Уровень Веселья. Тьма боится надежды
26 сентября 2025 г., 20:40
Сидеть больше не могу. Больше нет сил. Их просто не осталось в месте бесконечного пространства.
Воздух пахнет старой проводкой и прелой бумагой, будто сама бесконечность гниёт. Пол под ладонями шершавый, словно крошки стекла вдавились в бетон. Каждая секунда, проведённая на холоде, впивается в кости, как мелкие острые осколки. Всё вокруг давит пустотой, и она тяжелее любых стен. Сначала я думал, что привыкну, что бесконечность со временем перестанет давить. Но нет. Она словно расширяется вместе с моей усталостью. Осталась только лишь огромная накатывающая тревожность и паника, идущие тенью по пятам, куда бы я не пошёл.
Я попал сюда не зная ничего. Вот именно — ничего. И сейчас понимаю, чтобы собрать хоть какие-то сведения про этот мир нужно несколько лет нескончаемого блуждания по уровням или около того, потому что это просто невозможно. Даже времени человеческой жизни не хватит, чтобы просто представить, как работает этот мир. Он не поддаётся никакой из логике. Но самое страшное — мы не знаем, что такое… «Закулисье».
Коридоры тянут за собой пустоту. Безмолвные глухие коридоры, вечный гул, шорохи в каждой тени и опасность за каждым поворотом — всё это будто выжгло из меня способность чувствовать время. Неизвестность, заполняющая всё пространство, наводит ужас, столько же непреодолимый, как темнота, а её в этом мире больше, чем можно вообразить. Кажется, ты уже знаешь все её аспекты наизусть, но она любит сюрпризы. От неё не сбежать. Хочется сорваться и унести ноги подальше, но куда бы ты не пришёл, никто с уверенностью не может сказать, что ты в безопасности. Этот сводящий ужас… Он подкрадывается постепенно. Вдруг ты его замечаешь. Думаешь: всё! Попался! Но нет, страх всегда остаётся где-то на уголке сознания, дышит тебе в спину, пускает мурашки в безудержный танец. Только, какое бы громкое шоу он не устроил, ты его никогда не увидишь. Страх смеётся над твоей наивностью.
Постепенно к тишине привыкаешь, так же как и к неожиданным звукам, но очутившись здесь…
Этот уровень другой. Он не давит тишиной, наоборот — здесь слишком много красок и звуков. Перекрывает все твои наработанные рефлексы, разбивает старые сценарии. Больше нет нагнетающей тишины и тёмных углов, всё яркое, весёлое, будто живое, но это лишь имитация веселья. В этих коридорах обитают твари намного опаснее тех, что были раньше. Здесь ошибки не прощают, а любая встреча означает смерть.
Этот уровень будто нарочно обманчив.
Я не хочу выходить из этого крошечного убежища, но и оставаться нельзя. У нас нет припасов. А хуже всего — Лея не приходит в себя.
Сколько бы я ни тряс её за плечи, ни звал, ни проверял дыхание — никакого толку. Только слабый ритм её груди даёт понять, что она жива. Правда, и от этого не легче. Всё остальное молчит. Я понятия не имею, что с ней происходит. Всё это чертовски нехорошо. Когда это началось? Что я упустил? Она может так и не проснуться, а я даже как-то не могу на это повлиять. Возможно, это болезнь. Хуже всего если это кома.
Никогда бы не подумал, что в моей голове есть столько всего, но ничего из того не работает. В голову лезут нерадужные картины.
Я не знаю. И в этом-то самое ужасное — я ничего не могу сделать.
Может ли это быть новая болезнь?
— Чёрт… — выдохнул я, стискивая кулаки, — Так с ума сойти недолго.
Метаться и паниковать сейчас точно не выход. Пока у меня есть силы, нужно хоть что-то предпринять. Если я сейчас ничего не сделаю, свихнусь ещё быстрее. Оставлять Лею одну в таком беззащитном состоянии не хочется, но выбора у меня попросту нет. Сидеть здесь не получится, рано или поздно, нас либо обнаружат сущности, либо умрём голодной смертью — припасов нет, а сколько мы тут проторчим неизвестно.
Надо было отвлечься.
Я осматриваюсь, замечаю дверь. Видел её раньше, но всегда обходил стороной. Хочется утолить своё любопытство, а вместе с ним и страх перед неизвестностью, снять накопившееся напряжение.
