Абрикосовое фортепиано

В комнате было душно, пахло цветущей ароматной черемухой, абрикосовым вареньем, кипящем на плите у кого-то из соседей, юностью и «началом чего-то нового». Май всегда был «чем-то новым» для «чего-то старого». Вот только доживая третий десяток, Володя все никак не мог откопать это «новое» в горе разрушенных мостов «старого», которые он пытался склеить и заштопать новыми моментами и увлечениями, но они всегда сгорали и обламывались, все больше нанося увечия на и без того раненное сердце. Впрочем, воспоминания он не любил. Особенно болезненно вспоминая свой подростковый период и семью. Когда-то, по-крайней мере, он считал, что она у него есть. Когда-то он думал, что способен быть счастливым, способен любить и иметь будущее радужное и веселое. Когда-то, быть может, его любили, вспоминали и поддерживали. Когда-то — там, в далекой юности, он улыбался, вглядываясь в чьи-то яркие глаза. И тогда у него было все — любовь, юность, крепкие нервы и… семья. Быть может она и сейчас была, вот только без отца и с обреченной на смерть матерью-инвалидом после его смерти, у Володи и язык-то не поворачивался назвать «это» — семьей. Да, у него была тетя, ухаживающая за матерью, но сути это не меняло. Семья для него перестала существовать, наверное, уже даже до этого, и он знал, что сам был в этом виноват. Он сам разрушил и сломал людей, так душещипательно доверявшим ему, заставил взглянуть на собственного сына с разочарованием и болью. Но Володя знал, что так было нужно. Для него. Для его взросления. В конце концов, рано или поздно, правда бы вскрылась и вся «неправильность» и эгоистичность Володи все равно вылезла наружу. Да и впрочем, ему и одному жилось очень даже неплохо. Вдвоём с Гердой, выходя из дома лишь рано утром и поздно вечером, он все время посвящал работе и самокопанию. Второе, быть может, было и не очень хорошо, но зато, помогало спастись он навязчивых воспоминаний и мыслей. Юность его была скучной, мрачной, бросаясь лишь редкими, яркими событиями, которые въедались в душу настолько крепко, что отпускать их было очень тяжело. Но он все равно вспоминал ее с улыбкой, смутно помня лица тех, кем особо дорожил в то время. Их улыбки, глаза, горящие победой и счастьем. Они верили. Они надеялись. Они были уверены. И он тоже был уверен, что не будет одинок, что добьётся счастья и сможет однажды вздохнуть полной грудью и крикнуть куда-то в небо: «Я свободен!». Но сейчас, становясь взрослым, суетливым и безобразно щепетильным человеком, Володя лишь с грустью вспоминал ушедшие дни, которые, быть может, были самыми, что ни наесть лучшими и настоящими. Отвлекшись от мыслей, Володя взглянул на дедушкин телевизор и гору книг перед ним. Вспомнив, зачем он вообще встал так рано, парень потянулся и уставился в окно. Да, день определенно должен был быть жарким, что собственно не свойственно весне, особенно, в Харькове. Весну Володя очень любил. Особенно май. Ещё не жарко, но солнце уже пригревает, а деревья стоят в чудесной зелёной красе. Но лето для него было чем-то невыносимым и ненавистным, тем, что (Володя и сам не мог понять почему) он так сильно не любил Он глубоко вздохнул, свистнул лающую на кого-то Герду с балкона, и уселся за стол, открыв первую попавшуюся книгу, которая зачаровано прошелестела перед ним своими разворотами цитат и СССРовских плакатов. Вступление про шпионов, история разведчиков и прочая информация, которая, вообщем-то, Володе и не нужна, как назло занимала большее количество страниц. — Ага! — воскликнул брюнет, поправляя сползающие очки, и разглаживая страницы книги. Маленькими печатными буквами было написано «Азбука Морзе». Володя поерзал на стуле, достал из скрипучего ящика стола карандаш, и принялся отбивать по старому пожелтевшему дереву ритм: «А» — точка, тире «Б» — тире, точка, точка, точка «В» — точка… — Так, ещё раз. — повторял он снова и снова, все сильнее и сильнее стуча, то по столу, то по стене. «А» — точка, тире «Б» — тире, точка, ти… — Аргх! Да что же такое! — спустя двадцать минут упорного простукивания ритма, воскликнул Володя. точка, тире, точка, точка… Деревья за окном резко зашелестели, подхватывая мелодию ритма, будто напетую кем-то колыбельную, унося в даль, будто в самые темные уголочки Володиного сердца.

Бабах!

Володя дернулся. За стеной что-то упало, забренчало и послышался стук кулаком по клавишам. Затем все утихло и заиграла какая-то мелодия. «Там что-ли живет кто-то?» — не успел подумать Володя, как за стеной опять что-то громыхнуло. Кто-то, будто из ярости или из чистого любопытства, что-то разбил. Затем опять послышалась мелодия из-за стены, которая резко затихла, давая волю Володиным нервам, которые после очередного размашистого удара по той стороне стены, кажется не выдержали. — Да что же такое-то! Вдох. точка, тире, тире, точка

Бабах!

тире, тире, точка

Бах!

