Счастливый брак

Первый месяц восстановления оказался едва ли переносимым для Изуми, потому что врач не стал соглашаться на какие-либо уговоры Тай-Лунга, выведя суть плохого самочувствия на чистую воду уже через неделю пребывания в больнице. Мощнейший стресс, накапливавшийся в мучительных событиях, дал себе волю. Осознание какой-то незакреплённой потери в раздробленном разуме, словно являющейся частью тебя даже на совсем раннем сроке, перешло в апогей отторжения и восприятия. Вспышки истерик подавляли успокоительными, но даже это слабо помогало почувствовать себя лучше в сокрушительном эмоциональный взрыве. Ему было “никак”, не было ни оттенков, ни вкусов в мире, огражденном иллюзорным спокойствием психотропных веществ. Тай-Лунг добивался самого качественного лечения, но видя как Изуми теряет силы, отказываясь от пищи, общения и хотя бы малой физической активности, переставал доверять всему персоналу, норовя перевести юношу в другое место, быть может и вовсе за границу, останавливал лишь ожидаемый стресс от смены привычного места. Дошло до того, что Изуми перестал реагировать на присутствие мужчины, постоянно находясь в постели, он потухшим взглядом смотрел в окно. Тай-Лунг очень хотел забрать его домой, однако Шен… Обещал ведь, что и речи о нём не будет. Мужчина стал практически жить в палате, уделяя сыну время только до работы, на которой-то и был донельзя мало. И, конечно, малец чувствовал, как отдалился отец, стараясь хныкать и мотать ему нервы, дабы получить внимание. Тай-Лунг хватался за голову, разрываясь между ними двумя. Это происходило вследствие того, что рамки, сковывающие его самого на отрезанном когда-то давно тернистом пути к очищению души, треснули, их остатки унёс ветер первостепенной ответственности перед мужем. Первые попытки разговора не увенчались успехом, Изуми злился, нервничал и долго не мог восстановить дыхание. В дальнейшем ходе лечения с более сильными препаратами ответные реакции на беседы были заброшены. Тай-Лунг, сам того не замечая, мог часами сидеть возле него совсем неподвижно, наблюдая за мерно приподнимающимися веками. Держать за руку, гладя пальцами мягкую ладонь, прижимать её к щеке и невесомо к губам, грея дыханием. Изуми не дёргался, не менялся в лице, ему будто действительно было всё равно на его присутствие. Мужчина сам старался его кормить, аккуратно проталкивая ложку через плотно сжатые губы, получалось не всегда, однако лучше, чем ничего. За месяц питания супами и кашами юноша сбросил пять килограмм. Потеря веса отразилась на нём тревожно заметной картиной, сочетающей в себе впалые щёки, выпирающие куда больше ключицы, тонкие, как подростковые руки с острыми плечами. Тай-Лунг был уверен, что смог бы обхватить его бедро одной рукой. Впрочем, делать этого, как и того, что могло напугать Изуми, он бы не стал, пускай безумно хотелось развернуть его взгляд на себя. При неразвившейся беременности ребёнок в утробе умирает, шансов на его спасение нет. Изуми резко открыл глаза, когда показалось, что кто-то со всей силы дёрнул его за ногу. По телу пробежался холодный пот. На самом же деле перед глазами всё так же находилось прямоугольное окно без штор, а вид за ним он уже запомнил наизусть. Можно было спать на спине или боку, но ночное небо в рассыпных звёздах лелеяло взор, чего не скажешь о монотонно белых стенах. Тянущая боль в районе крестца и внизу живота, накатывающая волнами и сопровождающаяся кровянистыми выделениями, ушла, а вот ощущения того, что всё вернется — остались и занимали главное место в голове, когда он хотел принять другое положение. Изуми не помнил, что испытывал на момент той самой чистки замершей беременности, ведь лежал там в окружении чужих людей в противно-ярком свете под общим наркозом, блокирующем боль и нейтрализующим чувствительность организма на время операции. С ним никто не говорил, ничего не спрашивал, потому что действовать, как потом объяснили, нужно было в скорости случая, иначе вариантов развития событий имелось множество: от воспалительного процесса до заражения крови. В последнее время юноша только и видел бегающих медсестёр, контролирующих температуру его тела, хотя если бы не те отчаянные приступы, которым он поддался в начале, через пару-тройку дней после операции врач оформил бы выписку. Изуми прижал к себе ноги, слегка наклонив голову, дабы убедиться в том, что Тай-Лунг по-прежнему сидит недалеко от койки. Мужчина заснул, сидя со скрещенными на груди