Вот бы это оказалась всего лишь комната… Всё бы сразу стало в разы проще. Мозг орал: «Не открывай!», «Остановись!» и все прочие ругательства — всё, чтобы остановить, но тело двинулось вперёд.
Петли протяжно гулко скрипят. За дверью оказалась темнота, которая не хочет рассеиваться даже при тусклом свете из появившейся щели.
Мне стоит быть осторожным и закрыть неизведанную комнату, в которой глаз выколи, ничего не увидишь, но всё же смело вхожу внутрь. Пытаюсь что-то разглядеть, но дёргаюсь от непонятного шороха и налетаю прямо на выключатель.
Свет тут же зажегся, озаряя комнату и открывая её секреты. Взгляд сразу цепляется за груду поломанных вещей, среди которых даже стоял сломанный аппарат. Стекло в нём разбито, а игрушки выпали, рассыпавшись на полу. Среди них валялась плюшевая собака с вывернутым наизнанку туловищем, ватные кишки торчали наружу. Кроме этого, по полу разбросан непонятный мусор, не представляющий ничего ценного. Всё это похоже на какое-то подсобное помещение, но главное, что здесь можно было спрятаться.
Я развернулся и вернулся к Лее. Она по-прежнему лежала без движения. Лицо бледное и умиротворенное, но его спокойствие на меня никак не распространяется. Казалось, она просто уснула после долгого дня. Но я знал — это не сон.
— Что с тобой, Лея? — бессмысленно вопрошаю я, а беспокойство за неё с каждым мгновением только усиливается. — Почему ты не просыпаешься?
Я снова хмурюсь и поднимаю девушку на руки, как безвольную куклу, отмечая её лёгкость. На секунду во мне что-то обрывается. Хочется выругаться, закричать. Но я лишь крепче прижимаю её к себе и глотаю этот порыв. Легонько сжимаю её руками, будто боюсь потерять, как одну из тех игрушек, но всё же осторожно опускаю девушку на пол. Она точно спит, не включая того, что разбудить её не получается. Мрачно вздыхаю, не понимая, ни что с Леей, ни что делать дальше.
Чтобы как-то отвлечься от мыслей, я всё же осматриваюсь, и мне приходит либо гениальная, либо совершенно глупая идея, но, не смотря на абсурдность мысли, всё же встаю и собираю все мягкие игрушки, которые вижу. Они — единственное, что мягкое. Выкладываю их плотнее. Всё это нелепо, но я продолжаю. Скидываю всё в кучу и беру приглянувшийся мне кусок ткани. Скорее всего это штора, но меня сейчас мало интересует, откуда она взялась, главное, плотная и более менее чистая.
Встряхнув ткань, накрываю гору игрушек и аккуратно утрамбовываю всё на полу. Получается жалкая, нелепая подстилка, но лучше, чем холодный бетон.
Снова поднимаю девушку и укладываю её на только приготовленное место.
Устало выдыхаю. Хорошо, что теперь есть, где укрыться, плохо, что остались одни на неизвестном уровне. К тому же Лея без сознания. Всё хуже некуда. Смутные мысли, но тут же стараюсь отмахнуться от них. Скоро голова будет идти кругом.
Я взъерошил свои волосы, пытаясь то ли отвлечься, то ли собрать всё в кучу, чтобы немного сориентироваться, что делать дальше, но последнее вряд ли пойдет по плану.
