Цена иной реальности. Закулисье. Backrooms

      Музыка взорвалась внезапно, накрывая громкостью. Всё вокруг, что казалось ярким и безмятежным минуту назад, вдруг стало неестественным, словно живым. Огни вспыхивали, меняя цвета. Свет то ослеплял, то погружал нас в вязкий полумрак. Казалось, будто само пространство дергается от боли и восторга одновременно.       Стены вокруг разбросаны узорами ярких цветов. От поверхности исходил спёртый, душный запах карамели, смешанной с затхлой влагой и химозными конфетами. Всё смешалось во что-то приторно-сладкое, от чего выворачивало. Гирлянды цеплялись за потолок, их лампы мигали разными интервалами и от этого коридор будто мельтешил, жил своим иным дробным дыханием. Липкий линолеум, местами вдавленный, местами вздутый, где-то лежит бумажная тарелка, на ней корка от чего-то сладкого. Праздничные колпаки, ленты, выцветшие наклейки — всё это лежало, как мусор.       Вечеринка началась.       Мы стояли в этом проходе, и мир вокруг работал против. Вещи, которые должны были радовать: маски, шарики, надувные звери, - выглядели отравленными. Всё казалось старым, испорченным. Пустой праздник.       Рей уловил перемену первым, мгновенно насторожился, взгляд стал жестче. Но вопрос он так и не задал. Я видел, как в нём сначала зарождается смутная мысль, затем твердое решение. Стоял чуть впереди, прислушивался к звукам, словно знал, что за этим безумным карнавалом.       Я посмотрел на Стаса, который почти неотрывно глядел на безмятежную Лею: он пытался сделать вид, что всё под контролем, но... Рей слегка коснулся моей спины, безмолвно напоминая. Он не отрывался взглядом от переднего плана, но его мысли, как я понял позже, были уже на нас — только это важно сейчас. Он отсёк пространство вокруг одним жестом, словно проводя линию: «мы» и «всё остальное».       Мы снова осторожно двинулись. Рей впереди. Его шаги были тихие, выверенные. Я шёл за ним, держа взгляд вниз, просто чтобы не смотреть на эти стены, на безумный орнамент из потёков и пятен. Позади слышалось дыхание Стаса. Он нёс Лею, и каждый его шаг отдавался тихим рывком, будто он поднимался по воде. Девушка дышала неровно, губы пересохли, волосы слиплись, косички несуразно свисали вниз, совсем безжизненно. Я поймал себя на том, что как и прежде слушаю её дыхание, будто от него зависит моё собственное.       Мгновение и коридор, как таящаяся тень, ответил каким-то звуком, сдавленным и тонким.       Никто не говорил, но напряжение летало в воздухе, цепляясь своими липкими отростками прямо за рёбра. В коридоре стало тесно. Пространство будто сдвинулось, уменьшилось, потянулось внутрь, как если бы стены дышали.       Я заметил движение. В глубине что-то колыхалось. Тихий, неразборчивый звук донёсся впереди.       На секунду стало темно. Только свет фонаря Рея, который был наготове, полоснул вперёд, вырывая из темноты фигуры. Они стояли неровно, немного покачиваясь. Бледная желтушная кожа, под которой волнами словно что-то шевелилось. Улыбки не нарисованные, а прорезанные, широкие, до ушей, блестящие от влаги. Глаза пустые, чёрные, будто они выдавлены на лице чем-то острым и круглым. Пространство стало как желе: звук вяз, воздух не колебался. Я слышал, как шуршит одежда, как трещит лампа над головой. Всё слишком громко и невыносимо тихо одновременно.       Сначала что-то хрустнуло сухо, как лопнувший шарик. Потом ещё, и ещё. Из-за поворота вырвался поток цветного мусора: клочья конфетти, пыль, ленточки. Свет вспыхнул ослепительно и я увидел, что их больше, чем казалось. Коридор весь был полон ими.       Слишком быстро, слишком неестественно. Ноги скользят по липкому полу. Лица все одинаковые, выкрашены в жёлтый, заражены улыбкой, потрескавшаяся кожа, глаза сверкают стеклянно и пусто.       Срываются. Воздух наполнился запахом ванили, плесени и чего-то тёплого, металлического, как кровь в ладонях.       Рей толкнул меня к стене. Я едва не упал, глотнул воздуха, который стал резким, душным, будто дым. Вспышки, движения, мелькания рук, тени на стенах, крики, перекрученные смехом. Тусовщики не шли, а сыпались из темноты, сбивая гирлянды, ломая свет, сшиваясь между собой в одно пятно движущейся плоти. Кто-то из команды открыл огонь, звук глушился стенами, но они продолжали идти даже не дрогнув. Мир бушевал, будто не выдерживал их присутствия. И я вдруг понял, что это не нападение. Это праздник, просто мы в списке приглашённых.       Рей что-то рявкнул Стасу. Тот сразу отбежал ближе ко мне. Пыль, свет, запах — всё слилось.       Тусовщики рванули вперёд, медленно, будто знали, что нам некуда бежать. За столько времени проведённом здесь, я уже насмотрелся на их повадки. А в этот раз всё случилось почти беззвучно, но только почти.       Тонкий писк прорезал окружение, а следом зазвучала мелодия. Ломаная, тонкая, скрипучая, она ворвалась внезапно, удивляя своим появлением.       Только сейчас я обратил внимание на остальных, что мы здесь и не были одни. Чужая команда стояла рядом. Хоть до сих пор не знаю, кто они, но раз мы шли вместе, то им можно доверять.       Дальше я совсем не понимал, что происходит.       В руках у одного была колонка из неё возвышенная мелодия, с нотами грусти. Тусовщики почему-то остановились и будто сморщились.       В то же мгновение другой расправил длинную полосу материи, пропитанную чем-то горючим. Короткий щелчок и по ней пробежало пламя, ровная полоса огня, которая легла поперёк коридора, отрезав шаги от дальней тьмы. Мне вдруг показалось, что они просто решили тут всё сжечь.       Но сущности вдруг отпрянули. Кто-то из них захрипел, другой закрыл лицо руками. Отступили, попрятались, скользнули за угол, в мгновение пропали.       Складывалось ощущение, что эта команда проделывала такое не в первый раз. И в этот же момент, будто прочитав мои мысли:       — Всё так же боятся. — усмехнулся тот, что держал колонку, попутно её выключая.       — Конечно, у них тут, — другой, высокий, дотронулся до своей головы, — как у ребёнка.       — Как у тебя. — буркнул первый.       Высокий лишь огрызнулся:       — Что ты сказал? — возмутился, замахиваясь рукой, но сделать задуманное не успел.       — Парни, успокойтесь. — вмешался уже другой, рявкнув, и мигом заставил замолчать. — Все целы? — обращается ко всем, и взгляд уже на нас.       Тут же откликнулся Рей. Все в порядке. Никто не пострадал.       — Почему огонь? — как-то совсем растерянно спрашивает Стас, присаживаясь к стене. Он чуть приподнял Лею, перекладывая поудобнее. Его забота явно бросается в глаза. Только ему всё равно, что о нём подумают. Его внимание уже давно на девушке в руках, которую он держит как самое ценное сокровище.             — А, огонь и музыка, — хмыкнула женщина, — последняя им просто не нравится, как противоположность веселью, но вот огонь… другое дело. Он живой. Он меняется, причиняет боль. Для них это невыносимо. Они из пластика, из сахара и света — огонь напоминает им, что всё это плавится.       — Поэтично, — хмыкнул высокий, наклонившись к женщине чуть ближе, — мы, значит, свечи на их торте?       — Только без праздника. — холодно ответила она, отмахиваясь.       Я смотрел на них, на этот странный баланс между усталостью и уверенностью. И прежде чем подумал, слова сами сорвались:       — Двадцать три. — даже усмехнулся. Хотел пошутить. Но смех получился каким-то сухим, выдохшимся. Но увидел растерянность в глазах других, пояснил. — свечи… Нечётное количество…       Несколько человек на секунду переглянулись. Никто не понял, что именно имелось в виду. Может, и я сам не понял.       — Извините, — быстро сказал, качнув головой, — просто... дурацкая шутка. — натянуто улыбнулся, чтобы сбить градус неловкости, который вдруг образовался.       — Бывает. — отозвался высокий, но в голосе не было веселья.       Женщина коротко взглянула на Андрея. Взгляд чисто проверяющий, оценивающий. Тот, что с колонкой, будто не услышал вовсе. Он проверял заряд устройства и кивнул себе:       — Теперь тут не пройти. Пошли через гнездо.       Они двинулись без суеты.       