И всё по новой

Эти чувства были не тем, чего хотел Акутагава. Поначалу ему казалось, что это на полмесяца. Максимум – полгода. Но под конец двух лет старшей школы он понял – полгода давно прошли. И дело было не в милой улыбке того мальчика. Она была обычной. Совершенно обычной. Акутагава не думал о ней, не-а. Акутагава никогда не думал, что парню, в которого он влюбится... нужно будет просто существовать. Акутагава почти разочарован в себе, если честно. Возможно, на первом дне их вступления в старшую школу Ацуши не просто существовал. Но его улыбка была мягкой, и сам Ацуши отвёл его в медпункт и ушёл только тогда, когда Акутагава настойчиво разрешил ему уйти. Возможно, он не хотел, чтобы мальчик уходил. Это просто было неожиданно. Словно топором ударили. Прямо из-за спины. Хотя топором по голове и то нежнее будет. И самое ужасное, что ты просто чувствуешь себя жалким. И больше всего ты чувствуешь, что ничего не можешь сделать. Что ты смотришь на его улыбку, и всё, что тебе остаётся – думать, какой же ты влюблённый дурак. Джинко Акутагава 13:20 Ты где??? 13:21 У нас лабораторная 13:21

Скажи Дазай-сану чтобы не пытался снова убиться выпив кислоту

13:22

Джинко Мне казалось всё ядовитое убрали с полок после второй попытки??? 13:23 Так ты придёшь? 13:24 Но Акутагава не отвечает. Нет, он не придёт. Его сердце – всего лишь глупый сгусток крови, бесполезный орган. Сердце не работает. Перестало ещё на первом сообщении. А Йосано-сенсей не поможет ему. Это безнадёжно, и так было с самого начала. Он и сам бесполезен, но чувства есть, и Акутагава их принимает. Скорее всего он и не сопротивлялся потому, что заранее знал – не получится. Ничего не получится, и в итоге Акутагава так и останется ждать следующего сообщения с щемящим волнением в сердце. Джинко Ладно, я пришлю тебе результаты и ты перепишешь 13:26 Нам сказали что на следующий урок будут собирать тетради 13:26 И это всё невозможно. Сначала ты просто смотришь на него и думаешь, что он милый. Он любит здороваться с тобой, а ты отвечаешь. Он спрашивает о твоём самочувствии и относит тебя в медпункт, а ты почти не сопротивляешься. Будто так и надо. Через полгода ты ищешь с ним встречи и даже думаешь записаться в тот странный клуб, в котором он состоит. На второй год старшей школы ты понимаешь – тут что-то не так. Всё слишком не так. Через полтора года ты понимаешь, что попал. Всё, что ты понял раньше, смазывается в одну картину – безвыходность. Она налеплена, неловко размазана, слишком много цветов. И ты теряешься в них. Сердце Акутагавы трещит, когда Ацуши называет его коротким «Рю». Сам Акутагава не называет его по имени. Он и по фамилии называть его боится. Только иногда шёпот его имени смешивается с одиночеством комнаты, и тогда Акутагава сразу себя проклинает. Он никогда не считал себя трусом. Он трус. Акутагава вглядывается в сообщения. Вздыхает. Ощущает внутри себя ту самую неясную тревогу, смотрит на небо, опускает взгляд вниз, туда, где дети играют на школьной площадке. Чувствует внутри сомнения. Но нет. Он всё такой же трус, даже спустя час после сообщений. Сердце Акутагавы трещит, это похоже на старое сбитое радио. Сердце трещит, и скоро оттуда вывалится пух. Сердце у Акутагавы очень мягкое, на самом деле. Ага. – О, Рю, вот ты где, – слышится недалеко от него запыхавшийся голос. Что там Акутагава думал? Сердце трещит? Нет, тут всё намного нежнее. Его имя, сказанное голосом Ацуши пахнет стерильными бинтами и слышится шуршащими блистерами. Имя относит назад – туда, где они познакомились. Хотя нет, нет, не