***
Сердце стучит, подгоняемое страхом и адреналином, и почти перекрывает слух своими нагнетающими ударами, кажется, он вот-вот выдаст меня. Как назло, именно сейчас, когда нужно слышать малейший шорох, а слух решает, жить мне или умереть, — внутри стоит этот гулкий грохот, и от него невозможно избавиться. Я сглатываю, но почти нечем. Горло отзывается скребущим чувством. Пытаюсь успокоится вместе с дыханием, сделать его ровнее, но выходят лишь судорожные рывки. Слишком шумно, нужно меньше, тише, почти незаметно. Главное — меньше шума. Не упускать ни единого звука, и держать себя в руках, не позволять панике взять верх. Незамедлительно реагировать и по возможности прятаться. Бежать — абсолютная смерть. Эти твари быстрые. Они не прощают осечек. Мышцы ноют от усталости. Они в постоянном напряжении, чтобы двигаться медленно, скрытно, почти бесшумно, но двигаться. Не останавливаться, не терять бдительность — только так мне удается оставаться незамеченным. И пока что, как мне кажется, это удаётся. Хотя… кто сказал, что я действительно не замечен? Может, они уже идут следом? Или уже тянутся чьи-то шаги из-за угла? Может, мне только кажется, что вокруг пусто? Эта мысль мгновенно накатывает ледяной волной, а кожу осыпает мурашками. Страх дышит в затылок холодным, липким дыханием. Я стараюсь не оборачиваться. Это чувство нельзя кормить, нельзя ему поддаваться. Нужно идти дальше. Я почти сразу понял, куда мы попали, и это совсем не радовало. Знания об этом уровне уже смешались в моей голове. Настолько много раз я к ним возвращался, поэтому на их достоверность не рассчитываю. Я и до попадания сюда знал описание этого уровня, где его можно встретить, и даже немного про существ его населяющих, но всё это только для одного: этот уровень всегда обходили стороной. Его старались избегать любой ценой. Осторожно выглядываю из проема и всматриваюсь. Ничего подозрительного, казалось бы. Пустой коридор. Вокруг: яркие пятна, вычурные краски, музыка, которая будто доносится откуда-то издалека. Но не успеваю я вдохнуть полной грудью, как взгляд цепляется за чужой силуэт. Нет. Не силуэт. Шарик. Красный шарик, плавно летящий в воздухе, как будто сам по себе, по прихоти этого места. Я резко отшатываюсь назад, прижимаюсь к стене. Сердце срывается в бешеный ритм, как будто собирается пробить рёбра и вырваться наружу. Туда больше нельзя. Тот проход закрыт. Теперь нужно точно двигаться быстро. В голове криком: «Бежать! Бежать!». Почти сразу слушаются ноги, начиная движение. Я ощущал, как моё тело покрылось тысячью иголок, вонзаясь почти насквозь. В ту же секунду я срываюсь, направляясь в другой проход, но заставляю себя остановиться. Пару быстрых вдохов. Осторожно выглядываю, в коридоре никого. Никто не вышел мне навстречу, не двинулся следом. Только пыль в воздухе и тусклые отблески света. Почти не верю. Но на этот раз мне действительно повезло. Наконец улыбнулась удача. Я сделал шаг вперёд, потом ещё один. Тишина не сменилась гулом, никто не выскочил из-за угла, но чем дальше я продвигался, тем сильнее становилось ощущение, что за мной всё же наблюдают. Как будто воздух стал гуще, тяжелее. Словно коридоры сами разглядывали меня и ждали, когда оступлюсь. Слева что-то дрогнуло. Лёгкий звук, почти неразличимый, словно чья-то игрушка упала на пол или тихо скрипнула дверь. Я застыл, чувствуя, как кровь отливает от лица. Внутри всё сжалось, и тело само начало медленно пятиться назад, пока я не прижался к стене. Но тишина вновь сомкнулась, будто ничего и не было. Коридор передо мной был пуст, лишь тусклые лампы мерцали, словно подмигивали. Я выдохнул коротко, через зубы. Всё ещё дрожал, но останавливаться нельзя. Нужно идти дальше. Искать хоть что-то, хоть какой-то знак, что отсюда можно выбраться… или хотя бы найти место, где Лея будет в безопасности. Но я не двигаюсь с места, не могу, тело не слушается. Вокруг ни единого звука, ни души. Но в груди моё собственное сердце устроило барабанный бой, который не собирается стихать. Он бьётся слишком громко, так, будто пытается прорваться наружу. Сердцебиение заглушает всё: шаги, отдалённый гул, даже собственные мысли. Нервная система дрожит от напряжения. Все