руками. Юноша видел его в этой позе бесчисленное количество раз с самого начала брака, но только сейчас начал задаваться вопросом её значения, поэтому кратко спросил медсестру об этом, пока не пришел муж. Женщина очень удивилась, обрадовавшись хоть какому-то вопросу и постаралась быстро ответить: — Это положение показывает оборонное или негативное состояние человека, плюс некое превосходство. Так называемая преграда между собой и своим собеседником. Можно воспринимать как недоверие, несогласие… После очередного провала в сон, Изуми приподнялся за стаканом воды, что ждал его на тумбочке с яркими цветами в хрустальной вазе. Они менялись каждый день, не было одинаковых букетов, но юноша почти сразу же потерял к ним интерес. Неужели мужчина думает, что это поможет хотя бы настроение поднять? Всё хорошее сдохло с первыми шагами насилия настолько, что нельзя теперь распознать, оценить, как-то управиться с ломающими голову заголовками о том, что в этой отвратительной заварушке нет и не будет насыщенного любовью жизненного пути без страха, жестокости и боли. Допив, юноша поставил стакан на место. Тай-Лунга не было в палате. Возможно вышел покурить. Может ушёл. После того, как в истерике Изуми швырнул ему в спину пустой кувшин, не в состоянии справиться с глыбой боли, что делала с ним всё, что хотела, желая навредить уже не только себе, но и окружающим, мужчина говорил редко, больше помогая руками, отбирал у медсестёр работу. Юноша застрял в этом всём, не пытаясь даже барахтаться, чтобы выбраться на поверхность. Он смотрел на Тай-Лунга совсем мало, незаметно щурясь, замечал ужасно уставшие голубые глаза, над такими же потемневшими веками, как у себя самого. Когда мужчина был рядом и пытался помочь, Изуми казалось, что внутри сердца растёт какая-то дыра, что упорно говорит ему: “ничего не произошло”. Но стоило подумать о чём-то другом и это наваждение сменяли обида и ненависть, от которой стыла кровь. В последние же дни, когда назойливая боль совсем отступила, пришли сомнения в произошедшем. Непосредственная промывка мозгов в мучительно медленном темпе. Страдание от глубокого душевного смятения иногда просило тепла. Словно истощен был не сам Изуми, а лишь его бедное сердце. Всё же, когда Тай-Лунга долго не было поблизости, ненависть с ненормальной плотностью прорастала в голове. Вот-вот и ему надоест, зачем всё это нужно? Он уйдёт и забудет, как зовут это сплошное разочарование, сделавшее из жизни мужчины одну мороку. Ведь метка, ребёнок… Изуми зажмурился, свернувшись в клубок. Когда речь шла о детях — это совсем не трогало, но теперь, когда это коснулось его молодых плеч, создавалось невыразимое чувство. Будто что-то отняли, отобрали, безжалостно вырвали, а ты узнал об этом в самый последний момент и ничего не смог сделать. Проклятые таблетки. Он помнил с каким презрением давился одной из них и через несколько минут после срочного отъезда мужа в долбанный Китай благополучно избавился от неё же с помощью тошноты, а потом, думая, что обойдётся, не принял новую. Шов на запястье немного стянулся по ощущениям. Выглядел ровным и аккуратным, слегка розоватым, видимо косметический. Так глупо, но хотя бы шрам доказывал, что Изуми на что-то да решился, не как храбрый рыцарь, ценящий жизнь даже в самые тяжёлые моменты, а как человек, сумевший сказать нет террору ценой своей жизни. Возвращаясь мысленно к тем минутам, он понимал, что наверное уже не способен повторить нечто подобное, слишком тихо. Слишком часто виден Тай-Лунг, чтобы отважиться на такое. Электронный замок двери пиликнул в темноте. Изуми перестал шевелиться, ведь это могла быть и медсестра. Гораздо больше его пугали ночные визиты мед работников, чем мужа. Он просто привык слышать тихое дыхание мужчины, просыпаясь в палате со слабым флёром феромона. Парень подметил шелест пакета, когда он прошёл вглубь помещения. Темная фигура обрисовалась в тени. Да. Таким рослым может быть только Тай-Лунг или же его отец, а Такано здесь нечего делать, потому что Нэо скорее всего выносит ему мозг. Шуршание прекратилось, и мужчина, судя по звуку шагов, медленно подходил вплотную. Коленки упёрлись в грудь, живот неприятно лип вовнутрь. Он шёл так затяжно, что неволей вызывал у Изуми крышесносные прыжки волнения. Что у него в руках? Это точно Тай-Лунг? Юноша перестал дышать, пытаясь рассмотреть в темноте человека, потому что прежнюю уверенность сдуло напрочь. В разуме забился переполох и хотелось кричать как резанному