Лунный бард"

***

       Моё имя Гарри.        Кто-то ненавидит своё имя, как Нимфадора Тонкс, которая всегда просит обращений по фамилии. Кому-то не нравится полный вариант, но он принимает производные прозвища, как Джинни Уизли. Кто-то наоборот ненавидит ласковые обращения, как её старший брат Рон. Кому-то собственное имя нравится "от и до", как Гермионе Грейнджер. Кто-то просто относится как к должному и не задумывается об этом, как добрая половина людей.        Я просто чувствую своё... своим. Оно - часть меня, как рука или нога. Или, скорее, моё лицо - такое же "просто имя", как оно "просто лицо", но к обоим я питал некую привязанность и довольно неохотно демонстрировал незнакомцам, если только был на то выбор... Даже если бы у меня были сейчас и другие имена, это оставалось бы моим родным.        Что мне в себе всё-таки нравится? Пожалуй, первым на ум приходит мой режим сна.        Вернее, его отсутствие. Касательно сна мой организм привык ко всему.        Например, я могу вообще не спать, если надо, дней до четырёх, а потом, отоспавшись где-то сутки, снова чувствовать себя бодрячком. Жаль только, что выспаться заранее не получалось - дольше восьми часов без сильного недосыпа до этого, дрыхнуть я не мог - да и эти восемь у меня если и выходили, то с перерывами. Зато и при раннем подъёме будильник мне не был нужен - у меня был внутренний, и я мог настраиваться на то, сколько времени смогу проспать.        Правда, всегда ли, проснувшись, я буду в дееспособном состоянии - это следующий вопрос.        Для того, чтобы приводить себя в таковое, не используя холодный душ, я придумал разжёвывать что-нибудь кислое, продирающее мозги. И при любой на то возможности, добывал кислотные конфеты-пластинки "плавленный череп". Продавались они лишь с двенадцати (более младшим могли прожечь язык), но в школе магии Хогвартс были свои чёрные рынки. Там можно было оставаться анонимным. Так что, уже в конце моего первого курса близнецы Уизли дали мне попробовать эти конфеты, конечно, выдав за нормальные. Близнецы всегда близнецы, иного от них ждать и не стоило. Ну а когда я понял, для чего их можно использовать, то сумел выпросить у них контакт продавца. Слава Мерлину, сильной зависимости «кислотки» не вызывали, просто давали хороший разряд энергии в мозг.       В четырнадцать лет можно было уже не маскироваться, но я всё равно по привычке спрятал коробку на дно сумки, прикрыв кофтой, как только получил. Стоят они недорого, а деньги у меня есть - да и, чёрт возьми, на что я их ещё трачу-то, кроме школьных принадлежностей? Всё как обычно. Всё как всегда. Только вот название и его иллюстрация на каждой пластинке, на сей раз заставила меня внутренне передёрнуться и тут же использовать стирающие чары. Не то, чтобы плавящиеся и растекающиеся черепные коробки разных животных (в том числе человека) были особенно натуралистичными. Просто всё вместе... само название, картинка, вырвиглазная цветовая гамма... после прошедшего июня больше меня не смешили.        "Надеюсь, круциатуса в подтекст они не вкладывали..." — Подумал я, борясь со внезапным комком у горла - смесью тревоги и жуткого отвращения.        Этим утром я сжевал полпластинки.        В целом спал достаточно, чтобы обойтись без этого, но... говорю же, с перерывами.        И хорошо. Непрерывного ада собственных снов, я, наверное, не вынес бы. По крайней мере - раньше не выносил, когда в детстве из-за криков по ночам меня пичкали чем-попало, от тётушкиных снотворных до дядюшкиного бренди, лишь бы хоть на одну ночь я заткнулся. Я слабо помнил тот период; потому что к тому возрасту, когда мог бы его запомнить, они уже смирились, что иногда лучше просто дать мне сорвать голос; но ужасный вкус алкоголя и горечь таблеток, которые насильно заталкивали мне в глотку, в памяти застряли намертво.       Так что, кислотки были далеко не худшим, что мне приходилось тянуть в рот, из-за ночных кошмаров. И хотя я почти не помнил у себя нормальных снов, высыпаться с тем, что имею, так и не научился. Это приносило проблемы, но особенно не беспокоило. Может, потому что иного я просто не знал. И проблемы были будничные и зевотные - не забыть набить карман кислотками; успеть на завтрак, пока за столом старшеклассники не выхлебали весь кофе; периодически заходить на переменах в туалеты к раковинам, чтобы умыться ледяной водой. Не забыть при умывании снять грёбанные очки.        