туда. Вспоминать про их знакомство в пыльном школьном коридоре, когда Акутагаву сложило пополам от кашля запрещено. Оно произошло в медпункте. Когда Ацуши сказал ему своё имя, спросил его, и Акутагава тихо пробормотал своё в ответ. Он ещё сказал Ацуши идти, а то кажется, будто у него важных дел нету, но Акутагава тогда сглупил. Боже, сколько же раз он глупил рядом с этим парнем... Ацуши улыбается ласково, садится рядом с Акутагавой на грязную крышу и даже не стесняется грязи. Акутагава бы тоже постеснялся, вот только стесняется он немного другого. – Зачем ты пришёл? Акутагава хмурится, старается, чтобы вышло недовольно и язвительно. Но ничего не получается. Он смотрит в глаза Ацуши, и ничего, не получается вообще ничего. – Мне было интересно, где ты сидишь. Бессмертный – химию пропускать? – Я... – я люблю тебя. Ты нравишься мне с самых первых школьных дней, если честно. А если по правде, то это хрень неведомая, но она приятная. Я даже не против, наверное. Но ты точно догадываешься. Невозможно не догадываться. Как это жалко. Как отвратитель... – Не твоё дело. Ацуши фыркает. На самом деле Акутагаве просто захотелось. Бывает у него такое. Редко, но он позволяет себе подобное. Нужно ведь отдохнуть от Джинко, касающегося его. И на лабораторных они всегда в паре. И смешивают всё вместе. И пальцы его постоянно касаются пальцев Ацуши, чтобы передать склянку. Лучше бы им дали какую-нибудь кислоту. Акутагава бы пролил её себе на руки потому что запрещено думать о подобном с этим Джинко. Но хочется. Так, что руки сами тянутся. Хотя им, возможно, урежут реагенты вообще. Если уж Дазай-сан не перестанет стараться выпить их. И небрежность, с которой Ацуши толкает его кулаком в плечо – это небрежность, с которой он касается и остальных. Дазай-сана, Йосано-сенсей, Рампо-сана, Кенджи-куна... Наверное, этот список можно продолжать до бесконечности. У Джинко, в отличие от него, много друзей. Акутагава не знает, может ли он приписать себя к их числу, но раз уж к нему обращаются таким замирающим в воздухе «Рю», то шансы есть? А пока у них перемена, пока они ещё не пошли на следующий урок, Ацуши рассказывает. Он говорит про реакции, он говорит про какой-то желеобразный осадок, про пузырьки, про сломанную склянку. И Акутагава думает, что это слишком похоже на то, что происходит в его груди. Может, так действуют таблетки, которые он ежедневно принимает. Может, он просто выпил цианида, и теперь он активно взаимодействует. Он молча слушает, пялится куда угодно, только не на Ацуши, но тот знает, что Акутагава слышит всё. Вскоре они слышат звонок на урок, и Акутагава готов зарычать. Он готов обменять на пару минут перемены половину своей жизни. Ацуши встаёт, закидывает на плечо рюкзак и зовёт Акутагаву. У него нет иного выбора, кроме как последовать за ним.

***

Временами Дазай-сан устраивал в клубе дебаты. Что-то вроде: «Где брови Акутагавы-куна». «Где нам взять деньги на сладости Рампо-сану». «Нам нужно кого-то ограбить?». «Переводные учащиеся, и почему они такие низкие... Ой, привет, Чуя!» Акутагаве в этом клубе так и не посчастливилось оказаться потому что он трус. Но на дебаты он попадал. Было неприятно коллективно обсуждать то, почему его брови убежали. Но Ацуши смотрел сочувствующе, и этого было достаточно. Про многие дебаты он слышал только от Ацуши. Тот сам не понимает, с какой целью вообще создан был клуб, но это весело, а подсчитывать количество конфет, которые съедает Рампо, выпало именно ему. Он рассказывал, как однажды к ним ворвался студент в форме другой школы и