лишь от одной мысли, что это Даянэ, улыбаясь до неприятности белоснежным оскалом, держит в руках новый галстук, который был куплен специально для того, чтобы задушить мерзкого омегу. Мужчина остановился прямо перед ним. Нависающая фигура незнакомца вырисовывалась всё сильнее даже под сомкнутыми веками. Нет... Я не могу… — Ты спишь? Сердце чуть не лопнуло, ожидая чего угодно. Изуми распахнул глаза, всерьёз страшась обмана. Его скудный диапазон фантазии в самом деле был таким изуродованным. Приподнимаясь на локти, юноша в оцепенении цеплялся испуганным взглядом за своего спасителя или мучителя. Под носом почувствовалась влага. Это кровь? Если ему это опять всего лишь кажется, разрешите захлебнуться в этой крови, да так, чтобы с концами. Он до беспамятства желал увидеть в еле различимом свете луны Тай-Лунга, которого покрывала плотная тень, ведь он закрыл собой окно, а за стеклом и небо со звёздами. Что-то опять зашелестело в чужих руках. — Прости, я напугал тебя, — мужчина потянулся к ночнику и подобрал самый слабый режим на сенсорной панели. В руке он держал симпатичную пачку сухого печенья со вкусом зелёного чая. Не дразнящий свет позволил им увидеть отражения себя в глазах друг друга. — Почему ты плачешь? — Тай-Лунг не удержался, позволив себе вытереть его слёзы. — Болит что-то или кошмар приснился? — Изуми до такой степени просил вселенную хотя бы о мимолетном выражении лица, которое в эту секунду видел по-настоящему, что вместо блаженства ощутил лишь отталкивающее перенасыщение. — Всё нормально, — какая удобная ложь. Он интуитивно убрал от своей щеки его руку, нервно приложив ладонь к шее. Неизвестно что будет правильным, какую стратегию выбрать, как себя вести и что говорить. Изуми устал выбирать между сердцем и каким-то размышлением — всё это слепая ложь. Ему больно, так больно, что он с трудом сдерживает разочарование, которое испытывает, смотря в ледники голубых глаз Тай-Лунга. Хотя, ему ли принадлежат эти глыбы? — Ты совсем плохо питаешься в последние дни, я переживаю, — не зря судьба решила сыграть в столь злостную шутку, знала ведь, как сковырнуть в сознании болячки из детства. Папа точно так же ничего не хотел есть. — Это печенье тебе всегда нравилось, съешь немного, — Изуми схватил пачку и швырнул её в стену, а он как Даянэ остался с пустыми руками. — Хорошо, значит будут супы, — мужчина не стал подбирать с пола выброшенное. — И не нужно таскаться сюда с бесполезными цветами, — горечь не пойми откуда взявшейся токсичности вынудила отвернуться. — Изуми, — Тай-Лунг был как полный дурак рад услышать его тихий голос, — я больше не буду делать то, что тебе не по душе, — он робко дотронулся до его руки, но юноша дёрнулся как ошпаренный, словно ничего не услышав. — Я меченый, — это звучало настолько обречённо, что могло быть наравне с неизлечимой болезнью. Мужчина поджал губы, сдвинув брови к переносице. Режущая обида никуда не делась, но ему было плевать на метку, он просто взял и закрыл на неё глаза, разрушив прежние устои и принципы в своей голове и выкинув их так легко и холодно, потому что укус, поставленный без обоюдного согласия, не сможет сделать Изуми каким-то бракованным в его глазах. — Мы справимся с этим. Только останься рядом. — Перестань делать вид, будто мы снова можем быть вместе, — он сел, сжав пальцами одеяло. — Я не просил спасать меня, — внутри всё вставало остриём вверх, засаживая концы рвущейся злости и боли в незажившие ранки. Саморазрушение беспечно, но быстро отделило его от душащей… веры во что-то несбыточное, далёкое и не подходящее такому как он. Зачем обманываться? Пусть в голове живет что угодно, в реальности же больше нет места риску обречённому на бесчисленный провал. — Хватит мучить меня, не теряй понапрасну время и уходи, — сердце не билось, но не слушая, его Изуми прикусил губу. — Ты упускаешь прекрасную возможность начать жизнь с чистого листа с другим омегой и Шен. Как ты и хотел, твой новый муж не будет проблемным, сразу примет твоего сына и согласится родить тебе, тогда у тебя наконец-то появится образцовая семья, о которой ты так мечтал, — сдерживая слёзы, юноша сделал глубокий вдох и посмотрел вверх, невыносимо видеть эту беспомощную растерянность в его глазах. — Не образцовую… — Тай-Лунг стоял как вкопанный. Сравнить это гонение нельзя с волнением или тревогой. “Оболочка”, которой по мнению Изуми у него нет, расползалась изнутри. — Я всегда хотел, чтобы у меня была настоящая семья, — он