(Не)Сломайся

День стоял холодный и пасмурный, впрочем как и положено для середины осени. Серое обрюзгшее дождевыми тучами небо в просветах между пожелтевших и поредевших крон сыпало мелким затяжным дождем. Вода собиралась на ветвях исполинов и стекала вниз ручейками и каскадами, барабанила по крыше крупными каплями. Ирвин вышел на крыльцо как раз вовремя, чтобы встретить гостя. Лес обнял прохладой и свежестью, влажными запахами прели и грибов. Золотая и багряная листва неторопливо облетала под порывами ветра, который шумел где-то наверху, раскачивая макушки деревьев. Крупные листья кружились в затейливом танце, планировали в густом влажном воздухе, чтобы в итоге попасть под струйки и капли и присоединиться к плотному пестрому одеялу, укрывающему землю в преддверии зимы. Листва заглушила топот легконогого оленя. Всадник вынырнул из-за поворота тропы внезапно. Но птицы уже предупредили, Ирвин ждал. — Доброго утра, ваше высочество! — воскликнул молодой парень, лихо спрыгивая с седла, скинул мокрый капюшон, встряхнул светлыми кудрями. — Доброго, Алан, доброго. Сколько повторять, не надо так ко мне обращаться, — Ирвин, широко улыбаясь, протянул руку гостю. — Проходи. Что привело тебя ко мне? Он проводил гостя в дом. Следом впорхнула стайка молоденьких фей. Этих ни дождь, ни снег не удержит от любопытства. Гибкая ветвь плюща аккуратно прикрыла за ними дверь. Привычка пользоваться им осталась с тех пор, когда заставить двигаться плющ было проще чем собственные ноги. Ирвин налил гостю согревающий травяной чай с мёдом и выжидающе смотрел, как тот, торопясь и обжигаясь, пьёт. Дорогу он преодолел немалую. До центрального города отсюда целые сутки. Ирвин не захотел вмешиваться в уже сложившееся и, даже когда полностью поправился, не вернулся в город, остался жить в дальней части леса. Оставил Рэндаллу и власть и связанные с ней проблемы. Про статус изгнанника никто уже не вспоминал, хотя официально приговор не отменяли. И родные, и друзья часто появлялись на пороге, а некоторые даже поселились рядом, чему Ирвин откровенно радовался, он никогда не любил одиночества. И с удовольствием растил новые дома для всех желающих. Деревушка потихоньку разрасталась. Будто в насмешку именно в этой части леса прекрасно себя чувствовал плющ-душегуб. Он оказался очень удобен в хозяйстве, все дома летом цвели огромными розовыми цветами, а сейчас алели его багряной кружевной листвой. И людям это нравилось, гости были здесь нередким явлением. Лес уже перестал закрывать тропу до города. Но сегодняшний гость приехал по делу. — Пару недель назад, — начал, отдышавшись, свой рассказ парень, — на границе появился человек. Он не пытался войти или разговаривать с нашими. И наши тоже не трогали, он же не пересёк границы. Просто сидел и ждал. И сейчас, наверное, сидит. Ирвин слушал молча. Конечно, он знал о странном чужаке, птицы сразу принесли ему эту новость. — Вы знаете, принц, он чем-то похож на… на того человека… Если бы мы не были уверены, что он умер… Ну то есть... Ведь три года уже... Простите, — парень замялся, не зная, как обойти сложную тему. — В общем, его величество приказал позвать. Если вы откажетесь, велел прогнать чужака. — Хорошо, Алан, я понял. Я поеду. Как отдохнёшь, можем трогаться. На следующий день Ирвин приближался к указанному месту. Гун бодро бежал, несмотря на усталость, чувствуя нетерпение всадника. Дорога петляла меж многовековых исполинов, никто так и не посмел их потревожить. Хотя сама дорога сохранилась. Рэндалл не захотел нарушать обязательств, лишь выставил охрану на въезде, ведь официально о распаде Империи никто не объявлял. Она тихо канула в