Женщина пошла первой уверенно, без колебаний. За ней тот, что с колонкой. Высокий прикрывал сзади, его шаги звучали ровно, с тяжёлым эхом. Командир шёл чуть впереди всех, контролируя коридор.       Рей кивнул Стасу, чтобы держался ближе. Как только тот двинулся, он посмотрел на меня, намекая, что и моя очередь. Сам он двинулся последним.       Пламя за спиной медленно гасло, и воздух снова становился липким и сладким. В коридоре, куда мы вошли, ломался свет неровными бликами, словно не хотел дотянуться. И я всё думал о том, почему именно двадцать три.       Коридор тянулся словно без конца. Свет здесь был тусклый, размытый, как будто лампы не горели, а доживали. Их мягкое жёлтое свечение расползалось по стенам пятнами, и от этого цвета становилось тревожно, будто всё вокруг медленно тухло, но не решалось погаснуть до конца.       Стены выглядели иначе, чем на других уровнях, на них неровные, обтянутые бумагой панели, на ощупь влажные. Откуда я это знаю, уже не помню, но к ним не прикасался. В некоторых местах обои вздулись, как кожа после ожога, и из щелей сочился густой, липкий запах, и не понять, то ли плесень, то ли расплавленный сахар. Пол был пёстрый, вся плитка разных цветов, но чем дольше смотришь, тем труднее понять, какой на них узор. Они повторялись, отражались друг в друге, будто уровень сам путал свои собственные линии. Я поймал себя на том, что стал считать шаги, просто чтобы не потерять ощущение движения. После пятидесяти перестал — всё равно не помогало.       Воздух был густой, сдавленный, как после грозы, только без свежести. Каждый вдох отдавался в груди, будто я вдыхаю не воздух, а что-то тягучее, почти сладкое. Всё липло к коже, к мыслям, даже к взгляду. На этом уровне не сильно теплее, но с влажностью это выносить просто невозможно.       Команда впереди шла ровно, в одном ритме. Командир первым. Его движения короткие, выверенные. За ним женщина с короткими волосами, которая не смотрела по сторонам, но я видел, как она всё время что-то отмечает краем глаза: выступ стены, тень, пятно света. Потом парень с колонкой, тихий, с головой, чуть склонённой набок, будто слушал что-то, чего никто не слышал. Замыкал высокий, тяжелые шаги, уверенные, размеренные, с ритмом охотника. Рей держался позади, замыкал. Я видел, что он всё время наблюдает: за каждым шагом и поворотом.       Стас шёл рядом, нёс Лею, и от его движений слышался глухой, вязкий шорох одежды. Её дыхание стало тише. Иногда я слышал, как она чуть стонет, что каждый раз заставляло меня вздрогнуть. Со мной она была совсем неживой, но видимо чувствует даже через пелену, что спасение рядом. Это придавало сил двигаться дальше.       Было чувство, что все эти звуки: шаги, дыхание, потрескивание ламп — сливаются в одно, отдаленно похожее на пульс коридора. И чем дольше я шёл, тем сильнее казалось, что он живой.       Я не знаю, сколько мы блуждали. Всё повторялось: одни и те же стены, тот же мусор, периодический хруст под ногой. Иногда начинаешь думать, что ходишь по кругу, но свет фонарей двигался вперёд, и я шёл, как за единственной нитью, надеясь на вменяемость остальных.       Рей идёт уверенно. Он будто знает, что делает, всегда. Мне это должно внушать спокойствие, но почему-то не получается. Я не боюсь умереть, страшнее привыкнуть. Боюсь, что однажды эти коридоры перестанут казаться мне чужими.       Мы прошли очередной поворот, и коридор открылся в длинный пролёт, с чуть более ярким светом. Здесь стены были чище, плитка свежее, но именно это вызывало тревогу. Слишком аккуратно. Слишком вылизано.       Я представил, как ИХ руки, липкие и растянутые, тянутся ко мне, касаются кожи, оставляя следы, будто сахарный сироп, липкий и вязкий. Их неисчезающие улыбки внушают ужас. Веселья, а тем более спокойствия они не внушают. В секунду их кожа плывёт вниз, а они болезненно стонут. Она охвачена огнём, из-под неё выходит запах жжёной карамели.       Из моих мыслей меня вырвал тихий голос. Меня передернуло, будто я пытался справиться с наваждением. Обдало холодом.       Женщина впереди тихо сказала что-то командиру. Он кивнул.       Мы остановились в коридоре, где свет был чуть ярче. Потолочные лампы дрожали. Воздух здесь стоял плотный, пропитанный сладостью и пылью, но хоть немного двигался, и от этого казалось было легче дышать.       — Передышка, — сказал командир негромко.       Его голос был усталый, но не жёсткий. В нём чувствовалось не приказание, а забота о темпе, как у человека, привыкшего беречь своих.       Стас аккуратно опустил Лею на пол, подложив под голову куртку. На лице у него выступил пот, скорее не от жары, а от напряжения. Он нёс её всё это время, и руки у него дрожали, будто сводило мышцы. Плечи ходили в неровном ритме, дыхание стало быстрым, рваным, глухим. Но он не жаловался, только смотрел на Лею, проверяя, дышит ли. Я видел в этом взгляде ту самую смесь страха и привязанности, которую здесь не стоило заводить, только каждый из нас терпит поражение, пусть некоторые в этом и не признаются.       Рей проверил фонарь, потом оглянулся. Взгляд привычно цепкий, внимательный. Снова держит всё под контролем.       Командир посмотрел на меня. Его глаза, холодные и уставшие, изучали моё лицо, выискивая что-то.       — Ты давно здесь? — вдруг спросил он.       Я не сразу понял, что он обращается ко мне. А потом мне потребовалось пара секунд, чтобы сообразить, что он вообще имеет в виду.       — Несколько дней. — ответил я, расслабившись. Голос сорвался и звучал тише, чем хотел. Он немного нахмурился. Брови сошлись.       — На этом уровне? — для чего-то уточнил.       Я лишь молча кивнул, чувствуя, как накатывает волна старой, выцветшей тоски.       Рей поднял взгляд от своего фонаря. Он не сказал ни слова, но в глазах промелькнуло что-то вроде удивления, быстрого и приглушённого.       — И ты всё это время выживал. — сказал командир. Не вопрос — утверждение.       — Ну… пытался. — обобщил, пожимая плечами.       — Значит, получилось. — он чуть усмехнулся, но в голосе не было насмешки, только подтверждение невозможного. — Тут и сутки редко кто протянет.       Женщина рядом коротко кивнула, будто подтверждая его слова. Она сидела задумчиво. Что-то мне подсказывало, не стоит ей перечить — я сразу проиграю.       — Если он выжил здесь — значит, не зря Рей за него дрался. — сказала она, чуть улыбнувшись.       Рей не ответил. Только чуть отвёл взгляд, как будто не хотел, чтобы кто-то видел, что слова задели. Я поймал себя на мысли, что не часто вижу его таким. Командир продолжил, уже мягче:       — Слушай, если ты смог продержаться несколько дней в этой дряни. — не теряй голову. Такие, как ты, тут нужны.       — Я не уверен, что “нужен”. — ответил я, выхватывая взглядом Лею. — Просто… не хотелось, чтобы она осталась одна.       — Это тоже причина. — кивнул он. На секунду в его глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. — Самая правильная из всех.       И в этот момент ударил в нос знакомый, тёплый запах, будто из другого мира. Табак. На секунду даже показалось, что всё в порядке, будто я снова дома.       — Том, я же говорил не курить на заданиях. — командир тут же подскочил на ноги, в два шага оказался рядом с парнем, который был с колонкой, и вырвал у него сигарету, затушив её.       — Мы и не на задании. — лениво отозвался тот, с какой-то утомленной наглостью, словно спорил по привычке, в голосе я так и не услышал обиды.       — Какая к чёрту разница, если из-за тебя всё пойдёт по одному месту? Останешься один всё разгребать.       Тот лишь цокнул, смирившись.       Командир выпрямился, провёл рукой по лицу.       — Это кстати Том. — указал на парня рядом. Тот, что нес колонку, лениво махнул. — Я Кай. — представился он, просто, без паузы. — Это Кира. — перевёл взгляд на женщину. — Фил. — высокий парень с усталым лицом чуть приподнял руку.       Я кивнул, не зная, что сказать. Все они выглядели так, будто уже давно не верят в знакомство, просто обмениваются именами.       — Меня вы наверное уже знаете как зовут. — неопределённо ответил я.       Том вдруг хмыкнул, глядя куда-то в сторону.       — Не запоминай имена. — сказал он, спокойно, будто говорил о будничных проблемах. — Всё равно разбегаемся. Всегда так.       Я почувствовал, как внутри что-то шевельнулось, как тихое согласие. Может, он и прав.       — Тебе его ещё поучать, оболтус? — Кай опешил от услышанного.       Лёгкий подзатыльник прилетел сразу. Том даже не отреагировал. Сейчас они напоминают мне родителя с подростком.       Я хмыкнул, улыбнувшись.       — Не слушай его. — отмахнулся Кай. — Ладно, хватит разговоров. Минуты вышли. — Он жестом показал направление, налево, туда, где свет становился тусклее. — Дальше аккуратно. Эти коридоры ведут к центру уровня. Там шум сильнее, но, если повезёт, проскочим.       Они двинулись вперёд.       Рей молча подхватил Лею из рук сопротивляющегося Стаса и поднял её на руки. Двигался спокойно, будто нес не тело, а сон. Его шаги были уверенные, даже в этом свете — надломленном, неровном. А Лея — всё ещё дышала.       Стас может и хотел поспорить, но удаляющиеся шаги, заставили вскоре принять выбор. Кай о чём-то вполголоса переговаривался с Реем. Его взгляд, холодный, твёрдый остановил Стаса. Я пошёл следом.       Свет качался над головой, и от этого всё вокруг будто мерцало. Я чувствовал, как в груди что-то сжимается, и не от страха, а от понимания, что этот путь, каким бы длинным он ни был, всё равно закончится так же: липкими стенами, чужим светом и той же сладостью, от которой хочется вывернуться.       И всё же я шёл.       Всё сильнее ощущается запах плесени, перемешанный с сыростью и чем-то металлическим, оседающим железом в горле, как полежавшее мясо. Мы углубляемся в центр уровня.       Как бы это сильно не пугало, я уже мало что понимаю, заставляя себя просто идти и сохранять свои силы. Только изредка поднимаю голову, чтобы понять, где мы сейчас находимся.       Яркие тесные коридоры вдруг расширяются, меняются на просторный ангар. Всё те же яркие цвета, но теперь вкруг больше объектов. Эта часть уровня, кажется, «Игровые комнаты». Название как раз пошло от их наполнения, схожего на детские игровые площадки в развлекательных центрах: карусели, пластиковые горки, тоннели, уходящие в никуда, надувные дворцы с обманчивой мягкостью.       Мы проходим сквозь арку к детским городкам: стены из сетки, узкие проходы, скользкие панели под ногами.       Давно в таких не был. Наверное, у всех было детство с подобными площадками… Только у меня оно задержалось чуть дольше — до тех пор, пока сестра не выросла. Конечно, в детстве почти каждый бывал в таких, но у меня продолжалось до подросткового возраста, пока сестра ещё не выросла. Мы часто ходили туда по праздникам и не только. Она смеялась, я следил, чтобы не ушиблась. Тогда казалось, что время можно остановить, если просто не выходить из этой зоны света и пластика.       Сестра…       Я оступаюсь и чуть не падаю в пластиковые шары, но меня ловит Фил.       — Осторожнее, в них нет дна. — говорит он спокойно, даже не повышая голоса.       Я чуть поёживаюсь от осознания, куда я мог угодить, но всё же встаю увереннее. Поблагодарив, я продолжаю двигаться.       Фил лишь коротко кивает, будто знает, что благодарить здесь неуместно.       Краем глаза ловлю движение. Короткий холодный укол проходит по позвоночнику. На секунду мне кажется, что кто-то под поверхностью пошевелился. Я отвожу взгляд раньше, чем успеваю осознать, что именно видел. И стараюсь не смотреть в эту маскирующую бездну.       Если честно, я рад, что они пришли. Чувствую, как силы уходят, как сознание сужается до узкой полосы света перед глазами. Я бы точно не смог долго продержаться, не здесь… уж точно не смог бы защитить Лею. Нужно идти, просто идти.       — Эй, Кай. — вдруг окликнул Рей. Его голос звучит жёстче, чем обычно.       Тот лишь чуть повернул голову, остановившись.       — Нужен привал. Мы уже давно не отдыхали и не ели. — он не спрашивал разрешения, просто сказал.       Кай лишь кивнул, бросив взгляд на женщину. Женщина перехватывает его взгляд и едва заметно кивает.       Мы входим в небольшую лужайку из пенопластовых блоков. Я сразу присаживаюсь, всё тело отзывается болью, как будто меня чем-то переехали. Тяжёлым. Хотелось просто замереть и не подниматься больше.       Рей медленно опускается рядом, удерживая Лею у себя на руках так, будто боится, что она растворится, если её положить на пол. Первым его взгляд ложится на меня. Коротко, проверяюще.       Я ему легонько киваю, подтверждаю, что в порядке.       Даже сейчас он всё ещё держит всё под контролем.       Стас, как только садится, подаётся вперёд.       — Давай я. — тихо, но твёрдо.       Непривычно видеть его таким — сильно переживающим о ком-то. Обычно он легкомысленный, беззаботный и все подобные синонимы, но, видимо, девушка глубоко запала в его душу. Я опираю голову о стену, чуть улыбнувшись. Выберутся. Он упрямый. Лея жива. Всё будет в порядке.       — Сначала поешь, — останавливает Рей. Даже не смотрит на него, голос тихий, но в нём твёрдость. — Тебе нужнее. — Но Стас настаивает. Рей сразу же его прерывает, — Ослабевшим ты ей не поможешь.       Стас сжимает кулаки, на секунду готов огрызнуться, но вид Леи тихой, обмякшей, неподвижной обрывает слова. Они остаются внутри, как и безмолвное понимание, что обессиленным он её не спасёт. Он медленно садится, опирается спиной о стену, будто всё напряжение разом сдулось.       Фил раздаёт батончики. Кинул мне. Стасу. Самому себе и остальным.       — Ешьте. Пока музыка тихая.       Я жую, почти не чувствуя вкуса, только сладость, от которой уже подташнивает. Она прилипает к зубам, как сама память об этом месте.       Рей молча перехватывает другой и суёт мне.       — Этот не сладкий.       Я посмотрел на него, не понимая, как он догадался. Я что, так ясно выгляжу? Наверное отвратительно. Обессиленный я выдал всё на лице. И самое странное — с ним и не хочется скрывать. Будто он уже всё видел. И всё равно не отвернулся.       Я протягиваю руку, сил нет даже спорить. Только сейчас замечаю, что пальцы чуть дрожат. Напрягаю мышцы чуть лучше, удерживая контроль, хотя бы видимость. Но Рей смотрит прямо. И я понял. Он всё увидел.       — Спасибо. — сдаюсь я, быстро принимая батончик. Другой исчезает почти сразу.       Музыка становится громче. Она будто приближается.       — Они всегда тут? — спрашиваю я, сам не зная, кого имею в виду: музыку или сущностей.       — Да. — отвечает женщина. — Всегда. Просто иногда ближе.       Фил поправляет рюкзак, прислушиваясь к мелодии, будто сравнивает ритм с дыханием окружающего пространства.       — Это не музыка для нас. — тихо говорит он. — Она для них как… зов — самое близкое сравнение.       — А мы? — спрашивает Стас, устало вытирая лоб.       — Мы здесь только гости. — отвечает. — Если мешаем “празднику”.       И снова эта тишина. Тяжёлая, давящая, но уже не пустая, в ней что-то движется. Всегда было там, только её не замечаешь за своими мыслями.       Я поднимаю взгляд, отвлекаясь от посторонних звуков.       Вокруг всё слишком большое. Потолок теряется в мерцании длинных ламп. Пластиковые горки тянутся вверх и исчезают за перегородками. Сетки качелей свисают, как паутина. Нет никакой организованности. Всё вперемешку, что нет смысла разбираться ни в функциональности, ни в логичности происходящего.       Я пытаюсь моргнуть, но глаза словно застревают на одном объекте. Сетка туннеля впереди уходит за поворот. Вроде тихо. Вроде пусто. Но чем дольше смотришь, тем отчётливее кажется, что там тень. Двигается. Выжидает.       Я не даю себя напугаться. Пока нет фактов — это просто моё воображение, как обычно.       Пространство начинает плавать. Становится слишком… мягким. Тело тянет вниз, расслабляется.       Просто минуту, закрыть глаза на минуту…       22       Число вдруг пронеслось в голове, навевая не самые приятные воспоминания. На пару секунд я проваливаюсь, будто падаю обратно в детство, которого больше нет…       — Не засыпай. — тихо касается плеча Рей.       Я вздрагиваю, открываю глаза. Мир возвращается резким светом и удушливым запахом пластика. Голова отзывается болью.       Рей смотрит прямо. В его взгляде понимание.       Музыка уже совсем рядом.       