Да и не всегда кошмары были столь частыми, как сейчас. На самом деле, от таких стабильных я за последние годы даже отвык. Так что теперь, на паре по зельеварению, чувствуя хоть слабенький разлад концентрации, откусывал от конфеты по чуть-чуть. Мозг нужно было держать работающим, иначе не избежать кучи проблем.        Зелья ведёт профессор Северус Снейп. Профессор, который меня не выносит. Тот ещё мудак, как по богатому с ним опыту взаимодействия убедился я, но имеющий должность учителя и статус взрослого - а значит, мудак неприкосновенный. А ещё, постоянно прискребающийся ко всем, кто ему не нравился; способный вляпать отработки, дать дополнительные задания (в тяжёлом случае и подзатыльник), завалить на экзаменах; или, как делал всегда, просто забрызгать ядом... в переносном смысле. Но мог и в прямом, и конечно же "случайно". И, скорее всего, чужими руками.        Дать ему повод до**ться до тебя - означало в лучшем случае попасть под отборные помои на глазах всего класса. Конечно, если бы он меня поймал на том, что я «ем на уроке», мне бы не поздоровилось, но я умел делать это максимально тихо. Последний раз меня ловили на подобном в третьем классе неволшебной, то есть маггловской начальной школы. То есть, в семилетнем возрасте. А ел я в тогда именно на уроках.        Но я опять отвлёкся! Зелье надо было помешивать по часовой стрелке, а я... стоп, нет, ещё не напутал! Так, инструкция...        Очки тут же заволокло белым "снегом", но протёр их широкими рукавами мантии. Учебная лаборатория потихоньку наполнялась разноцветными парами и дымом, но выпрямиться так, чтобы разглядеть доску, но мои окуляры при этом остались чистыми, было ещё возможно. Я огляделся: все заняты своими зельями, Снейп подсказывает Пенси Паркинсон (и потом кто-то что-то говорит о том, что мы всё выдумываем про его к своим деткам отношение - нам он сроду советов не давал); и откусил от конфеты кусочек.        Мерлин! Даже лимон по сравнению с этим кажется сладким.        Мысли в голове прояснились. И тут же понеслись опять не в ту сторону - в сторону недавней выходки Невилла. Мне всегда было тяжело концентрироваться на чём-то, что ни капли меня не интересовало, а зелья перестали меня интересовать после первого же по ним урока здесь. По крайней мере, интересовать настолько, чтобы стоить, на мой взгляд, нахождения в этом давящем, душном подвале.        "Кто вообще придумал помещения без окон? Как они тут дышат..?"        Тем не менее, что со мной? Держал же я хоть как-то себя в руках целых четыре проведённых в этой школе года!        "Теряешь хватку, Гарри. Куда стирается твоя благовоспитанная маска?"        Нет, не сейчас, черт возьми! Лучше уж о Невилле...        Это случилось, когда мы, собравшись у кабинета, ожидали звонка.        Обычное дело. Утро, гомон кругом, по коридору неравномерно разбросаны фигурки студентов в чёрной форме с красным и зелёным. Чёрные - цвет мантий школы Хогвартс. Багрово-красными, либо изумрудно-зелёными были подкладки мантий, галстуки, ремни школьных брюк, каёмки рукавов, нашивки факультетов и римские цифры на правых плечах, обозначающие курс. Таковы традиции. Цвета Гриффиндора - красный (чаще всего багровый или алый) и золотой. Цвета Слизерина - зелёный и серебряный.        Ещё, были в школе жёлтые и синие галстуки.        Жёлтый (чаще всего солнечный или лимонный) и углиевый (не угольный, а именно углиевый - углий был единственным чисто волшебным, не знакомым магглам металлом, присутствующим в символике школы), принадлежали факультету Пенелопы Пуффендуй.        Синий (чаще всего тёмно-синий или сапфировый) с бронзовым носили Когтевранцы.        Общий цвет Хогвартса, кроме чёрного, был фиолетовым.        Я люблю цвета. Одно из немногого, за что я ценю своё зрение - оно почти никогда не было плохим настолько, чтобы нарушилось и цветовосприятие. Цвета, особенно что-то значащие и умело состыкованные, были красивыми. Я никогда не был особым любителем прекрасного, но иногда находилось вокруг что-то, что мне вдруг без причины казалось красивым; и уже за то, что я это слышу и вижу, я был готов полюбить и свои уши, и глаза, и даже свои бьющиеся, запотевающие, а когда-то приносившие уйму насмешек очки.        