небытие вместе со своим властелином и таинственным орденом Белых Братьев, которые единственные поддерживали её существование. Где-то отгремели местные конфликты. Заложники через некоторое время самостоятельно вернулись домой, когда стало понятно, что удерживать их нет больше смысла. Вот и просека. За три года она густо заросла молодой порослью. Побеги бодро тянулись вверх, спеша занять место под солнцем. Рэндалл не стал усиливать рост искусственно, решил не вмешиваться в естественный ход событий. Лишь стену границы укрепил, как и вокруг всего волшебного леса. Ночью дождь прекратился, небо очистилось, осень баловала последним запоздалым теплом. Гун подошёл к кромке леса и остановился на опушке. Громко фыркнул и устало потряс большой головой. Ирвин молча рассматривал чужака. Тот поднялся и тоже молча смотрел. Плотный плащ с капюшоном скрывал фигуру и лицо, видно было лишь чёрную с проседью бороду. Однако, рост и размах плеч впечатляли. Действительно, похож… — Кто ты и зачем пришёл? — Ты уже знаешь, раз встречаешь сам, — низкий хрипловатый голос заставил вздрогнуть, хотя Ирвин был уверен, что готов ко всему. Человек приблизился, протянул Гуну руку, и единорог безбоязненно ткнулся носом в большую ладонь. — Я принес новости. Тебе интересно узнать, чем всё закончилось? Ирвин вдруг почувствовал, как глупое сердце забилось пойманной птицей. И сразу же рассердился на самого себя. Что это за реакции? Оттого тон голоса получился более резкий, чем следовало. — Ну, рассказывай. — Даже не пригласишь погреться? Ирвин молчал, пытаясь угомонить внезапную дрожь в пальцах. — Сними капюшон. Почему ты прячешь лицо? — Как пожелаешь, моё высочество. Капюшон упал на спину, открывая лицо человека. Настолько изменившееся, что если бы не запомнил на нем каждую черточку, мог и не узнать. Длинные седые до белизны волосы, собранные в хвост за спиной. Всю левую сторону лица покрывали глубокие безобразные шрамы, изменяющие даже его форму. Чёрная повязка наискосок закрывала левый глаз. — Здравствуй, принц Ирвин. — Здравствуй, Император Эвендур, — вернул тот с улыбкой. Бывший Император кивнул, проглотив шпильку, и попросил: — Просто Доминик. Ирвин вспомнил в каких обстоятельствах звучало это имя и почувствовал, как загорелись уши. Поспешил продолжить разговор: — Хорошо, что ты хотел рассказать? Гун толкнул головой в плечо, то ли подбадривая, то ли выпрашивая ласку. Доминик погладил его по золотистой шерсти и начал без перехода: — Долина убивает всех незваных гостей. Нам не следовало туда соваться. Хранители предупреждали, надо было их слушать. Они помогли выжившим и рассказали всё, что знают. Врата открываются не впервые. Каждый раз подземный огонь убивает тварей. Так было бы и в этот раз. Но Белые Братья захотели выпустить их в мир, чтобы очистить его от скверны, то есть от всего живого. При помощи обелисков собрать там людей, а когда твари заразят их и смешаются, вернуть всех обратно. Тварей раскидало бы по всему свету, где-то да выжила бы хоть одна. Так они надеялись. Он замолчал, глядя в сторону с каменным выражением. Сейчас, повернувшись здоровой стороной лица, нахмурив сурово чёрные с проседью брови, он очень походил на себя прежнего. Ирвин отчего-то не мог оторвать взгляда, очень хотелось понять, что там внутри за этой каменной маской. Что ему пришлось пережить, скитаясь, и как это изменило его? Что чувствует сейчас Эвендур, бывший Император? И что чувствует сам Ирвин? За прошедшее время отношение к виновнику всех бед менялось неоднократно. От мучительного желания встретиться или хотя бы узнать, что с ним стало. До жгучей жажды убить на месте. Ирвин тогда даже держал