чувства обострились: я ловлю каждое мигание, каждый шорох. Мышцы в любую секунду готовы действовать. Только готовность - не равно движение. Это совсем не помогает, лишь расходует ресурсы организма. Как давно я не ощущал такой тревоги, которая не даёт ясно мыслить. Похожие чувства испытывал, когда только сюда попал и совершенно ничего не знал. Страх сухой, резкий, неумолимый, одно отличие — надежда, которая ещё была во мне. Сейчас с каждым днём, проведённым здесь, она всё меркнет, тускнеет, становится почти неразличимой от более пугающих мыслей. Теперь я знаю, что это не радужный мир, а чистый ад в его проявлении. Осталось только тусклое ощущение неизбежного: либо выживаю, либо нет. Бесконечная пытка сознания. Я уже понимал, что это не игра. Это не место, в котором можно было бы «попробовать». Ошибка карается мгновенно и безжалостно. Только осознание смерти буквально накрыло. В отличие от других уровней, здесь я остался один, сам по себе, и даже не знаю, стоит ли мне пытаться выжить, потому что шансы на спасение отсутствуют. Прокручиваю в голове имена: Рей, Лея, Стас. Почему они продолжают идти, полностью понимая, на что подписываются? Почему всё ещё идут? Может, потому что по-иному нельзя — это их выбор, их стержень. Я не смогу забыть или просто стереть всё, что со мной происходило в реальности. Воспоминания будут преследовать меня, пока я не сойду с ума, или пока всё это не закончится. Может, они такие же, как я: цепляются за малейший слух о выходе, за мираж спасения. Спятившие для остальных, но каждую ночь съедают сами себя, захлёбываются в собственных воспоминания. Так же слепо надеются, что выход есть, и стоит попытаться, потому что потеряй они надежду, просто останутся прозрачной копией себя, оболочкой, которая будет существовать по инерции, а пустота съест их полностью, и от них ничего не останется. Как можно было так сглупить? Какой же я идиот, который решил, что хождение по неизведанным местам, будет как обычная прогулка в парке. И тем сильнее бьёт мысль — безысходность. Всё чаще посещает мою голову и заседает в неё надолго, что становится трудно дышать от осознания неизбежного. Размышления о том, что можно просто перестать бороться, растягиваются, как рваная ткань. Они саднят. Но я не из тех, кто легко сдаётся. И всё же вопрос «Стоит ли бороться?» задаётся у меня всё чаще. Ответы становятся короче: «Да», «Нет», «Может». В голове мелькают обвинения. Это не прогресс, не храбрость — это глупость в чистом виде. Вдруг глаза застилает, и я уже не понимаю, что происходит. Громадное, не имеющее формы «что-то» нависает надо мной. Оно не приходит медленно, точно волна, без предисловий, без предупреждений. Пространство вокруг словно тяжелеет: воздух становится вязким, каждый вдох даётся с трудом. Горло сжимается, лёгкие протестуют, воздух будто растворяется, ускользает, и по телу прокатывается липкий, холодный ужас. В ушах начинает звенеть, резать, будто кто-то провёл пенопластом по стеклу и звук разрастался до размеров всего коридора. Он бился о стены, и казалось, что весь уровень дрожит вместе со мной. Ноги подкосились. Мышцы, которые две минуты назад были готовы ко всему, сейчас не слушаются: колени подгибаются, а тело почему-то начинает падать, будто в черном поле притяжения. Пол кажется одновременно горячим и ледяным. Это чувство, которое нельзя описать логически, только телесно. Кожа покрывается мурашками, покалывания, как уколы сотни мелких игл. Руки онемели, пальцы кажутся чужими. Голова кружится. Сознание начало сдавать позиции: мир уплощается, цвета тускнеют, звуки превращаются в далёкий металлический звон. Внутри пусто, как в обрыве. В этом пустом пространстве слышится только ритм сердца и короткие, панические команды самого себя к спасению. Но они тонут в тяжести, и я чувствую, как теряю силу. Падаю на пол. Это не драматичный жест, не медленное погружение, а внезапный, предательский спад, как будто кто-то выбил опору под ногами. Лицом вниз, ладони в холодной пыли. Невозможно понять, что реальнее — тепло или холод. Тело предаёт мозг. — Чёрт, — досадно выплевываю, не признавая накатывающей паники. Дыхание, за которое стоит держаться, внезапно превращается