Гриффиндор, Когтевран, Слизерин, Пуффендуй. Львы, Вороны, Змеи, Барсуки. Четыре школьных факультета со своими Домами-общежитиями, профильными предметами, традициями и символикой; которым начислялись и у которых отнимались баллы за успехи и проступки их студентов.        Одной из традиций была например вечная вражда детей Гриффиндора и Слизерина. Во. Всём. Увидеть Гриффиндца и Слизеринца, мирно болтающими о чём-то было чем-то из ряда вон выходящим. Если и образовывались такие дружеские союзы, о них тут же узнавала вся школа и в случае их продолжительности запоминала странных приятелей, чтобы не дёргаться каждый раз. Ведь каждый раз, кроме этих, когда слишком близко видели зелёный и красный галстук - быть кровопролитной стычке. Лучше бы отойти подальше или побежать за преподавателем, а если стыкнулись кто-то от второго по пятый курс - то лучше ещё и сразу предупредить медсестру мадам Помфри.        Однако вражда враждой, а совместные уроки никто не отменял и перед ними Змейки и Львята вместе толпятся в коридорах, электризуя воздух взаимным напряжением. Смотреть на это со стороны, должно быть, даже забавно - но не дай тебе Мерлин, будучи одним из нас, прийти сюда в одиночку; и обнаружить себя первым из своих, но не первым, из чужих...        В обычные межфакультетские склоки я лез редко - но меня постоянно втягивали туда силой. Особенно, если в них лез мой лучший друг Рон, или если зачинщиком был похожий на бесцветного, тощего слизняка, но чаще называемый хорьком, Драко Малфой. С первого курса прицепился! И ко мне, и к Рону с Гермионой. И ведь всерьёз мешал жить, скотина, а напрямую ему не ответишь - если не хочешь жаловаться учителям или быть им подставленным. В результате, приходится втягиваться в какие-то странные многоходовочные противостояния....        Особенно необъяснима была его любовь к сплетням. Он болтал всякую гадость обо всех без разбора, напоминая скандальную третьекурсницу-сороку - и, как ни странно, они, девчонки, были от него за это без ума. Что я попаду под раздачу, я не сомневался, и мне это не было слишком интересно. Я хотел спать. И всё прослушал - только и зацепила край ухо моя фамилия. А вот Невилл...        Он вдруг ломанулся на Малфоя мимо меня, чуть не сбив с ног. Опомнившись, я рванул к Невиллу, схватил сзади, повис на нём, в своей ярости отшвырнувшим меня с дороги.        — Рон, помоги! Чёрт возьми, что сейчас такое сказали?!       Когда я схватил Невилла, мне пришлось закинуть одну руку ему на шею, что мешало ему говорить, но у него из горла всё таки вырывались обрывки фраз.       — Не смешно... не сметь... Мунго... покажу ему... я его... пустите... я... его...        Мы с Роном повисли на нём и практически оттащили от Малфоя - остолбеневшего от изумления.       Я сам был в неменьшем шоке. Невилл, наш тихий, дружелюбный Невилл Лонгботтом вдруг превратился в взбесившегося гладиатора! Из-за меня?! Или...        "Мунго? Слизняк что-то ляпнул про Мунго? Но что в этом такого..?"       Я знал, почему для Невилла может быть болезнен любой разговор о людях из этой больницы, но раньше он ни на кого так не бросался... или Малфой сказал что-то оскорбительное о пациентах?       В общем-то, я был бы не против, если бы Малфой сейчас получил бы своё. Только он бы это своё не получил. Рядом всегда дружки-телохранители. Если бледнолиций был хорьком, то Кребб и Гойл напоминали двух бойцовских собак, почему-то вверенных в подчинение мелкому собрату по плотоядности. Против них и мы вдвоём с Роном не могли ничего особо-то сделать, а не особенно-то спортивный, рыхловатый Невилл, которого в этом году я даже догнал в росте... он был для них не опаснее котёнка.       — Поттер, Уизли, Лонгботтом, драка? – Голос профессора Снейпа заставил вздрогнуть. — Минус пятьдесят очков Гриффиндору. Отпустите Лонгботтома, Поттер, или мне придётся оставить вас после уроков.        Плевать. Этим двоим сальноволосый урод в преподавательской мантии не сделал бы ни-че-го, даже если бы Невилла пришлось волочь в больничное крыло. Были прецеденты.        Я отпустил его. Тот, в свою очередь, испепелял меня взглядом.       — Я должен был тебя остановить, — тяжело дыша, сказал я, — ты бы до него даже не добрался.       — В класс! Будем готовить умиротворяющий бальзам.        Вот и сейчас я всё ещё думал о случившемся. И не я один. Весь класс только и обсуждал взрыв самого миролюбивого парня параллели, очевидно, не понимая причин.        "Надо спросить Рона о том, что сказал хорёк."        