под рукой оружие, чтобы при случае сразу пустить в ход. А сейчас? — Все было бессмысленно с самого начала, — безжалостно произнёс, наконец, Доминик. — Хуже того, я мог погубить весь мир. Чудо, что люди послушали и смогли собраться, сплотились и уничтожили тварей. Всех до единой. И обелиски. Я убедился. Прошёл весь путь обратно, обелиски все разрушены. Монахи исчезли, их орден распался. Я нашёл, кого смог. Столько сил впустую... Великая Империя. Безумство всё погубило... — Так вот на что ты потратил три года. И здесь ты за этим же? Он не ответил. Похлопал ласково Гуна по шее, провел рукой по густой гриве, по холке и остановился возле ног Ирвина. — Ты ждал меня? — глянул снизу вверх, стоя так близко, что можно было рассмотреть каждый волосок в бороде. Ирвин заставил себя оторвать взгляд, перевёл его вдаль на убранные поля, знакомую башню. — Не до того как-то было. Год только заново ходить учился. Густые брови озабоченно сдвинулись. Вторая ладонь скользнула вверх по сапогу, сжала колено. Ирвин вздрогнул и от неожиданности дёрнул ногой сильнее чем следовало. Доминик придушенно хыкнул. — Вижу, что уже всё в порядке, — и отстранился, потирая живот. Доспеха на нём не было. — А что Аоба? — поспешил спросить Ирвин, чтобы замять неловкость. — Сны оставили её. Вышла замуж. Когда мы виделись последний раз, была совсем круглая. Сейчас наверное уже нянчит наследника. Она выглядела счастливой, — он помолчал, вновь погладил единорога и добавил. — Я подумал, ты, возможно, был прав. — О чём ты? Говорить сверху вниз становилось всё более некомфортно. Ирвин перебросил ногу через круп и соскользнул с Гуна. Развернулся и почти воткнулся носом в широкую грудь, которая ничуть не отодвинулась. Гун тоже почему-то не спешил отходить, увлечённо выискивая в пожухлой траве что-то съедобное. — О корнях. Ты сказал, я просто не пустил корни, — он медленно протянул руку и отвёл с лица Ирвина светлые пряди. Совсем крошечная феечка выпорхнула из копны кудрей, поплясала над головами людей, любопытствуя, и полетела к лесу. Один проводил её взглядом, а второй с удивлением следил как меняется при этом грубое лицо. — Ты за этим пришёл ко мне? Ирвин ответным движением потянулся к повязке. Доминик перехватил руку, но почти сразу отпустил, разрешая. Ирвин снял кусок ткани, внимательно осмотрел шрамы. В узкой щели сморщенных век с облегчением увидел бельмо слепого глаза. Значит небезнадёжно. Это определённо был ожог. Совсем не лечёный. Зарастало само, как придётся. У лесных подобные давно зажили без следа. Ирвин осторожно провёл пальцами по изуродованной коже, будто пытаясь разгладить её. Доминик поймал ладонь и прижал к губам, испытующе всматриваясь в зелёные глаза. — Ирвин. Ты покажешь мне, как это делать? Не хочешь, скажи сразу. Я больше не побеспокою. Ирвин молчал. Понимал, всё будет непросто. Многое придётся преодолеть. И в себе, и в нём, и в окружающих. Достаточно тех, кто по-прежнему ненавидит. Но отвернуться сейчас, прогнать почему-то не мог. — Придётся. Я ведь так и не выполнил обещания. Так что как минимум до утра. — Я услышу твою рассветную песню? — Нет, Доминик, — сурово отрезал Ирвин. — Утреннюю. В следующий миг его обхватили и сжали стальные объятия. Такие широкие, что Ирвин утонул в них. Прямо в ухо оглушительно забарабанило сердце. Сердце поверженного монстра, павшего Императора. Уже просто Доминика. Оно будто рвалось оттуда из мощной груди, сквозь ребра и плоть, к нему, Ирвину навстречу. Отчего-то стало так хорошо... Утреннюю песню полагается петь на пороге собственного дома в окружении близких людей. И Боги благословят твой день. И другой. И следующий. И так всю жизнь.