прокричал на весь класс: «Дазай, ублюдок!». Куникида-сенсей сразу же его зауважал, пусть этот переводной и был нарушителем спокойствия не меньше, чем Дазай. Рядом с Дазаем разрушительная его сила только увеличивалась, а их связь была странной. Странней только у него и Ацуши. Ну, наверное. – Привет, Акутагава-кун! – подходит к нему радостный Дазай. Он суёт ему в руки стопку бумаг, становится ещё довольней и возвращается на своё место. Избегание работы в лучшем его виде. Акутагава вздыхает, привычно подходит к столу и складывает на него все листы. – Дазай! Ты должен завершить отчёт за сегодня, иначе тебя снимут с должности секретаря, ты ведь знаешь!.. – Куникида-сенсей... Я быстрей совершу суицид, чем заполню отчёты, ну вы ведь знаете... Да пока Дазай в принципе напишет отчёт... Люди столько не живут. Акутагава понимает, что он не проживёт и часа, когда его окликает всё ещё недовольный голос Куникиды-сенсея. – Прости, Акутагава-кун, не мог бы ты найти Ацуши-куна? – он вздыхает, поправляя очки. Трудно, наверное, держать на своих плечах целый клуб, а на носу очки. – Дазай, у нас завал, конец года, а ты!.. Акутагава идёт нехотя, будто перенёс на свои плечи ответственность и за клуб, и за Дазай-сана, и за очки. Внутри он чувствует, что позвать Джинко по поручению Куникиды-сенсея – это прикрытие. Это оправдание, растворяющееся в довольной улыбке Дазай-сана. Слишком частой улыбке. Такой точной, что почти издевательской, почти снайперской. Он идёт медленно, тяжело переставляя ноги по ступенькам. Но Акутагава должен дойти. Он не настолько жалок. Эти слова он твердил себе две минуты назад. Сейчас всё совершенно по-другому. Сейчас он стоит перед закрытой дверью в их класс и не смеет открыть её. Акутагава знает, что чтобы не бояться чего-то слишком сильно, нужно просто сделать. Это трудно, когда руки неподвластны, когда почти дрожат. Собственные мысли свистят пулями. Мимо, лишь царапают адреналином, лишь пускают тонкую струю разочарований. Хорошо, что Джинко в классе. Плохо, что Акутагава тоже. Солнечный свет рассеивается по призрачно-белым стенам. Это красиво, ярко, такое редко увидишь, но ещё реже можно увидеть, как спит Джинко. Изнуряющееся тепло сохраняется в Акутагаве, и он не смеет его выпустить. Просто выдохнуть. Это чистое совпадение. Это всё подстроил Куникида-сенсей. Сколько же нужно не спать, чтобы заснуть на парте?.. Лицо Ацуши почти полностью скрыто за скрещенными руками, и всё, что может увидеть Акутагава – это щека и уголок губ. Солнце на него клеится перманентно. Окрашивает слишком ярко. Акутагава пристально смотрит. Сердце бьётся стремительно, грубо и быстро. Совсем без уважения к самочувствию Акутагавы. Акутагава же сейчас жалко издохнет. Он двигается с места, шевеля заржавелыми конечностями. Кожа у Джинко нежная, и Акутагава сначала сомневается – делать или нет. Подписать смертный приговор или умереть сразу же. Если бы Джинко знал, то ему бы наверняка было противно. Джинко часто касался Акутагавы, но ведь он не был против. Он лишь отмахивался. А на деле подставлялся под пули. Его прикосновения всегда были нежными, и даже мозоли на пальцах не мешали, только наоборот – это же Джинко. Иногда Акутагава хотел коснуться его так же – трепетно, неумело, мягко. Но на деле это лишь неумело. Акутагава не умеет. Куда ему до Джинко. Акутагава живёт один лишь раз, и столько же раз он может умереть. Это случается именно тогда, когда он касается кончиками пальцев залитой солнцем щеки. Он ведёт чуть ниже, почти касаясь губ, выводя острые углы. «Не смей. Не лезь. Это