Если бы на Малфоя набросился я, это бы столько шуму не наделало. Во-первых, он говорил про меня - и раз уж упомянул Мунго - говорил явно что-то о том, что меня скоро туда упрячут в отделение для психов. Во-вторых, я уже имел репутацию человека, который ведёт себя странно. Слухи о моих повреждённых мозгах были лишь следствием, я сам был виноват в том, как широко они разошлись. Ну и драки с моим участием в школе случались - я умел здесь постоять за себя, иногда через чур. Вывести меня на конфликт было не так-то просто, но очень даже можно.       Я не был особо восприимчив к оскорблениям. Наверное, просто слишком привык к ним. Давным-давно, в совсем дошкольном возрасте, я перестал воспринимать их на свой счёт, и уже классу ко второму они стали вызывать приступы неконтролируемого смеха. Редко. Обычно я просто пропускал всё мимо ушей, и хотел спать.        Это то, что я помню отчётливо. Эту вечную тоскливую сонливость и вялость, заторможенность. Но иногда в этом киселе случались и просветы. И тогда я начинал смеяться. У меня было два типа смеха - беззвучный и звук попыток заглохшей машины завестись. Обычно, я привык смеяться в беззвучном режиме, но тогда... тогда не было смысла скрывать, что мне смешно. Иногда я даже отвечал что-то в своём странном тогда стиле, когда они замолкали. И смеялся опять. Иногда удавалось, заставить их выглядеть ещё смешнее - в основном от того, что они редко понимали, о чём я... тогда меня начинало смешить в ситуации всё. Ситуация, их попытки меня задеть, их лица, собственный голос...        Даже сейчас не все мои шутки мне удаётся объяснить.        "— Вон Галчонок! На дереве заныкался...        — Ха-ха, слезай-слезай, мы тебя уже видели! Если побежишь, я пожалуюсь дежурному учителю!        — И что ты там забыл, гнездо себе вьёшь?        — Конечно. — Тихо отмахиваюсь я, неловко поднимаясь после прыжка с высоты в траву. — Я ж по вашему выхожу птица, как мне без гнезда?        — А чем чулан плохое гнездо? — Широко улыбается Дадли.        — Летать негде. — Монотонно вздыхаю я.        В траве обнаружилась довольно смешная мохнатая гусеница так что я передумал вставать, и параллельно с разговором тыкаю рядом с ней сухим сучком, чтобы она заметила. Мимо нас идут какие-то ещё ребята, но никто почти не оглядывается. Ничто не выходит за рамки повседневной жизни. Все привыкли, что забавляться с Галчонком-Трещиной можно как и сколько угодно; если не наглеть, можно даже учителей не бояться. Они и сами не сильно заморачиваются с кем-то, из-за кого школа может не ждать ни гневных писем, ни скандалов на родительском собрании...        Со стороны Петунии было б совсем уж глупо предъявлять школе за вещи приёмыша. Главное в расследовании - не выйти на собственного сына, или как там говорится? С Дадли иногда проводились беседы по поводу моего внешнего вида, но мне из-за него же всё равно доставалось больше; так что, мы оба старались его ни мне, ни друг другу сильно портить.        — Что-что? — Кто-то из компании нарочито прикладывает ладонь к уху, хотя я сказал это не так уж и неразборчиво. — Что он там бурчит?        — Бурчит "летать негде"! — Переводит ему Дадли.        Его смех подхватывают. Гусеница замечает сучок, начинает играть с ним, поднимаясь на заднюю половину тела и атакуя сучок передней. Из-за этого, я тоже слегка улыбаюсь.        — Да какой из тебя летатель, у тебя ж все крылья чуть что и будут наизнанку!        — Ну-ка покажи "Фантастико"!        — Давай-давай!        Ко мне в голову приходит восхитительная идея. Я подставляю сучок гусенице, чтобы она на него взобралась, но она продолжает атаковать его.        — Показывай, фрик!!        Переходят на крики. Это плохо, страшно. Нервно выпрямляюсь - и слегка поворачиваюсь к ним одной ногой на корточках, второй на коленке. Не глядя, выкидываю в их сторону руку, зная, что от резкого движения локоть сейчас вывернулся в неестественную сторону. Под наигранные блевотные порывы, выгибаю туда же пальцы.        Гусеница всё никак не хочет перелезать на сучок. Я уже готов сорваться и растереть её в ладонях, когда она, видимо, понимает это, и предпочитает всё же сделать что мне надо.        — И всё же, его бы обратно в сто восьмой кабинет, как вы думаете? — Морщится увалень Макгольм.        — Вам будет скучно. Держите замену! — Широко улыбаюсь я и сую ему гусеницу на палочке прямо в лицо.        