в короткие, резкие глотки. Я начинаю часто дышать, поверхностно, панически. Лёгкие не могут заполниться до конца; кажется, что воздух фильтрован, густой. Пытаюсь дышать через нос, делать длинные вдохи, но руки и туловище не слушаются. — Дыши. Вдох, — я вбираю воздух ртом, — Выдох, —стараюсь успокоиться и выдохнуть через нос. — Вдох, — выдох. Вдох, — голос хриплый, ровный, почти механический. Повторяю на автомате, чтобы перенаправить внимание. Рука тянется к полу, бьёт ладонью. Глухой удар. Стук разлетается по коридору, возвращается эхом. Я слышу его и привязываюсь к этому звуку так же, как к краю каната. Ещё раз: ладонь, стук, звук. Реальность подтверждена: пол здесь, воздух — здесь. «Рей» — выдыхает горло имя, не как призыв к спасению, а как якорь. Слово держит меня в теле: память о чьём-то тёплом плечe, о том, что у меня было, ради чего стоит не позволять тьме съесть остатки. Имя это не иллюзия спасения, а последняя рука, за которую можно ухватиться. Сжимаю зубы. Нога поддаётся, колено идёт вперёд. С усилием настраиваю тело на одну простую цель: встать. Маленький шаг. Второй. Дыхание всё ещё режет, но уже не рвёт сознание в клочья. Мышцы ноют, но слушаются. Тяжело встаю, как после глубокой волны. Пусть мир вокруг всё ещё давит, пусть страх не ушёл — но я вернул себе контроль.***
Сколько прошло времени. Минуты растягивались в час, часы — в дни, и всё это превращалось в бетонный ком, который давил на грудь и заставлял дышать как будто через тряпку. Я давно уже потерял счёт времени. Сколько прошло — я не понимал. Для меня стало почти обыденностью говорит вслух. Вру себе, что говорю с ней, чтобы не чувствовать одиночество, которое объяло меня со всех сторон. Я заговорил, потому что иначе мог бы услышать собственный разум, а он в эти дни становился слишком шумным. Эта темнота, что опутывает душу, не сравнима ни с чем. Она - не просто отсутствие света, она плотный плат, промасленный и липкий, который садится на кожу и прилипает к мыслям. Пустота пожирает время, разочарование жуёт надежду, а безысходность оседает холодом в суставах, вытягивает силой, но работает молниеносно медленно, как ржавая машинерия, что скрепляет меня с полом. Где-то внутри всё шипит и трещит, как старый мотор, который вот-вот откажет. — Сегодня без изменений, — констатирую я хриплым голосом. — Жёлтые не приходят. Я их вожу вокруг пальца. Нас пока не найдут, — улыбаюсь, что пока всё идёт гладко. Сделал усмешку — сухую, быструю. Но улыбка быстро меркла на губах и таяла в глубине. Рядом лежала Лея, тёплая, но слабая. Её лицо было невероятно спокойным, будто у неё внутри кто-то выключил переключатель и ушёл. Это спокойствие меня убивало сильнее всякой агрессии. Рукой коснулся её запястья. Слабый жар. Взгляд скользит по линиям её лица, по неподвижным рукам. Внутри всё замирает от жалости, от обрушившейся ответственности. Я присаживаюсь рядом, потому что легче быть с ней, чем смотреть в пустоту. Отвожу взгляд не от отвращения, а чтобы не дать себе сойти с ума от бессилия. Не мог перестать думать о том, что если она совсем остынет, то я не смогу больше притворяться. И это не было страхом за жизнь — это был страх за остатки себя. — Я не знаю, что делать… — произношу на грани отчаяния, стараясь выговорить слова. От правды не убежать, как бы не старался всё отрицать. — Я постараюсь завтра снова попытаться пробраться к тому месту, откуда мы пришли. — внутри, где раньше была упругая вера, осталась тонкая нитка сомнений. Надежда потускнела. Нервно перебираю пальцами, отвлекаясь. — Хотя в последнее время там их очень много… — слишком обреченно выдаю я. — Но может можно найти способ, как их отвлечь. — предполагаю я. Всё это лишь отговорки. Я пытался заглушить дрожь разговорами. Говорил ей о пустяках: о мусоре в комнате, о найденной тряпке, о том, что нашёл пару конфет. Маленькие вещи — последняя валюта в этом месте. Они могли прокормить разум хотя бы на час. Я трогал её руку почти священно. Ладонь в ладони. С потолка свисала гирлянда бумажных флажков, когда-то ярких, теперь облезлых и заплесневелых. Они колыхались от сквозняка, будто издевательски подмигивали: праздник, только без гостей. Но как только