плохо. Он не захочет. Ты так жалок. Ты слишком жалок». Ему нелепо мешается отросшая белая прядь, и Акутагава знает, что не позволит себе заправить её. Но он тянется и заправляет её Ацуши за ухо. «С милым и рай в шалаше». Шалаш Акутагавы рухнет, заваливая колышками и старой тканью. Сам же Акутагава будет трогать его щёку, пока он даже не догадывается об этом. И всё как раньше, но не так. Словно солнце больше не светит. Словно пол под ним надломился. Доски затрещали. Он впал в пиитический ужас, но это хорошо. Быть в ужасе неплохо, когда рядом есть Джинко. Тепло его кожи успокаивает, и Акутагава решается погладить прядь волос. Интересно, а если бы Джинко сейчас проснулся, то как бы он отреагировал? Акутагаве не хочется думать, как бы его оттолкнули. Он хочет думать о его смущении. Он видел его покрасневшее лицо всего пару раз, и внутри цветёт досада от того, что смущался Джинко не из-за него. Как бы он повёл себя, если бы не спал сейчас? Если бы Акутагава признался ему? Если бы Акутагава поцеловал его? Акутагава ведь может надеяться на небольшую взаимность? Хотя бы с маленькой вероятностью. С самой маленькой. Он не считал, сколько стоял так. В такие моменты всегда отключается время. Оно замедляется. Его не существует. Когда он смотрит в окно, то уже темнеет, и Куникида-сенсей наверняка сам пошёл их искать. Но Акутагава сейчас с Ацуши. Это может подождать. По тихому вздоху он понимает, что Джинко начал просыпаться. Не то, чего он ждал, но то, чего он хотел. Смысл один, но Акутагава знает, что значение разное. Ждать – это терпеть, это вдвоём в классе и когда один из вас спит. Хотеть – это желать постоянно, это вдвоём в одной комнате и когда вы оба желаете одного. Ну, это то, как понимает Акутагава. Понимание у него странное. Акутагава лениво проводит пальцами по линии подбородка, думая о том, какой же он всё-таки жалкий. Он не успевает поскорбить об этих моментах. Ацуши приоткрывает глаза, чувствует пальцы на своей щеке. – Акутагава? И никакого «Рю». Акутагава подавляет раздражение так же, как подавил приступ нежности. Первое, в отличие от второго получилось. – Хватит дрыхнуть, – бормочет он. – Почему ты?.. – шепчет Ацуши. Голос у него хриплый, Акутагава впервые слышит его таким. Джинко явно начинает ощущать пальцы, касающиеся его. Глаза распахнулись, и в них плещется неузнаваемая эмоция. Через край выливается. Скоро прорвёт и снесёт всё. Акутагава тут же одёргивает руку. Глаза он тоже отводит, вдруг Джинко ненароком посмотрит в них. – Идиот, – категорично отзывается он. – Спать на парте... Тебя Куникида-сенсей зовёт. Он видит, как Ацуши сразу загорается, подпрыгивает и начинает собирать вещи. О касаниях Акутагавы он забыл так быстро. Акутагава бы тоже хотел, вот только он будет вспоминать и ночью. И утром. И вообще всегда, когда будет время. Времени у него много. Он специально выделит. – Какой повод?! – почти доходит до паники он. – Что-то серьёзное? Опять Дазай-сан натворил что-то? – Фестивали, Джинко, – качает головой Акутагава, стараясь унять бешено бьющееся сердце. Может ли Ацуши его услышать? Пусть не услышит. – Скоро конец учебного года. Начинаются фестивали. – А, меня ведь просили помочь! – Ацуши хмурится, торопится ещё сильнее и почти врезается в дверь, стараясь выбежать из комнаты. – Осторожней, идиот, – шепчет Акутагава. Может ли Ацуши его услышать? Пусть услышит. – Спасибо! – кричит из коридора Ацуши. – До завтра, Рю! Джинко всегда говорит так, чтобы Акутагава слышал. Он не трус. Трус тут только Акутагава. Он старается оттереть с щёк приевшееся смущение.