Макгольм отшатывается. Я пожимаю плечами и пытаюсь тыкнуть сучком Дадли, но тот его перехватывает, чуть не раздавив бедное насекомое. К моему восторгу, несмышлёная проворно переползает на его пальцы. Ровный шум школьного двора прорезает истошный вопль, а я захожусь в припадочном хохоте; но не успеваю отбросить очки, прежде, чем в моём носу происходит взрыв и на их обломки в траве уже капает кровь.        Порываюсь в сторону, но вспоминаю об обещании настучать на меня и, несмотря на отвращение, почти не сопротивляюсь, когда чужие руки впиваются в мои запястья и одежду.        — Всё, вы бейте не по лицу, заметно будет!".        Эти очки у меня страдали пока то, что от них оставалось, загипсованное слоями скотча, было хоть сколько-то пригодным к держанию на носу (оптические качества не интересовали никого, кроме меня). В какой-то момент, я выработал привычку поправлять очки средним пальцем при их сбитии на кончик носа, чтобы не приходилось ни с кем разговаривать по поводу того, что о них думаю - и в последствии имел много проблем, когда делал это машинально. Зато братьям семьи Уизли эта моя манера пришлась по вкусу.        Они меня многому научили, братья Рона и он сам. Смеяться более менее приятным смехом; открыто говорить о том, чего хочешь, а не пытаться раздобыть это втихаря; знать себе цену ("Причём тут "мне всё равно"?! Дело не в том, задевает ли это тебя, а в том что он обнаглел!").        Мне не то, чтобы было "всё равно" раньше. Просто... достаточно "всё равно", чтобы вступать в осмысленную беседу было лень. Конечно, происходящее било по нервам. Ну и что? Если не нападало на меня то самое вдохновение, то это вообще не было причиной, чтобы что-то с этим делать. В Хогвартсе было сложнее - но при этом, проще. Потому что практически никто до меня всерьёз докапываться не пытался. Потому что рядом был друг. Потому что была волшебная палочка в кармане и сразу по нескольку славных проклятий в голове.       В последнее время, правда, я начал заводится всё легче. В разговорах со всеми. Может зловещий переходный возраст, про который все всегда говорят..? Я чувствовал за это некоторую вину, но тут же злился. Ведь есть же причина! Ведь я не железный...        Хотя и сейчас, во время вечерней ссоры с Симусом Финниганом, я заступался больше не за себя, а за... за правду, как бы пафосно не звучало. За реальность - кошмарную, но неотвратимую. Знал бы Сим, как я сам её ненавижу! Знал бы об этом скотина Фадж - наш чёртов министр магии!        Знали бы об этом все эти люди. Газетчики, писавшие о моём псевдо-психозе; министерские работники, проигнорировавшие двух вышедших из под контроля дементоров... студенты, отдающие большее значение обнаружению ликантропии у преподавателя, или очередной парочке, застуканной в пустом кабинете за тем самым; чем чему-либо ещё в замке. Я был уверен; если бы во время открытий Тайной Комнаты, учителя не заявили бы об опасности сами; они бы игнорировали и кровавые послания на стенах, и столбенеющих одноклассников, которых находили в коридорах в виде статуй.        Почему никому ни до чего нет дела?        Мне сказали "влипать в такие истории" и я это делаю. Но делал бы и без этого - мне просто дали добро.        Может быть, в нас с Гермионой и Роном и правда есть какая-то особенная наблюдательность? Соблазнительная была мысль, только я в неё не верил. Или правда надо было быть гением, чтобы просто подставить под сомнение бред в стиле:       «Ой, да Барти просто сошёл с ума на нервной почве, и его убил его якобы мёртвый сын, который тоже (надо же, какое совпадение!), сошёл с ума на нервной почве; и в таком состоянии один сварил оборотное зелье, один похитил мастеровитого мракоборца в отставке, по своей инициативе притворялся им девять месяцев, держа его в его же сундуке, преподавая параллельно в Хогвартсе под его личиной, по своей инициативе кинул имя одного из четверокурсников в кубок огня, обрекая на смертельно опасный турнир, и потом ему просто камень на голову упал убить ещё и того школьника; только он не успел этого сделать, ведь решил перед этим посвятить мальчика в свой шизофренический бред; а тот просто, – вот так совпадение! – тоже уже сходил с ума на нервной почве и придумал на фоне рассказа ещё больший бред, по которому все эти совпадения... о ужас, были взаимосвязаны!».        И ЭТО ВСЁ ДЛЯ НИХ НЕ ЗВУЧИТ КАК БРЕД САМО ПО СЕБЕ?        Что не так с этим миром?!