— Что за придурок там живет? — Вскочив, Володя размашистыми шагами отправился к двери. «Сейчас я ему устрою!» Он с силой начал жать на пожелтевший тугой звонок, но ни через минуту, ни через две, никто не открыл. Звуки утихли. «Ага, испугался, черт бесстыжий!» Володя снова уселся за стол, уставившись в книгу, одновременно наблюдая за приунывшей Гердой, которая, царапая стекло, выпрашивалась на балкон. точка, тире, тире, точка, ти… Теперь грохот раздался уже с балкона, что-то разбили. Пулей выскочив за дверь, ведущую на него, Володя заметил, как на соседнем балконе валяются осколки бутылки. «Вандал какой-то! То молчит месяц, то бутылки бьет, то по фортепиано стучит!» И правда, за месяц, что Володя живет в этом доме, от соседей, как говорится, — «ни слуху, ни духу». Только стоило парню сесть за книги, как на балконе опять разбили бутылку. Потом ещё одну, в затем ещё одну. «Алкаши!» — подумалось Володе, но самым странным было то, что как-бы он не старался выбежать на балкон побыстрее, кроме разбитых бутылок, ничего больше и не было. Ни человека, кидавшего их, ни чего бы-то ещё. Он вновь пытался сосредоточиться на заучивании азбуки, но все было тщетно, потому что звуки за стеной не прекращались. Володя хлопнул по столу книгой, и уже чуть ли не начал кричать: — Эй! Вы там! Может потише будете, наконец! Звуки утихли, лишь изредка было слышно шаги. Вскоре наступила полная тишина, только щебет птиц за окном и скрип каруселей со двора. Володя устало потёр глаза и откинулся на спинку стула. Глаза ужасно ныли, в ушах гудело, а мозг отказывался воспринимать какую-либо информацию. Заварив ромашковый чай, Володя распластался на своей пружинистой кровати и предался дреме. Сны были скомканными, в них кто-то кричал, бежал, будто пытаясь вытащить Володю из небытия. Как-будто какие-то давно забытые воспоминания пытались его растормошить, напомнить о себе и о обещаниях, которые давно были кому-то даны. Сны заволакивали его в томную пелену, заставляя думать, что реальность — глупый обрывок чьих-то фраз, а не вовсе полноценный диалог. Ворочаясь и еле разлепляя глаза, Володя взглянул на часы: «19:33». Солнце медленно заходило за дома. Он проспал большую часть дня, но голова болела так сильно, что казалось, что он и вовсе не спал трое суток. Герда жалобно скулила под ногами, выпрашиваясь гулять, и Володя услышавший очередное непонятное копошение за стенкой, решил, что ему действительно следует проветриться. Пока одевался, думал о том, что может попробовать разглядеть человека живущего в соседней квартире. Быть может, он и в этот раз решит что-нибудь разбить. На улице было приятно тепло. Вечерняя прохлада смешивалась со сладкими ароматами цветений, смехом детей и лаем собак и взлетая в воздух дарила володе покой и так не хватавшее, порой, умиротворение. Шелест листьев абрикосового дерева навеивало воспоминания, а томная, нежная мелодия, звучавшая из чьего-то приоткрытого окна, кажется, была очень знакомой. Володя очнулся из приятного дрема, вовремя поняв, что музыка-то доносится из окна докучавшего ему соседа. Он заслушался. Звуки проникали в него, задерживаясь в сердце и закручивали приятный узел где-то в животе. Музыка очень болезненно возникала где-то в голове, отыгрывалась пульсом где-то в пятках и в слезах на глазах. Он не помнил названия мелодии, дававшей отголосок где-то в душе, но знал, что что-то было в ней непростое, то, что Володя не мог объяснить, то, что кажется, было давно утеряно. Фортепиано затихло и на балконе по-соседству балкону Володи, возникла фигура. Худая, облачённая в белый халат, пускавшая кольца дыма, который задерживался где-то в волосах фигуры. Он не видел лица, видел лишь белые руки торчавшие откуда-то из-под рукавов, и жутко цепляющиеся за перила балкона. И Володе стало безумно жалко ее. Фигура будто бы была отражением его. Такого же забитого и худого, забытого всеми и в сумраке двора, казавшегося загнанным в угол. Он не видел лица человека, но знал, что скорее-всего оно искорежено в гримасе отчаяния, которую Володя каждый день наблюдал в зеркале. В груди больно заныло, когда фигура, словно виденье исчезла где-то в комнате. Володя сжался, ему на мгновение показалось, что это был призрак, настолько быстро и бесшумно человек исчез в комнате, оставляя Володю наедине со своими мыслями и переживаниями. И он вздохнув, поплёлся в пустую квартиру под недовольный лай Герды. Отпускать таинственного человека почему-то очень не хотелось. Вернувшись домой, Володя радостного вздрогнул, придумав, как можно связаться с соседом, так бурно зацепившим его. Написав маленькую записочку, содержащую банальную фразу: «Здравствуй, как называется мелодия, которую ты играл сегодня?», Володя выскочил на балкон, перегибаясь через балку и балансируя, чтобы не упасть, он попытался перекинуть записку на соседний балкон, но из-за внезапного порыва ветра, она пролетела мимо. Володя тяжело вздохнул, но принялся переписывать ее, на этот раз подстраховав записку ниткой. когда бумажка достигла чужого балкона, он завязал нитку за балку и взглянул на восходящую луну. «Насколько же я одичал, что теперь, даже пытаюсь завязать общение с непонятным соседом?» Засмеявшись, Володя прыгнул на кровать, тут же засыпая. Да, утро явно будет веселым.