***

Возможно, сегодня Акутагава признается. Возможно, было бы лучше попросить Чую-сана помочь с этим, но тот слишком занят «Бинтованный ублюдок, почему ты не сказал мне, что тут нельзя носить шляпы?!». В итоге он просто сидит под деревом. Сел Акутагава под него демонстративно, надеясь, что Джинко заметит и сам придёт к нему. Джинко не пришёл. Что ж, планы не всегда идут так, как надо. Он попробовал демонстративно закинуть ногу на ногу, развалившись на земле. Джинко опять не пришёл. Может, у него там проблемы с ногами, а Акутагава демонстративничает. Акутагава уже не знает. Он уже ничего не понимает. Он оглядывается так демонстративно, что сбежаться, казалось бы, должны все в радиусе километра. Тишина с упрёком насмехается. Акутагава зло вздыхает. В голосе лишь усталость и обнадёженность. Смирись, мол. Не принимай близко к сердцу. К сердцу только аорта близко. Больше ничего. Как же легко думать о Джинко. Мимоходом так, вскользь и невзначай. Улыбался Джинко так же, даже не подозревая, к чему это ведёт Акутагаву. И чувствовать это легко, но как же тяжело. С отрицанием, с переглядываниями, с посиделками под этим деревом. Ацуши сам к нему обычно подсаживался. Акутагава редко делал подобное, потому что не знает как, потому что он бесполезен в этом. Акутагава вздыхает вновь, открывая контейнер с бенто. – Рю! О, так вот, оказывается, что для призыва нужно было сделать. И никакие травы целебные не понадобились. Никаких надписей кровью на стене. Никаких заклинаний. Как же всё просто. – Тебе не обязательно садиться со мной, Джинко, – ворчливо говорит Акутагава. «Но ты садись» «Можем подольше посидеть» «Знаешь, можем ещё за руки взяться» «Я сделаю вид что против, но ты держи. Не отпускай» – Я не нашёл Дазай-сана, – сообщает он, усаживаясь рядом. – Моя жалость к твоему одиночеству велика. – Ты мне не нужен, – врёт он, а после вслушивается в ответный смешок. Его слова звучат как: «Земля без Солнца не умрёт». Как: «Не поливайте растение, и через неделю у вас вырастет целый сад». Как: «Акутагава Рюноске не любит Ацуши Накаджиму». Акутагава чувствует на себе его взгляд. «Ну я ведь знаю, что ты соврал» «Ну скажи правду» «Я не убегу, честно» – Что у нас следующее? – спрашивает Ацуши через минуту. – Японская литература? – поднимает бровь Акутагава. Да, ту самую, которой по итогам дазайских дебатов не существует. Они вновь молчат. Молчат они долго. Может, минуты две. Может, полторы. Это очень долго. – С-слушай, Рю, мне... – Ты без обеда? – недовольно говорит Акутагава. Невысказанное «снова» держится в воздухе, мигая красной подсветкой. – А? Ну да, – легкомысленно отвечает он, заминая то, что хотел сказать. Если Акутагава сейчас поделится с ним, то ничего плохого не случится, правда? Джинко не догадается. Джинко не догадался ни до чего, что Акутагава делал. Джинко нужно есть. Он уже несколько лет ходит в этой школе, светит своими костями и никак не набирает вес. Это плохо. Иначе когда-нибудь они будут сидеть в медпункте вместе. Акутагава отчаянно игнорирует навязчивое «вместе». – Ешь, – тихо говорит он, протягивая бенто. В ответ он слышит тихое фырканье и смешок. – Тебе самому нужно есть хоть что-нибудь. За собой последи, дурак. – Пополам? – предлагает Акутагава, вовсю намекая. Столько намёков от него никогда не исходило. – М? Да нет, ешь один. Флиртовать с забором проще, чем с Джинко. Ацуши мало ест. Возможно, единственный рацион его – чазуке. По крайней мере, ни с чем другим за обедом Акутагава его ещё не видел. Солнце светит прямо за головой Ацуши, прямо как тогда. Прямо как когда Акутагава почти совершил ошибку. Блять, как же он хочет совершить ошибку. Взгляд Джинко обжигающий, будто это на Акутагаву светит солнце, будто это он такой дурак, что сел прямо под лучи. Он пристально наблюдает, как чужая рука тянется к бенто, словно спрашивая: «Мне же ведь до сих пор можно?». Акутагава тянет руку в ответ. Могло ли быть так, что когда их пальцы соприкоснутся, то произойдёт Большой взрыв? Таяние ледников? Всемирное землетрясение? Вполне могло бы. Примерно это Акутагава и почувствовал. Начиная втихую жевать бенто, Ацуши подгибает колени к груди. Он откидывается спиной на дерево, и Акутагава хочет повторить за