Шарики в яме синхронно дрогнули. Где-то под ними тихо захихикали. Лампы над головой вспыхнули, будто моргнули. И мне вдруг показалось… что я тоже улыбаюсь.       Батутный парк не начинается внезапно. Он сменяет коридоры: сначала невинные резиновые вставки под ногами, затем пружинящие плиты, и только спустя десятки шагов понимаешь, что твоя походка становится иной. Если бы я остался здесь один, то уже рассмеялся бы в лицо этому месту, никуда больше не спеша, позволил себе поиграть. Батутами усеяно почти всё, что здесь, они даже на стенах. Если задержать взгляд — по краям ткани будто проходят волны, самые минимальные, как дыхание. Я стараюсь не задерживать взгляд. Чем больше избегаю, тем сильнее понимаю, что на меня давно уже смотрят. Из-под батутной поверхности. Из-за спины. Из-за шариков наверху.       Мы идём в середине, и меня это одновременно успокаивает и пугает. Команда впереди движется расслабленно: Кира осматривается, проверяя каждый шаг; Фил тоже старается не упускать ничего; Том идёт чуть в стороне будто ничем не занятый, но как только малейший необычный звук доходит до него, он тут же проверяет на опасность. Кай, я уверен, знает, где мы в каждый момент. У них доверие в движении, отточенное, не нуждающееся в словах. Мне стало интересно: Рей когда-то тоже был таким? Может, всё ещё и есть. Только сейчас его внимание сосредоточенно на нас — своих. На Лею в его руках. На меня рядом. Стаса позади. Он хоть и весельчак, но за ним тоже нужен присмотр.       Мы идём по мягким узким дорожкам, чтобы не заходить на батуты. Повсюду разбросаны надувные кресла, как на детском празднике. Воздушные шары покачиваются под потолком. Они вообще сдуваются?       Кай поднимает руку. Команда сразу замедляется. Не оглядываясь, они понимают жесты друг друга. Мы тоже останавливаемся, чуть позже, и от этого чувствуем себя громкими, хотя только учимся их темпу.       Командир снова даёт какой-то знак, что мы вряд ли разберём, но он нам и не нужен, он только для них. Фил скользит чуть в стороне, задевая шарики плечом. Они дрожат, шуршат, кажется, смеются или насмехаются над нашими попытками вывернуться.       Рей коснулся плечом сильнее, чем прежде. Я подошёл ближе. Он всегда осторожен, когда что-то чувствует раньше других.       — Не отходи от меня. — сказал он тихо.       Я кивнул. Слова лишние. Сейчас и голос звучит чужим. Меня передёргивает.       Смотрю на натянутое полотно. Оно едва заметно дрожит. Будто под ним что-то вздыхает. Я отвожу взгляд, но слишком поздно. Увиденное уже сидит во мне.       Стас с другой стороны напряжённый, готов сорваться, если что-то тронет Лею или нас. Он хлопает Рея по плечу, напоминая, что рядом, на него можно положиться. Он не позволит кому-то другому решать за его близких.       В потолочных лампах мигает что-то жёлтое. Чьи-то глаза? Я не хочу проверять. Музыка тревожит, то ближе, то дальше. Когда ритм меняется, шары под потолком одновременно смещаются.       Все эти движения замечаю не я один.       — Почему они не идут на нас? — роняет Стас, не выдержав молчания.       Я заметил взгляд женщины, но она тут же отвернулась, продолжая движение. Кай отвечает так, будто это очевидно, будто он десятки раз проводил людей через такие же пасти этого уровня:       — Им нужно, чтобы мы зашли дальше. Чтобы коридоры поменялись, и мы остались в ловушке. Чтобы мы перестали быть гостями и стали частью праздника.       И в этот момент я осознаю: пол опускается чуть глубже под моим шагом, чем у остальных. Как будто именно меня он отмечает. Присматривает.       У меня подкашиваются ноги. Сколько я уже не отдыхал, находясь на этом уровне. Сжимаю пальцы в кулаки, чтобы руки перестали дрожать, но колени всё равно отвечают слабостью. Я не хочу, чтобы кто-то видел. Но он видит. Конечно видит. Его ладонь касается моей спины едва заметно, не задерживаясь, как будто это так получилось случайно. И я почему-то дышу ровнее, пока он рядом. Это пугает сильнее, чем любая атака. Потому что что-то во мне… радуется.       Мир перестаёт скрываться. Музыка снова меняет тон, и по залу проходит волна: качнулись шары, надувные кресла вздохнули, сетки слегка дрогнули, и я наконец понимаю: мы шли всё это время «по полу». Будто мы шли по тщательно натянутой мембране, как по чьей-то коже, по поверхности праздника, который давно стал организмом, голодным, внимательным.       И он потянулся снизу. Там, внизу, не слышно ни звука, но чувствуется присутствие. Под поверхностью проходит слабая вибрация, как будто кто-то скользит по самому дну, следит. Я не вижу ничего. В какой-то момент становится ясно: если наклониться чуть ближе, если заглянуть в эту черноту, она выглянет в ответ. Я не вижу их. Но они… видят меня. Внутри всё холодеет.       От осознания начинает мутить. Внезапный смех звучит так тихо, что слышу будто один я. Сердце уже унеслось. Но это воображение. Моё всегда отличалось остроумием. Поэтому даже не обращаю внимание на всё это. Но жуткое ощущение всё равно остаётся. Аркада встречает нас не просто светом, она хлестает по лицу розовым неоном, который делает кожу тонкой и прозрачной. Экраны горят одинаково: приглашают, щёлкают обещаниями выиграть. Неоновые блики отражались на полу, и казалось, что мы идём по розовой, густой, липкой воде. Автоматы выстроились рядами, будто при виде нас мигом выпрямились. Гости пришли.       На стенах виднеются разные надписи: “Повеселитесь”, “Выиграй приз!”, «Попробуй ещё раз!». Где-то они отличаются: “Они всегда выигрывают”. Больше я не смотрю на стены. Каждую секунду хотелось повернуться назад, чтобы убедиться, что путь ещё существует. Кай замедлил шаг, осторожно проводя ладонью по краю одного из автоматов. Экран мигнул, и на долю мгновения показалось, что там не игра, а реальное окно: пустой коридор, идущий куда-то вниз. Кай отвёл руку и картинка исчезла. Стало ясно: ничего не трогать.       — Вы… часто сюда ходите? — спросил Стас. Голос у него прозвучал грубее обычного — усталость, попытка показать, что он всё ещё в силах держаться.       — Ага. Каждую пятницу, как на корпоратив. — съязвил Том.       — Три билета — и бесплатный коктейль из страха. — весело дополнил Фил.       — Первый раз. — честно ответила Кира, слегка толкнув парня локтем.       — Но вы ведёте себя так… — я оглядел их движения, точные и уверенные. — Будто знаете каждый шаг заранее.       — Слишком уязвимо показывать свой недостатки. — Фил чуть усмехнулся.       Я хотел спросить ещё, но взгляд сам цепляется за один из автоматов. Сначала не понимаю: почему именно этот? Таких тут десятки, все одинаково облезлые, в радужных наклейках, с экранами, которые мерцают от старости. Но что-то в этом не так. Неоновый контур не режет глаза, а будто зовёт.       Я подхожу ближе, машинально. На экране обычная игра: крошечные фигурки что-то строят, ставят блоки, двигаются по комнатам. Без смысла, без логики, как всё здесь. Но фон… Я щурюсь. Обои в цветочек. Полосатое одеяло на кровати. Книжная полка, чуть перекошенная. И рядом окно с занавеской, на которой не хватает одного кольца. Я знаю это место.       Сердце делает резкий удар, будто сбивается с ритма. Комната. Её комната. На секунду мне кажется, что если приглядеться, в углу можно будет увидеть и её саму. Сидит, играет. Оборачивается. Улыбается.       Я отступаю на шаг, не дыша. Экран тускнеет, и комната исчезает, сменяясь рябью и бегающими фигурками. Обычная игра. Просто показалось. Я отвожу взгляд, будто меня застали за чем-то постыдным. В груди неприятно ноет, как будто память случайно зацепилась за занозу.       Слева продолжает мигать другой автомат с человечками, бегущими по кругу. Справа «Поймай приз» снова двигает, медленно, как будто притворяясь живым. Я стараюсь не смотреть ни на один из них. Просто иду дальше. И всё равно чувствую, что следит. Рей притягивает Лею ближе к себе, потом замечает мой взгляд. Смотрит ровно столько, чтобы я вспомнил, что не один.       Хватит дрожать.       Чувствую, как взгляд сущностей скользит по нам, от которого я чуть не дёрнулся бежать: они стоят у автоматов… один — у стрелялки, другой — у гонок, третий — за стеклом, у призового крана. Они дёргаются рывками. И всё же они не приближаются.       — Почему они… — я глотаю воздух, пытаясь подобрать слово. — не нападают?       — Нам просто некуда бежать. — отвечает Фил. — Возможно. — добавляет менее уверенно. Охота всегда начинается, когда добыче есть, куда рвануть. Его слова оседают в груди тяжёлым грузом. И я вдруг понимаю: мы уже в ловушке.       Мы идём дальше.       Стас попросил Лею у Рея без слов: просто вытянул руки, и в этом жесте не было ни сомнений, ни права отказать. Рей задержал взгляд на нём, мгновение слишком длинное, чтобы его не заметить, но всё же передал её аккуратно. Стас крепче прижал Лею к себе, поправил её руку, чтоб не свисала, и подхватил шаг, не оглядываясь. А мы с Реем пошли чуть позади, и его плечо время от времени почти касалось моего не специально, просто… так выходило.       Мир вокруг плыл, как будто яркий пластик этих стен смотрел на меня в ответ. Под ногами липкий пол отдавал волной, и всё тело протестовало против движения, но останавливаться казалось куда опаснее. Я сглотнул, попытался поймать дыхание. Потолок качнулось над головой, смазав контуры аркадных аппаратов, их мерцающих экранов. Ещё миг и я провалился бы прямо в эту ностальгию, перемешанную с рвотой.       — Ты правда всё это время был здесь? — вдруг спросил Рей негромко.       — Пятнадцать. — сказал я.       Слово вылетело механически, чужим голосом. Сам я остановился на полшага. Пятнадцать? Почему пятнадцать? Глупость, нет никакого «пятнадцать». Это же не… то. Я сглотнул, попытался поймать дыхание, но оно будто застревало где-то между горлом и сердцем.       Рей замедлил шаг, повернул голову ко мне, словно выхватывая каждый миллиметр моего лица, пытаясь понять что со мной.       — Несколько дней. — исправил я спокойно, настолько, чтобы убедить и себя тоже, торопясь вернуть контроль. — На этом уровне.       Рей снова посмотрел вперёд, но я видел, как челюсть у него сжалась сильнее, чем требовало спокойствие. Не недоверие — другое. Он как будто мысленно пересматривал весь наш путь назад, пытаясь понять, что он упустил. Лампы над нами трещали, будто хотели сорваться вниз и разбиться прямо о головы.       — Обещай, что вытащишь её отсюда, хорошо? — выдохнул. Признание прорвалось сквозь усталость.       Я не смотрел на Рея. Глаза сами нашли Лею впереди. Стас нес её, стиснув зубы, как будто любой неправильный шаг сожрёт и его, и её разом. Мы все здесь были на краю, но она ближе всех. И эта мысль резала изнутри.       Рей ничего не сказал. Только остановился на долю секунды, будто слово «обещай» зацепило его изнутри и заставило выпрямить спину. Не было облегчения. Была обязанность, уже принятая, уже подписанная внутри него кровью. Он просто тихо кивнул, и от этого жеста я почему-то почувствовал внутри себя… тепло. Нельзя здесь чувствовать тепло, но оно прорвалось.       Мы замолчали, снова сосредоточившись на дороге. Я старался не покачнуться, не прикусить губу слишком сильно из-за боли в висках, словно мысли испачкались липкой сладостью этого уровня. Из динамиков какого-то сломанного автомата вырвался детский смех. Тени от машин казались длиннее, чем должны быть, и иногда они шли не в ту сторону. А сущности стояли у автоматов, делая вид, что играют. Их бесформенные руки нажимали кнопки. Они не отвлекались, даже не замечали нас, увлечённые игрой. Рей посмотрел на меня ещё раз, взгляд короткий, почти резкий.       — Станет хуже — я здесь. — бросил он.       Я не ответил, просто кивнул. И, странно, но шаги от этого стали увереннее. Хотя внутри всё давно падало. Мы продвинулись вперёд ещё пару шагов, и только тогда заметил, что остальные уже далеко впереди. Их голоса перемешивались с неоновой трескучестью аркадных автоматов, и казалось, будто они идут в другой, более живой мир реальности, где можно разговаривать, смеяться, где не каждую секунду приходится проверять опасность. Кто-то громко искренне хохотнул. На секунду мне не верилось, что смех здесь возможен.       — Да ладно тебе, Фил. — голос Стаса, хрипловатый, но тёплый, с каким-то внутренним светом, который не появлялся здесь. Мне не хватало старого доброго Стаса. — Если бы я упал, меня бы шарики сами обратно выплюнули. Я слишком тяжёлый подарок для этой вечеринки. — он подмигнул, веселясь.       Том хмыкнул, команда захохотала сильнее. И я… тоже.       Смех сорвался будто чужой, надломленный. Глаза защипало, и я моргнул. Слёзы катились по щекам слишком легко, будто не спрашивая разрешения. И при каждом вздохе где-то внутри горело ощущение: уже не смешно. Вообще.       Рей замедлил шаг рядом, не касаясь меня, но я всё равно почувствовал его внимание, как тень, что держится близко. Он не сказал ни слова, но я почти слышал, как у него внутри срабатывает тревога: что случилось именно сейчас? Что происходило, чтобы вот так смеяться?       Я сжал ладони, ногти впились в кожу. Надо остановиться. Надо. Но истеричный, несвоевременный, не мой смех всё ещё вырывался сам. Как будто уровень радовался за меня. Кажется у меня крыша уезжает.       — Всё нормально. — выдавил я наконец, когда воздух уже резал горло. — Просто… нервное.       Никто не поверил. Но никто и не стал спрашивать.       Сущности у автоматов те, что играли, тоже повернули головы на звук. Их ухмылки дрогнули шире, как будто смех стал приглашением к празднику, который я никогда не хотел посещать.       Я говорю себе, что это усталость — а как иначе? Дни без сна, холод, постоянная встряска нервов; логично, что лёгкость переворачивается в головокружение, что смех в голосе может сорваться в слёзы. Но мысль, которая дрожит где-то под страхом, я глушу: нельзя паниковать, нельзя показывать. В темноте автоматов мои искажённые отражения. Постепенно всё возвращается на места. Когда кто-то рядом смеётся по-настоящему, искренне. Этот звук режет меня ровно по центру. Смех команды кажется крошкой хлеба в пустыне: он напоминает мне, что люди умеют ещё шутить, что можно делиться моментами и не думать об опасности. Я хочу присоединиться, но смех выходит странным и рвущимся. Я вижу, как Рей всё ещё чуть напрягается рядом, не вмешиваясь. Спасибо, он рядом, а я отвечаю ломкой улыбкой. Я не хочу признавать, что нуждаюсь в этом прикосновении, но это ощущение единственное, что на данный момент держит меня.       Меня уже ничего не привлекает и не удивляет, но я заставляю себя осмотреться и хоть чуть-чуть отдавать себе отчёт, что происходит вокруг. Я не говорю себе правду, не произношу вслух то, что тихо тянется в мозгу: что отсюда выбор уже не кажется выбором, а скорее траекторией, по которой я иду вяло, как к обрыву. Порой я ловлю себя на том, что хочу кричать от обиды на себя же: за слабость, за то, что тело сдаёт сигнал на сохранение, а разум делает вид, что всё в порядке. Только вместо крика выходит внутреннее сжатие. Но сейчас я не один. Сейчас Рей моя переданная ответственность и одновременно моя опора, но я не позволяю себе думать, что это больше, чем нужда.       Есть в этом зале чувство, как будто времени здесь нет, будто мы ходим по этим лабиринтам уже несколько часов, но на самом деле это не так. Мне страшно думать об этом, потому что в глубине меня лежит ещё более древнее — ненужность, которую я начинаю чувствовать теперь и в теле. Может быть, если кто-то один уйдёт, то другим будет легче — эта мысль является злом, она шепчет и кажется разумной, верной. Свет аркад меркнет позади резко, а затем возвращается уже в другом качестве, более тусклом, размытом. Звуки стихают постепенно, но не исчезают, а словно отступают, становясь фоном. Мы идём по коридору, который тянется всё дальше, и каждый метр кажется другим, но не чем-то однородным: сначала мы проходим мимо разбросанных игрушек, потом под ногами начинают появляться клочки серпантина, намокшие от сырости. Стены куда-то исчезают. Потолок поднимается выше, воздух становится холоднее, а запах меняется. Приторность уступает место тухлой бумаге, затхлому металлу и лёгкому дымку, который не пахнет гарью… а пахнет чем-то отдалённо сладким. Сущностей больше не видно. Иногда что-то шуршит, а иногда становится слишком тихо.       