я пытался строить планы, в голове начинал ворочаться страх. Мысль о том, что это может быть навсегда, стала садиться как камень глубоко в живот. Мысль «Я могу умереть здесь» перестала быть абстрактной, она становилась реальностью. Дышать от этого тяжелее. Глоток воздуха как будто превращался в песок. Мой монолог настигает тишина, слышно лишь отдаленную весёлую музыку, которая совсем не дарит радость. В ней издёвка: где-то там «праздник», а тут вечный привал между страхом и усталостью. Я иногда думаю, что эти мелодии нам подбрасывают специально, чтобы проверить, насколько ещё крепок. Они не греют, а охлаждают. Я мельком бросаю взгляд на девушку. Почти через силу заставляю себя дотронуться до неё, беря за руку. В последнее время почти не смотрю на неё. Слишком слабо выглядит её тело. Она без сознания уже несколько дней. А я сделать ничего не могу. — Я уверен, что Рей и Стас обязательно нас ищут, — сжимаю её руку, ощущая слабое тепло. Мои мысли все опрокинулись в неё. Я почти не чувствую свое тело, по нему прокатывается волна холода. — Я… — пытаюсь что-то произнести, но воздух предательски застывает у меня в горле. Чуть приподнимаю голову, заставляю не смотреть на неё. Вдох занимает титанические усилия. — Я уверен, мы выберемся. Только, умоляю, продержись ещё немного, — не замечаю, как руки накрывает дрожь и опускаю их. — Я тебя прошу, проснись, — глажу её по руке, но вместо слов из рта вырывается лишь приглушённый вой. Я больше не могу его сдерживать, почти заходясь в истерике. Слёзы шли не от жалости. Они лились потому, что тело не в силах держать больше напряжение, из-за усталости: солёные следы на щеках, которые я не собирался видеть. Желание убежать прыгает в груди, становится почти физическим: я хочу разорвать этот замкнутый круг и унести Лей вместе с собой в любое место, где не висит этот запах палёной надежды, где можно спастись. Но ноги не слушаются не из-за страха, а от бессилия. Пустота тянула сильнее чем прежде. Не просто темнота, а тяжёлое, вязкое ничто, которое захватывало не только мысли, но и мышцы и волю. И в этот момент крепкая рука в районе ключицы, резкий захват, будто меня выдернули из зыбучих песков. Жесткая. — Посмотри на меня! — голос ударил, как хлёст по щеке, резкий, властный. — Соберись! Он тряс меня, как будто вытряхивал воду из тряпки. Я сопротивлялся, потому что сопротивление, как рефлекс, но силы почти не было; сопротивление быстро превращалось в бессмысленную трату энергии. Всё внутри сопротивлялось, но тело предательски ослабло, подчиняясь. Чужие руки стали землей, холодным и надёжным. Я вцепился в них, пальцы дрожали, скользили от пота, но я держался так, словно от этого зависела вся реальность. — Посмотри вокруг! — приказ снова прорезал тьму. — Я сказал, смотри! Слова впивались прямо в голову, не оставляя выбора. Я, всё ещё озадаченный происходящим, заставил себя оторвать взгляд, сделать то, что казалось невозможным. Глаза на мгновение затопила белая пелена, а потом пространство обрело контуры: разноцветные обои, углы комнаты покрыты слоем пыли, старая записная книжка, какой-то мусор вокруг. Лампа под потолком мигнула, выдавила из себя тусклое, дрожащее сияние. Я называл спокойно, через зубы не для него, а чтобы зафиксировать в голове факт, что мир вокруг существует и поддаётся описанию. Перевёл взгляд: горстка мягких игрушек, кусок ткани, который мы использовали как одеяло. Кто-то сунулся к Леe. Я увидел быстрые, слаженные движения: колени в пол, пальцы на шее, на запястье, проверка дыхания. — Она? Чёрт, что с ней?! Скажи, что она жива! Его руки дрожали, он прикасался к Лее торопливо, почти не слушая других. Рей тоже это замечает. Он жестом останавливает меня, а потом обращается к парню: — Спокойно! Жива? — после утвердительного ответа, продолжил так же резко. — Стас, сейчас не время, — отрезал жёстко, потом снова посмотрел на меня. — Так, смотри на меня. Она дышит. Всё хорошо. Мы пришли за вами. Только сейчас я понял, что вижу перед собой Рея. Он повернул меня к свету, провёл ладонью по моим щекам, склонился ближе, его лицо было сосредоточено, глаза холодные, но в них не было жестокости. Я всё ещё не мог оторваться от этого