      «– А с вами?» – прозвучал внутренний голос.

       Вечный спорщик и собеседник каждого, кто хоть раз пытался как следует разобраться в себе. Или уже не тот, что есть у всех, а только мой? Без разницы...       «– Причем здесь это? Ты про то, что мы не должны этого замечать? »

      « – ...Про то, что ни до чего хорошего это вас не доводило. Тебе не приходило в голову, что, судя по теории естественного отбора, типов вроде тебя, которые, услышав визг и скрежет поздно ночью, пойдут искать источник звука, вообще уже не должно существовать? Что это скорее с тобой что-то не так, а не с теми, кто, делая вид, что все хорошо, избавляется от стольких неприятностей, что это того стоит?»

      «– От неприятностей игнором не избавиться, это как бутыли со сжатым газом: не выпустишь, опасаясь взрыва, сейчас, взорвётся потом всё само, с куда бóльшими последствиями.»

      «– Зачем, чтобы потом само взорвалось? Пусть бутыли обезвредит какой-нибудь сознательный псих без тормозов и инстинкта самосохранения. Подорвётся на одной из них — ну и хрен с ним, строптивых нигде не любят, а себя и других просто можно убедить, мол, ну я же ничего знал...»

      "– Намёк понял. Мол, тот самый сознательный псих - это я и..."

            "– А чем не так? Ты постоянно ходишь по краю, бросаешься на первый же беспокойный сигнал, зарабатываешь себе новые шрамы... да, теперь потому, что директор так сказал. А изначально? Просто отпусти ситуацию, пойми, что это всё не твоя обязанность и всё! Ты спокойно учишься здесь, живёшь нормальной жизнью, о которой столько лет мечтал..."

      "– А я не могу. Так нельзя! Больше никто никогда не видит проблем, сколько раз люди могли пострадать..."

      "– А что тебе до людей-то, Поттер?" - Голос меняется, в нём слышится насмешка - "у тебя от них, кажется, одни проблемы. И у них от тебя... Там где ты - всегда у всех проблемы. Ты серьёзно думаешь, что твои друзья так часто рисковали бы своими жизнями, если бы не знали, что ты иначе пойдёшь на это один? "

      "– Нет..."

      "– Во-от. "

      "– Но так вышло только на первом курсе, потом это уже больше их касалось"

      "– Даа? Ситуация с Блэком прям-таки их и касалась, вот ты тут совсем-совсем ни при чём, ну подумаешь, это твой крёстный, и вы его кинулись спасать от министерства..."

      "– ...Которое совершенно рехнулось ещё много лет назад!!! Проверять надо, действительно ли те, кого вы сажаете, пожиратели смерти! Хотя бы когда им уже прямо сказали: «Вы схватили не того», они могли бы проверить информацию!"

      "– И вы с Грейнджер, конечно, рванули через Запретный лес восстанавливать справедливость, не взяв с собой Уизли только потому, что ему повезло оказаться оглушённым. Зачем?"