Я иду, почти не всматриваясь в окружение. Мои мысли вдруг скользят по моим… друзьям, если можно назвать людей, которые решили сойтись и теперь оберегают друг друга. Плечи Стаса чуть подрагивают. Он держит обмякшую Лею, такую же хрупкую как стекло. Лицо у него усталое, но в этой усталости есть странная нежность, не сломанная страхом. Рей идёт позади. Его шаги ползут по спине мурашками, и мне страшно потерять их из своего внимания.       Я не оглядываюсь. Иногда кажется, что стоит обернуться, и никого не будет. Только эти стены, разрисованные весельем, иным, чужим, застывшим. Иногда я слышу тихий смех, будто застрявший между стенами, но, может, это просто кровь шумит в ушах. Или это просто эхо наших шагов. Не важно.       Я стараюсь не думать, но мысли всё равно возвращаются, тихо подкрадываясь, прилипая где-то в районе груди. Они не о будущем. Даже не о прошлом. Просто есть, как остаточный жар после пламени. Что-то внутри будто отступает, делает шаг назад, оставляя место тишине.       Не прекращаю идти, хотя внутри всё холодеет. Не знаю, что это за чувство, будто повернуть назад уже нельзя. Оно появляется, только когда назад уже не повернуть. С каждым шагом он всё яснее понимает — эту точку уже нельзя размотать. Эту тропу никто не выбирал. Но она выбрала.       Комнаты встречают нас слишком тихим светом. Мягким, тёплым, таким, каким он должен быть в нормальном мире. От этого сразу становится ясно: здесь ненормально. Стены оклеены обоями с рисунками шариков, зверей и улыбающихся человечков — всё те же, но в них что-то не то. Пол мягкий, покрытый ковром с узором конфетти, но я чувствую, как он пружинит глубже, чем просто под шагами. Как будто под ним кто-то…       Мы идём молча. Команда вокруг двигается размеренно, спокойно, но я всё равно не могу избавиться от ощущения, что даже их шаги здесь звучат… не так. Слишком гулко. Я пытаюсь смотреть прямо, но периферия зрения зовёт. На мягких лежаках вдоль стен расположены… тела? Манекены? Все одинаково свернувшиеся, укрытые яркими пледами, с масками на лицах. Маски улыбаются. Я ускоряю шаг, изо всех сил убедив себя, что это просто реквизит. Конечно. Просто реквизит.       У меня кружится голова, и каждый следующий шаг ощущается как попытка двигаться сквозь сироп. Я говорю себе, что это просто усталость. Тело протестует, мозг плывёт… а я продолжаю делать вид, что всё под контролем. Не сейчас. Не здесь. Рей вдруг бросает на меня короткий взгляд, тот самый, в котором нет слов… но есть всё, что он понимает. Я отвожу глаза, чтобы он не успел прочитать то, что даже я боюсь думать.       Он делает шаг чуть ближе.       Но чем дальше мы идём — тем сильнее кажется, что этот путь ведёт не туда.       И вот впервые за весь путь мысль выстреливает внутри:       Если я задержусь здесь слишком долго… меня больше не будет в числе тех, кто идёт.       Я не говорю этого никому. Даже себе.       Мы вышли из мягкой, притягивающей зоны выходных комнат и оказались перед массивной дверью-лифтом: стальные створки сверкают плотно и над ними мигает табло «LEVEL 4 →». Свет возле лифта чуть холоднее, лампы чуть реже. Стас, держа Лею на руках, выпрямился и сжал губы. Женщина осматривала стены.       — Почему мы не идём? — вдруг спросил Стас, прорезая молчание, не тишину. Будто мы всё это время разговаривали, не словами, а чем-то вербальным. Кай повернулся, скрестил руки, и в его взгляде я прочёл, что он знает больше, чем нужно.       — Нам нужно кое-что решить, — задумчиво начинает, — точнее, Андрею. — его голос слишком ровный.       Разговор будет тяжёлый. Кажется это понимал лишь я один и незнакомая команда, которая уже всё знала.       Рей шагнул вперёд, но остановился, держа дистанцию.       — Что происходит? — спросил он тихо.       Я почувствовал, как горло сжалось. Они смотрели на меня: кто-то твёрдо, кто-то отводя взгляд, кто-то осуждающе. Лишь Рей и Стас ничего не понимали. Я бы никогда не хотел, чтобы понимали, но дальше уже некуда.       — Я… — сказав слово, чуть замялся, — недавно устал. Просто… устал. Кай выдохнул.       — Они тоже так говорят. Сначала. — с этими словами он повернулся к одной из дверей рядом с лифтом, но не подошёл.       Кира взглянула на меня резко, её лицо было холодным.       — Не стоит ждать, пока ты начнёшь говорить сам.       Но Кай положил руку на её плечо, как бы успокаивая и закрывая тему.       Я почувствовал, как давит горло. Всё внутри меня сопротивлялось признанию, но уже понимало: я не могу просто идти дальше.       — Я не знаю точно. Я просто… не заметил из-за усталости. — сказал я сухо.       Молчание растянулось между нами, как тяжёлая вуаль.       Я стоял рядом с лифтом, чувствуя, как мягкий ковёр поддаётся чуть сильнее под моим весом, будто измеряет меня. Рей повернулся ко мне. В его взгляде впервые не было уверенности, только сдержанное, почти болезненное напряжение. Он ничего не понимал, но уже чувствовал угрозу. И от этого становился ещё жёстче, собраннее.       Я не сразу смог встретить его взгляд. Словно в груди что-то сжалось. Хотелось спрятаться — не из-за страха, а из стыда: за то, что подвёл, что не сказал раньше, что позволил дойти до этой черты. Я смотрел куда угодно: на пол, на дрожащие тени от ламп, на руки, которым вдруг стало некуда деться.       Когда всё-таки поднял глаза, его взгляд был уже там — тяжёлый, прямой, такой, от которого хочется отвернуться, но не можешь. В нём было слишком много: недосказанных слов, сдержанной ярости, непрошеной жалости. И я понял, что молчать дальше бессмысленно.       — Объясни. — его голос звучал ровно, но в нём появилось напряжение, которое он обычно прячет.       Горло перехватило. Чувство полной потери почвы под ногами. Ирония ситуации была в том, что самым прочным и незыблемым в этой рушащейся вселенной всегда был Рей. Самое ужасное было в том, что я сам рушил всё это.       — Просто… со мной что-то не так. — выдавил я, и собственный голос прозвучал слишком чужим.       Рей сделал шаг ближе. Лицо его оставалось спокойным, но глаза — нет. Там было что-то вроде страха, который он не понимал. И от этого он только сильнее цеплялся за контроль. Вся его собранность, эта стальная выдержка, которой я всегда так восхищался, сейчас казалась бронёй, которая насела на меня. И я, глядя на него, чувствовал двойную тяжесть: груз своей вины и его растерянности.       — Андрей… — чуть тише, — Что ты скрываешь?       Прозвучавшее мое имя обожгло, как горячее прикосновение, будто стало обвинением. И винил в этом я только себя. Этот доверительный тон был хуже любого крика. Он требовал ответа, которого у меня не было, но в котором я сам отчаянно нуждался. Я не успел ответить. Кай вмешался, взгляд у него оставался всё тем же спокойным, как у человека, который не первый раз хоронит надежду.       — Вероятнее всего, он и сам не понимает. — проговорил Кай.       Ощущение, будто мир выдохнул сквозь мешок. Не оправдание, а приговор. И самое страшное, что Кай был прав. Я и вправду не понимал, что со мной происходит, лишь чувствовал, как я сам становлюсь себе чужим.       Женщина шагнула ближе, не глядя мне в глаза, и в её лице не было ни капли жалости, только холодное знание. Она не тратила эмоции на безнадёжное. И в этом был куда больший ужас, чем в истерике — безразличие.       — Мы видели таких, как ты. — произнесла она. — Сначала дрожь. Потом тошнота. Потом, когда становится трудно отличить даже себя, они все твердят, что просто устали. А затем начинают... улыбаться, — сказала это без эмоций, как диагноз, — Ты заражён. И если пойдёшь дальше, заразится и он, и девчонка, и все мы. Здесь таких не лечат. Здесь их оставляют. Убивают, пока не стало поздно.       Повисла тишина. Слова будто не упали, а осели, прилипли к воздуху. Каждое падало внутрь меня, подтверждая самый страшный страх. Это был не просто приговор, это было лишение последних надежд.       Стас шагнул вперёд:       — Так вы знали? — спокойно спросил он, но его слова звучали не как вопрос, а как факт. Всё они знали, но скрывали. Он пытается оставаться спокойным, добавляя, — Почему вы не сказали раньше? — голос сорвался, стал грубее.       