ощущения. После тишины и собственного умирающего сердца всё это било по голове, как слишком громкая музыка. Внутри смешалось всё: облегчение, злость, недоверие. Хотелось закричать: «Где вы были?» — но вместо слов вышел только хриплый воздух. — Пей. Приказал и сделал. Я с трудом сглотнул. Вода зашла сквозь горло, даря странное ощущение облегчения вместе с болью. Коридор за их спинами дышал чужим. Тусклый свет, длинные тени, отдалённые звуки будто насмешливо перекатывались где-то вдали. Но я видел рядом их лица мрачные, собранные, живые. И в этом хаосе впервые за долгое время ощутил, что я не один. Но вместо «спасибо» вылезло раздражение. Я не мог простить себе слабости и тех, кто нас оставил. Рука дёрнулась вперёд, словно хотел схватить Рея за плечо. В следующую секунду кулак сжался так, что побелели костяшки, будто собирался ударить. В груди бился противоречивый импульс: хочу обнять, хочу ударить, хочу спросить «где вы были», хочу сказать «спасите меня», но ничего подобного не вырвалось. Вместо этого — ровный, сухой голос: — Где вы были? — я сказал не для жалости, а чтобы получить ответ. — Дыши ровно, — сказал Рей. — Нужно иди. Всё остальное потом. Он протягивает руку, чтобы помочь встать, но я отмахиваюсь. Пальцы вцепились в край стола. Колени не слушались. Я поднялся на половину и тут же повалился обратно. — Хватит ломаться, — резко сказал Рей, не оставив выбора. Его рука снова оказалась передо мной, но теперь ближе, жёстче. Я встретил его взгляд. В нём не было ни жалости, ни презрения — только требование. Холодная уверенность. — Я… сам, — пробую возразить, но голос ломается, превращается в сиплый хрип. — Сам - уже был, — отрезал Рей. Проигнорировав его слова, я снова попробовал подняться. Колени подломились сразу, но я вцепился пальцами в край стола, будто мог выжать из себя силу, которой не было. Мир плыл, лампа мигала, воздух тянул вниз. Что со мной вдруг такое? Я почувствовал, как земля рванулась навстречу лицу, и в тот же миг что-то грубо схватило меня за ворот куртки. Я повис у него на руке, как мешок, пытаясь отдышаться. Сердце стучало в висках так, будто хотело вырваться наружу. — Боже… как ребёнок, — его лицо оказалось рядом. Глаза холодные, голос режет. — Ты думаешь, нам есть время смотреть, как ты мордой пол разукрашиваешь? — Рывок и я стою. Тело дрожит, колени подгибаются, но он держит, пока я не нахожу равновесие. — Осторожнее, — сказал Рей коротко, без крика, но так, что возражать не пришло бы и в голову. Его ладонь перехватила мою руку, подняла рывком. — Ты и так на последнем дыхании. — Ну вы, конечно, кадры… ещё чуть-чуть, и я вас за руки сфотографирую. Парочка прямо. Я хотел выругаться, но сил хватило только на сиплый вдох. Рей повернул голову, смерил его тяжёлым взглядом: — Стас. Следи за Леей, — твёрдо ответил он. — Слежу, — буркнул он, не отрываясь от её лица. — Но картина всё равно забавная, даже с тем фактом, что Лея без сознания. Я серьёзно, пошлите. Меня всё ещё потряхивало, но теперь это казалось чем-то другим. Будто тело не знало, что ему делать: радоваться или бояться. Хорошо, что нас нашли. Это уже облегчение. Мы двинулись вперёд. Впереди шёл Рей, его шаги были уверенными, отзывались чётко, за ними хотелось следовать. Сзади Стас, прижимая Лею к себе, и его дыхание я слышал громче всего. Рядом мелькали ещё кто-то. Я не знал их имён. Чужие голоса переговаривались шёпотом, оружие поблёскивало в тусклом свете, шаги множились и гулко отдавались по коридору. Их присутствие должно было давать ощущение силы. Я цеплялся за каждый звук: скрип ботинок, короткие команды, лязг металла. Всё это складывалось в ритм, который только сильнее подчёркивал: мы движемся куда-то слишком целеустремлённо. Негативные эмоции потихоньку отступают. Радость от того, что я не один, жила только мгновение и сразу начала гаснуть. Мысли расползались. Мир сгустился, лампы замигали чаще. Внутри похолодело, и тело само дёрнулось. Волосы на руках встали дыбом, и я понял: мы идём туда, куда нельзя. Я хотел проглотить слова, удержать их внутри, но они сами сорвались — хриплые, рваные: — Нет… — слишком тихо говорю. — Стойте! — выкрикиваю я, но останавливаться уже слишком поздно.