      "– То есть «зачем»?! Мы должны были дать им применить к нему поцелуй дементора? И потом, нас послал Дамблдор..."

      "– Не вертись, мы о другом. Ты снова рискнул если не жизнью, то здоровьем ради почти незнакомого человека. Ты не знал, что это спасёт и вас с Грейнджер, когда с риском для жизни вытаскивал из лап министерства того, в чьей невиновности сам разобрался лишь час назад. И не говори сейчас, что дело не в этом, с Джинни Уизли было так же. Кто она для тебя, а тем более, кто была тогда, кроме как сестра приятеля? Но ты попёрся в одного против ВАСИЛИСКА, просто потому что "ну, есть вероятность, что она ещё жива"..."

      "– Мы почти не пострадали."

      "– ...Заранее ты об этом не знал. В любом случае - заблудилась девочка где-то в тайной комнате, зачем ты-то туда полез? Сперва-то можно хотя бы сказать, что за компанию с её братом, но когда вас с ним разделило завалом и ты пошёл дальше один... К чему это всё, это дело учителей и Аврората её там искать, вот зачем?"

       На некоторое время я подзавис. Он выводил меня на то, чтобы я начал болтать бредни о сострадании, справедливости, доброте и тому подобном. Знал, как я не люблю ими объясняться. Потому что они не работают. Знал это, и нарочно давил на поступки, которые мне сложно объяснить по другому.       "– Мог и сделал, ясно?! — Сорвался я. — Потому что если позволил чему-то случиться - то ты тоже сделал это! А если мог предотвратить чью-то смерть и не стал - это ты убил его, понял меня?!"

      "– Понял твою логику. – В голосе был ленивый, снисходительный интерес. - До связи, Гарри? Или..."

       Меня обдало холодом. Во-первых, сконцентрировался я абсолютно не на зелье. Во-вторых, до меня дошло, во что трансформировался голос собеседника...        Ударившее меня понимание отозвалось в теле и в голове мгновенным импульсом. Заглушив голос мысленным криком: " - ПОШЁЛ К ЧЁРТУ, РЕДДЛ!!!", я засунул руку в сумку, отщипнул от пластинки чуть не половину оставшейся конфеты и закинул в рот.        Окружающая действительность исказилась, будто вспузырилась на миг, после чего стала невероятно чёткой, резкой даже. Кислота заслонила всё, выжгла из мозга все мысли на несколько секунд, после чего стараясь не морщится, рассасывая пластинку, было легче набивать абсолютно пустую голову нужными заботами. Кислотка действовала как ластик, которым можно убрать всё с пергамента, начать размышления с чистого листа и, не отвлекаясь на посторонние записи, погрузится совсем в иную область.        По той области, кстати, был не полный провал. Всё это время я продолжал заниматься зельем, на автомате выполняя инструкцию. Конечно о том чтобы оно таким образом было выполнено идеально не шло и речи, от котла валил густо-серый дым, (по рецепту там должен был быть серебристый парок), однако зелье вроде было серым, а не напоминало раскалённую лаву, как у сидевшего спереди Симуса.        — Гарри, ты чего застыл! Пять минут!        — Чего? Какие пять минут?        — Пять минут до сдачи зелий на оценивание. Живей, живей!       Я вскочил, отчаянно вглядываясь в рецепт на доске. Понял, что всё это время добавлял ингридиенты на запах и расположение в наборе. Очки были в безнадёжной пелене, от которой не спасёт даже водоотталкивающее заклятье, не действующее на пар и водяную пыль - лишь на струи да крупные капли.        Может, сиди я на первой парте, как на всех других уроках, где создавались дополнительные помехи к зрению, всё было бы не так плачевно. Но сидеть на первой парте - это означало под самым носом у учителя, а я старался держаться от Снейпа подальше. Сразу включил детскую привычку в любом классе заныкиваться за последнюю парту, где мне - мелкому до недавних пор очкарику, было вообще не место. Получался замкнутый круг.       Замкнутый... как само подземелье без окон... я ненавидел такие тупики. Ситуации-тупики и места-тупики. Они были одинаковыми. Стены и обстоятельства могли почти одинаково грохнуться сверху, придавить, сжать лёгкие, перекрыть кислород...       Останется только тихо ненавидеть всех, кто это заметит и начнёт пользоваться, загоняя тебя туда и не давая выходов. А заодно и всех остальных - кто не желает этого замечать, и позволяет происходить дальше.