Их молчание ранило почти так же сильно, как слова женщины. Кай перевёл на него взгляд, спокойный, почти усталый.       Но ответил не он.       — А что бы вы сделали? Так нас хотя бы сущности не трогали. — тихо отозвался Фил, будто не хотел усугублять ситуацию. И вот тут Рей словно вспыхнул изнутри. Он шагнул резко, почти рывком, словно хотел ударить.       — Замолчите, — прошипел он, — все.       Я смотрел на Рея, и сердце разрывалось от вины. В его глазах читалась не просто злость, а яростное, непримиримое отрицание. Он смотрел на них так, будто мог одним лишь взглядом заставить их слова исчезнуть, а болезнь внутри меня — отступить. Фил был прав. Их решение — молча предать меня — было единственно верным. И от этой правды становилось ещё хуже. Я был той самой ценой, которую заплатили за их относительное спокойствие.       А Рей... он отказывался принимать эти правила. Отрицал то, что я стал разменной монетой в этих жестоких играх на выживание, но не моей, а его… проблемой, слабостью. Только он уже проиграл. Он проигрывал эту войну, и мы оба это знали. И самое ужасное, что я видел — он понимал это. Понимал, но не сдавался, как всегда.       Рей едва не шагнул к нему, плечи вздрогнули, но Кай поднял руку — не угрозой, а границей.       — Ты не понимаешь, — сказал Рей, и голос у него сорвался впервые, — мы не оставим его. — он никогда не терял самообладания. А сейчас в его голосе слышалась беспомощность, и я был ее причиной.       Женщина скривилась, губы дёрнулись в короткой усмешке, почти жалости.       — Оставите, — поставила точку, будто решение уже было принято до всего этого разговора, — иначе вы пойдёте с ним. Здесь это не вопрос силы. Здесь вопрос — сколько ещё шагов до того, как он начнёт меняться.       Рей резко выдохнул, шагнул к ней вплотную, глаза, как сталь, пронзительные.       — Замолчи.       Кай не вмешивался, он просто сказал спокойно, глядя в одну точку:       — Здесь другого пути нет. Если он останется с нами — мы не выйдем.       В нем не было злобы, лишь холодный, безжалостный факт. И этот факт уничтожал последнюю надежду.       Рей вспыхнул мгновенно.       — Прекрати говорить о нём как о… — он не смог договорить, не в силах даже произнести вслух то, во что я превратился. Пальцы сжались в кулак так, что костяшки побелели. Он был готов идти против всех сразу.       И в этот миг что-то во мне щелкнуло. Ярость Рея, его готовность сгореть за меня, была самым болезненным приговором. Я не мог позволить ему этого. Не мог стать тем, кто его уничтожит.       Моя рука сама поднялась и легла ему на плечо. Осторожно, будто я прикасался к чему-то горячему. Это был жест прощания, хотя я еще не произнес ни слова. Просто уже знал, что другого выхода нет.       — Нам нужно поговорить. Одним, — сказал я. В этих словах не было просьбы. Это было решение. Тяжелое, как свинец, и острое, как лезвие.       Прощанием закончится наш разговор.       Кажется, все это тоже уже понимали, поэтому не препятствовали.       Он хотел что-то сказать, но не смог. И впервые я почувствовал, что в этом молчании он сказал больше, чем за всё наше время здесь.       Я перестал бороться с мыслями, что крутились в голове. Ответ уже был. Просто нужно было найти силы его выговорить.       Мы отошли в сторону, где свет от лифта терялся. Рей стоял напротив, его дыхание было неровным. В полумраке его лицо казалось чужим, искаженным внутренней борьбой. Он сжал руки в кулаки, но не поднял. Просто стоял и смотрел. Долго. Так, будто пытался убедить себя, что я всё ещё тот же.       — Они не виноваты. — самое очевидное сказал я, зная, что бушует у Рея внутри, и ощущая, как эти слова отзываются болью где-то глубоко внутри.       — Они знали, — твёрдо прервал он, сдерживаясь от порыва, — и молчали.       Я хотел улыбнуться, но губы не слушались, будто всё тело сковало.       Рей резко повернулся, и воздух вокруг словно сгустился. Мне стало трудно дышать, будто он забрал с собой весь кислород.       — Они знали, — сказал он тихо, почти сдержанно, — все знали, кроме нас. И в этот момент я почувствовал себя последним дураком. — он говорил без крика, но в этом спокойствии было больше ярости, чем в ударе.       Я хотел что-то ответить, но в груди разлился холод. Мир вокруг плыл: стены будто стекали вниз, тянулись к полу. Я подумал — вот оно, начинается. То, о чем говорила Кира. И от этого стало еще страшнее. Я моргнул, пытаясь вернуть реальность в фокус, но все продолжало качаться, как на волнах. Мир уплывал из-под ног, и я не мог ничего сделать.       Я видел, как он хотел рассказать обо всём, как много решений и способов можно было бы использовать, но он ответит:       — Я бы не бросил тебя. — сказал тихо.       Эти слова обожгли. Обожгли сильнее любого обвинения, к которым я готовился. Потому что я знал — он действительно не бросит. Он будет бороться до конца, даже если этот конец погубит их всех. И ради чего? Ради того, чтобы лишь отсрочить неизбежное? Ради того, чтобы увидеть, как я превращусь в это? Я не мог позволить ему заплатить такую цену. Не за меня.       — Никто не просит. — ответил я. Слова давались через силу. Я чувствовал себя предателем. Потому что по сути, я сейчас бросал его. Первым.       Он шагнул ближе. В полумраке я видел только его глаза — твердые, полные решимости. И в них я прочитал вопрос, который боялся услышать.       — Думаешь, я не справился бы? — всё так же спрашивал он. В его голосе слышалась обида, боль, что я в нем сомневаюсь.       Я хотел рассмеяться, но в горле стоял вязкий ком. Сердце бешено колотилось, только сейчас это заметил. Какая-то часть меня яростно протестовала, кричала, что он прав, что он всегда справлялся, и мы справимся с этим. Это был самый нелепый вопрос. Конечно, он справился бы. Со всем всегда справлялся. И где-то в глубине, в том месте, которое сжималось от непонятной боли при виде его напряжения, я смутно чувствовал: позволить ему идти до конца — знать, что его сила погубит его из-за меня.       — Думаю, что не должен. — спокойно ответил я. Голос звучал чужим, и я сам удивлялся его спокойствию, пока внутри все металось и бушевало. — Я не хочу быть твоей ошибкой, Рей.       Его плечи напряглись, и на миг мне показалось, что он сорвётся.       — Ошибкой? — переспросил он, и в его голосе впервые прозвучало что-то кроме гнева — боль. Настоящая, глубокая. И я понял, что ранил его сильнее, чем думал, — Так ты это называешь?       Я отвёл взгляд. Стыд снова накатил горячей волной. Почему именно это слово задело его больше всего? Всё плавилось. В висках звенело, пальцы дрожали. В этот раз я даже не сопротивляюсь. Хотелось лечь, просто лечь и больше не вставать. Я даже не понял, что пошатнулся, пока Рей не подхватил меня и не усадил к стене. Его прикосновение обожгло. Резко, до боли. Я чуть не отшатнулся.       — Эй, эй, спокойно. — сказал он, голос вдруг стал ниже, тише.       Этот тон... он всегда действовал на меня странно успокаивающе. Сейчас же от него стало только хуже — потому что я не заслуживал этой заботы.       Холодная стена упёрлась в спину, и я поймал ритм его дыхания — ровный, выверенный. Так он держал себя, когда хотел не потерять контроль. Я хотел что-то сказать, но только выдохнул.       — Всё нормально, — соврал я, — просто голова… кружится. — а сам сдерживал накатывающий смех. Не весёлый, а горький, истеричный. Мой или чужой. От нелепости тоже: он пытается меня успокоить, когда я уже приговорен.       Он молчал. Долго. Потом сел рядом, почти вплотную. Свет отсекал нас от остальных, будто вырезал из пространства отдельную комнату. Нас двоих. И ту правду, что висела между нами.       — Скажи честно, — произнёс он тихо, почти не глядя, — Это правда оно?       Я не ответил сразу. Мыслей не было. Была только усталость. Такая тяжелая, что даже врать было лень. Просто смотрел на его руку, лежащую на колене, — кожа в мелких царапинах. Он всегда был таким — немного потрёпанным, но твёрдым. А я...       — Похоже, да. — сказал я наконец. И стало легче.       