ним. Слышится судорожный вздох. Акутагава видит, как бенто нервно откладывается. Ацуши жмурит глаза, сжимает руки и решается. Возможно, зря. Возможно, всё это зря. Зря Акутагава рождался, ему надо было умереть ещё в зародыше. – Что бы ты сделал, если бы я признался тебе?! Эти слова стали первой кучкой земли на крышке его гроба. Акутагава сглатывает. Стараясь не выглядеть слишком удивлённым, он смотрит на Ацуши. Тот покраснел, отводит взгляд, но всё-таки старается посмотреть на Акутагаву. – А ты сделаешь это? – шепчет он. Его вопрос звучит как: «Ты точно это сделаешь? Точно? Значит, я могу подыхать?». «Значит, я могу признаться в ответ?» Среди них двоих есть лишь один трус. Акутагава признаёт это. Он это прекрасно знает. Он бесполезный жалкий трус. – А ты ответь мне, – говорит Ацуши почти шёпотом. На такой вопрос есть только два ответа. Любовная поэма как у Шекспира и неразборчивое «мгм». Проблема в том, что Акутагава не может себе позволить ни первое, ни второе. Акутагава позволяет себе медленно наклоняться, и это чудовищная ошибка. Но уже поздно. Он ведь хотел совершить ошибку. Он медленно наклоняется, и вот лицо Ацуши уже рядом с ним. Красная пыль покрывает его щёки, добираясь до ушей, и Акутагава думает, что хочет сцеловать это. Это всё. Он наклоняется медленно, и поэтому надеется, что Ацуши оттолкнет его. Но это не так. Всё не так, потому что Ацуши смотрит ему в глаза и не двигается. И это конец. Можно оформлять кредит на похороны. Ацуши подаётся к нему и целует, целует, целует. Он целует его нежно, целует его коротко, но Акутагаве хватило этого, чтобы понять, что реальный поцелуй лучше любого из фантазий. Губы Ацуши мажут быстро, касаются недолго, и Акутагава выпадает навсегда. В это тело пока не завезли душу. Ждём. Ацуши целует его, а Акутагава даже сделать ничего не успел. Он сидел, неловко смотря на закрытые глаза перед собой. Он сидит, неловко смотря на влажные губы Ацуши. – Скажи хоть что-нибудь, – бормочет Ацуши, стараясь не смотреть на него. Сердце бьётся громко. Джинко наверняка всё слышит, и это хорошо. Так намного лучше, вдруг Акутагаве тогда не придётся объяснять ничего словами. Но Джинко точно не слышит. Наверное, это лишь в представлении Акутагавы. – Ты... Что ты сделал, идиот? Запороть дело несколькими словами можно. Акутагава легко с этим справляется. – Я просто подумал, что ты хочешь... И мне... В общем... – хрипло говорит он. Звучит страшно. Звучит так, как никогда раньше не звучал его голос. – Прости меня, Рю. – И ты хотел меня поцеловать? – неверяще спрашивает он. – Я? А ты никогда не замечал?.. Рю, боже... Его разочарованный вздох давит на сердце, компрессируя, уничтожая. Сказать главное, на самом деле, гораздо труднее, чем сидеть, пока тебя целуют. – Джинко, придурок, – Акутагава сглатывает ком, большой и несглатываемый. Не получается. Это невозможно. – Ты сам ничего не замечал. Их взгляды друг на друга – партия в теннис. Если не примешь, то всё, закончится. – Ты имеешь в виду?.. – А ты так и не понял? Воздух вокруг них горячий. Акутагава ощущает его так же, как надежду в глазах Ацуши, как надежду в своём сердце. Смущённая улыбка расползается по губам Ацуши, а Акутагава сам сейчас расползётся. Кто его только собирать будет? Рука его неуверенно тянется к Акутагаве, но он не сопротивляется. Он подставляется, он движется вперёд и целует сам, закидывая руку на шею, вцепляясь пальцами в капюшон толстовки. Губами он чувствует, как Ацуши улыбается, и это прекрасная улыбка, солнечная, нежная, радостная. На них самих светит солнце, а Акутагава ощущает, что плавится. Чувствует себя глупо счастливым, почти улыбается, но это хорошо. Это приятно. Может, завтра они пойдут на свидание, может, через неделю. Когда Акутагава решится пригласить, а Ацуши всё равно пригласит раньше, тогда они и пойдут. Это будет официальное свидание, не такое, как раньше, когда Дазай-сан тихо хихикал, а Акутагава делал вид, что не понимал, почему. Ацуши, наверное, тоже притворялся. Но сейчас всё равно. Сейчас Акутагава может неприкрыто погладить пальцем его щёку, может заправить прядь волос за ухо и заставить смутиться, чтобы после смутиться самому. Но это только между ними. Больше об этом никто не узнает.