Абрикосовое фортепиано

Руки ужасно болели. Эта боль разливалась по телу годами, заставляя чувствовать себя ничтожным и глупым. Зависимость Страшное слово, которое Володя пытался забыть и вычеркнуть, но кровавые чернила не смывались, лишь только сильнее пачкая руки. Было больно. Очень. Но слёзы по щекам переставали течь, как только руки оказывались в кипятке. Быть может в первое время это казалось забавой, но потом это превратилось в единственную вещь, которая приносила облегчение на душу. Володя называл себя мазохистом, оправдываясь тем, что «хотя бы не сигареты», но порой разодранные в кровь руки были хуже, чем пара-тройка выкуренных сигар. Володя видел очертания человека, чем ближе он подходил, тем глубже опускались руки в кастрюлю. «Что это ты делаешь?!» Фигура смутно знакомая. Взлохмаченные коричневые волосы, испуганные огромные глаза, наспех завязанный пионерский галстук. «Ты это прекрати» А дальше пустота, пустота, пустота…

***

Утро выдалось холодным и неприятным. Снилось что-то мерзкое, голова болела, а истошно лаявшая Герда напоминала о том, что пора бы прогуляться. О записке Володя вспомнил только ближе к обеду. На соседнем балконе ее не было, поэтому парень сделал вывод, что скорее всего сосед все-таки ее забрал. Ответной записки он не нашел, поэтому засомневался в том, что ее не сдул ветер. Впрочем думать не хотелось, ведь сосед молчал весь день, музыка не играла, да и бутылки, впрочем, не бились. После обеда звонили с работы. Отпуск длинной практически в месяц подходил к концу, а настроение из-за этого у Володи упало ниже плинтуса. Посмотрев на открытую книгу на столе, Володя плюхнулся на кровать. Делать что-либо не хотелось, поэтому когда из-за стены послышалась музыка, парень пристроил голову на подушку и сладко засопел. Сон был коротким, обрывающимся, хаотичным, повсюду мелькали какие-то отголоски прошлого, смешиваясь с переживаниями настоящего. Было холодно, Володя сильнее кутался в одеяло, Герда скулила, а музыка становилась мрачнее и тяжелее. С балкона доносился запах курева. Встав с кровати, Володя ощутил сильную слабость. В голове крутился круговорот каких-то голосов и Володе впервые в жизни захотелось закурить. Резко спохватившись, он вспомнил, что кажется, слышал звуки с балкона, но выбежав на него, никого не обнаружил, но зато увидел записку, аккуратно сложённую и придавленную камнем. «Чайковский. Колыбельная» Внутри похолодело. Перед глазами поплыл вечерний город, вместо этого являя картинки прошлого. Лето, ночной лагерь, улыбка человека напротив. Он был счастлив, молод и грезил лишь «удачным будущим». О, как же он был несчастен. Несчастен в своём одиночестве, боли и нежелании принимать себя и людей вокруг. Он ранил и калечил судьбы. Он приносил боль. Родителям, любимым людям и в первую очередь — себе. Из прошлого на него смотрели глаза уставшего мальчика. Запуганного и одинокого. Думавшего, что смог найти себя в ком-то, но так бесталантно обманутого.

***

В детстве Володя любил утро. Тополиный пух, запах свежего хлеба за копейку, голос мамы, уходившей на работу и оставленные на плите блинчики. Лето было хорошим способом поднять себе настроение, начать жить заново и полюбить вставать рано. Но сейчас, в возрасте близящемся к тридцати, все меньше терялась магия и беспечность. Володя становился угрюм, бледен и все больше замыкался в себе. Музыка в нем все больше потухала, оставляя место плохим пленкам воспоминаний. Но в тот сумрачный вечер, услышав ту мелодию — забытую и на мгновение растянутую, Володя заплакал, впервые за много лет. «Чтобы ни случилось, не потеряйте себя» И снова детство, лето и воспоминания молодого вожатого. — Куда же мы потерялись, Юрочка?