Рей медленно кивнул. Глаза чуть дрогнули, едва заметно. Он выглядел так, будто пытался понять, сколько ещё можно отрицать очевидное.       — Несколько дней?       — Я не считал.       Он сжал кулаки, пальцы побелели.       — Ты знал.       — Подозревал. — дёрнул плечами, словно это не столь важно. На самом деле боялся признаться даже самому себе. Потому что знал — стоит назвать это вслух, и все изменится навсегда. А теперь уже поздно. Пора уходить       Тишина. Только лампа над головой гудела и мигала, отбрасывая тени на его лицо.       — Зачем? — наконец выдохнул он. — Зачем шёл дальше, если знал?       Потому что надеялся, что ошибаюсь. Потому что рядом были те, кто обязан выжить. Потому что трусость сильнее разума. Вопрос, на который у меня не было хорошего ответа. Только горькая правда.       — Сейчас в этом нет смысла. Ты бы всё равно не поверил. А если бы и поверил — всё равно пошёл бы дальше. Я не хотел тащить всех за собой, если уже всё… — я запнулся, не хотелось произносить последних слов. Слишком горько. — ...если уже поздно.       Если я уже не я. Если я уже стал тем, от кого все должны бежать. Включая тебя. Особенно тебя.       Слова звучали как прощание, но я не хотел, чтобы они звучали так. Просто иначе не получалось. Я посмотрел в сторону, туда, где в темноте поблёскивали шары и куски пластика.       — Потому что Лея жива. И Стас. И ты, — голос мой был тихим, — и пока вы шли, я… не мог остановиться. Остановиться — значило признать, что все это было зря. А я еще не был готов с этим смириться. С тем как долго сражался за жизнь Леи.       Он хотел что-то сказать, но замолчал. Сжал зубы. Потом резко поднялся, сделал шаг — и остановился.       Рей посмотрел на меня внимательно, долго. В этом взгляде не было жалости. Только холодное, тяжёлое понимание. Он наконец увидел не мой страх или недоверие, а ту неизбежность, что стояла за моей спиной. И принимал ее.       Слушал. Ни возражений, ни оправданий. Только дыхание — ровное, будто он специально держал ритм, чтобы не сорваться. Тишина между нами густела, становясь плотнее любых слов.       Но всё же вздохнул, перевёл взгляд на стену впереди, будто там есть что-то интересное, кроме однообразных ярких обоев, будто искал ответ в стенах уровня, потому что в моих глазах его уже не было. Потом тихо, почти шепотом:       — Ты стал другим.       Я усмехнулся.       — А кем я должен был стать? — спросил я. — Мы всё время выживаем. Когда-то это превращает в кого-то ещё.       В того, кто уже не помнит, каким был раньше. В того, кого приходится прятать даже от самого себя.       Рей смотрел прямо. В его лице тонкая грань. Ни страха, ни жалости, только усталое упрямство.       — Не смей сейчас сдаваться, — сказал он тихо, — не перед ними. Не передо мной.       Я выдохнул. Воздух будто царапал лёгкие. Захотелось есть что-то… Я откинул эти мысли.       — Я не сдаюсь, Рей, — выдохнул я, чувствуя, как сердце разрывается на части, — это просто точка. Не потому что я слаб, а потому что дальше я лишь помеха.       Много слов, которые хотелось сказать. И то что слаб. И что дорожу ими больше, чем собой. И что, если мой уход — цена вашей жизни, заплачу, не задумываясь. Потому что эти люди мне стали чем-то больше чем простые попутчики.       Рей чуть сдвинулся ближе. Его близость была одновременно и пыткой, и спасением. Так хотелось опереться на его плечо, закрыть глаза и сделать вид, что ничего этого нет.       — Ты не решаешь за нас.       — Я решаю за себя, — ответил я, и слова вдруг прозвучали спокойно. Проскочила решимость, — а ты доведи их. Лею, Стаса. Себя. Это единственное, что имеет смысл.       Он долго молчал.       Я чувствовал, как его неверие, гнев и боль образуют между нами невидимую, но непреодолимую стену. Я уже собрался с силами, чтобы сказать что-то еще, найти нужные слова, но...       Он резко поднял взгляд, уставившись куда-то в потолок, где мигающие лампы мерцали. Воздух внезапно стал густым и спертым, будто само пространство сжималось вокруг нас, выжидая. Давление нарастало, сдавливая виски. Я чувствовал, что сейчас должно случится непоправимое.       — Они ждут. — сказал я. Голос хрипел.       — Пусть подождут, — сказал он, глядя куда-то вверх, — я остаюсь.       Его слова обрушились на меня с сокрушительной тяжестью.       — Нет, — я замотал головой, и мир поплыл. Отчаяние подкатило к горлу горьким комом, — ты не можешь. Если останешься — всё кончено.       Он похоронит Лею, Стаса и себя ради… я даже не знаю чего. Я не стою этой цены! Я просто не стою!       — Тогда кончено. — произнес он с ледяным, обескураживающим спокойствием. В его голосе не было бахвальства, лишь простая, неоспоримая констатация факта. Раз он решил, то все остальное не имело значения.       Я смотрел на него и чувствовал, как мной овладевает новый, незнакомый ужас — не перед смертью, а перед его абсолютной, слепой преданностью. Она была страшнее любого монстра, потому что была благородной и самоубийственной одновременно.       — Рей, это не геройство, — голос мой сорвался на шепот, полный мольбы. Последняя попытка, — это глупость.       Он усмехнулся. Легко, едва слышно. Безрассудная решимость дойти до конца.       — Я знаю. Но ты не пойдёшь один.       И в этот миг до меня наконец дошло. Мы оба в западне.       Моя внутри. Она разъедает сознание, подменяет воспоминания, заставляет сомневаться в том, что было наяву, а что уже порождение болезни. Я становлюсь чужим самому себе, и это страшнее любой внешней угрозы.       Его ловушка снаружи. Это стальные тиски долга и чести, в которые он сам добровольно заключил себя. Он не может отступить, не может бросить, даже когда это единственный разумный выход. Его сила, всегда бывшая его опорой, теперь стала его тюрьмой.       И самое ужасное, что наши ловушки сомкнулись. Моя болезнь и его верность сплелись в смертельную петлю, из которой нет выхода. Он готов погибнуть, чтобы не предать меня, а я готов исчезнуть, чтобы спасти его. И в этой чудовищной логике мы оба проигрываем.       — Ты не понимаешь, — сказал я, — это не про силу. Не про смелость. Про то, что мой собственный разум стал для меня врагом. Просто иногда нужно уйти, — продолжил я, и голос дрогнул. Дрогнул не от страха, а от стыда. Стыда за свою слабость, за то, что не дотянул, не смог, — пока я ещё способен принять это решение сам. Пока во мне ещё осталось что-то человеческое. Пока я ещё жив. Пока я, это я. — последние слова мне дались особенно тяжело.       Одно дело понимать свой конец, а с другой принимать то, что происходит. Смириться с тем, что твоя личность, твое «я» медленно стирается, как рисунок на песке. Уплывает в небытие моя история, которую никто не вспомнит. Кроме… В груди сдавило.       — Я не умею. — вдруг ответил он.       Я опустил голову. Мир поплыл, краски растеклись, будто кто-то провел мокрой кистью по акварельному рисунку моей жизни. Не осталось ни четких линий, ни ярких цветов — только грязновато-серая муть, в которой тонули последние надежды.       — Ты дурак. — выдохнул я, горько рассмеявшись. В этих словах не было оскорбления. Это была констатация факта, полная горького восхищения и бесконечной жалости к нему. Ко мне. К нам обоим, таким глупым и таким упрямым.       Он выдохнул. Коротко, почти неслышно.       — Возможно. Но теперь ты не один.       И тогда я понял, что это всё. Точка. Он не уйдёт. Не потому, что не боится, не потому, что бесстрашен, а потому, что для него остаться со мной в аду менее страшно, чем уйти и оставить меня одного. И это осознание было одновременно самым прекрасным и самым ужасным, что я когда-либо испытывал.       Я услышал его тёплое, живое, упрямое дыхание. Оно было громче сердцебиения, реальнее дрожи в собственных руках. Оно заполнило собой всю тишину, весь ужас, всю неизбежность.       И впервые за всё время мне стало не страшно. Страх растворился, уступив место чему-то тяжелому и бездонному пониманию, что наш путь окончен. Только тяжело. Невыносимо тяжело.       Так, как бывает перед концом, когда больше нет смысла сопротивляться, но инстинкт все ещё шепчет: «Дыши, дыши, ещё один вдох». И ты делаешь этот вдох, уже зная, что он один из последних.