каменной хваткой вцепился в руку, покрывающуюся мелкой дрожью. — Потому что она казалась мне самой надёжной опорой в жизни. Многие просто рождаются с этим, с первых дней получают заботу с молоком любящей их матери, тогда как мне не пришлось хотя бы раз за тринадцать лет побывать в объятиях папы до того как его не стало, — моментами об этом было невыносимо говорить, словно ты сам с себя наживую сдираешь кожу. — Что бы со мной не происходило, эта мечта всегда оставалась со мной, но без тебя я не вижу себя счастливым. Без тебя я вообще ничего не хочу, всё теряет смысл, — Изуми искусал все губы, заливаясь проклятыми слезами, теперь их невозможно было остановить, слыша дрожащий голос. В груди страшно щемило. Подняв опущенную голову, он не увидел на лице Тай-Лунга слёз. Почему у него не получалось так же? — Меня взял другой альфа, — нервно дыша, произнёс юноша, сгибаясь в спине и обнимая себя за талию. Он хотел знать, насколько хватит мужчину. Отвращение подступило к горлу. Пускай это уже закончится. Хватит стараться. Просто уйди. — Представь, как его член вошел в меня наполовину, — Тай-Лунг хотел бы сделать вид, что это всё ему только слышится. Что эта грязь не добралась до Изуми, и что он успел прийти до… — Я был абсолютно голым, его руки трогали… — Ты не хотел этого! — умоляюще прокричал мужчина, взяв плачущего юношу за подбородок, дабы он наконец смотрел в его беспокойные глаза. — Прекрати… Ты же убиваешь меня… — Уу… Из меня достали… — верно, Изуми и так продержался достаточно долго с последнего срыва. — Ребёнка, о котором я даже не знал… — он залился рыданием, безвольно доверяя порыву. Это ничего не значит. — Страшно… — Ну всё-всё, — Тай-Лунг сел подле него, вбирая узкие ладони в свои. — Мне не стоило повышать голос, — под губами руки согревались быстро. За месяц он привык держать дистанцию, поэтому находиться вот так близко, когда муж не спал, было чем-то невообразимо доверительным. Мужчина обнял всхлипывающего юношу, чувствуя влажный от слёз нос в районе кадыка. Верно, нужно было выпустить негатив. — Когда я вижу тебя таким, мне больно, — Изуми каплю притих, душераздирающая пульсация после надрывистого вдоха не давила на него с прежней силой. Запах, который он знал до мелочей, был в личном пользовании его расшатанных нервов. Тай-Лунг старался даже к его спине прикасаться нежнее, потому что очень сомневался в том, что лимит срыва иссяк. Он и через ночную рубашку ощущал чёткие очертания позвонков. — Изу, — окликнул его мужчина, не решаясь отрывать от себя, ведь парень сидел так тихо словно мышка. Уснул? — Я рядом, ничего не… — Мне… — Изуми устало млел, отогреваясь после мертвящего гнёта бед. Только в этих руках ему был ведом покой. Может здесь нет любви, и всё это лишь наваждение, ради которого он словно безвольная кукла готов распрощаться со своей гордостью и пасть на самое дно, предав себя, свои обиды и минуты одинокой борьбы, в которых так желал быть спасён Тай-Лунгом, а может, это и называют прощением. — Мне не хватало тебя… — мужчину пробило током, пока смысл жизни в его руках набирал немыслимые доказательства. — Иногда я так скучаю по тебе, что едва могу это вынести, — Изуми не стал бы врать, но сравнить эти слова с теми, что появятся на душе завтра было бессмысленно. Ему нравилось, что мужчина внимательно всматривается в него с отрывистым от мира замешательством. — Я не умею молчать, когда сердце во мне говорит. — Как же мне быть, а, Изу? — Тай-Лунг улыбнулся, прижав его лоб к своему. — Если бы я знал, что у меня появишься ты, я бы ни разу никогда ни к кому не прикоснулся. Я только твой, — юноша почувствовал как снова заслезились глаза. Щеки закололо в румянце, уши начали ужасно гореть, но он проваливался в то, что хоть немного заслужил и хотел получить. Муж ласково поцеловал раненое запястье к губам, оставив на шраме поцелуй. — Я был рождён для того, чтобы любить тебя. Когда находишься в тупиковой ситуации, осознаёшь, чего действительно хочешь, в чём нуждаешься и без чего не можешь совсем ни спать, ни есть, даже дышать нормально. Быть может, любовь — это не когда люди смотрят в одном направлении, а когда они видят друг друга, закрывая глаза? Изуми раскраснелся от чувственного поцелуя, как вдруг Тай-Лунг провел языком вдоль тоненькой едва заметной неровности кожи. Когда мужчина поднял на него глаза и убрал непослушную прядь за ухо, юноша промотал его слова в голове повторно. Откровенные взгляды соприкасались, сейчас не боясь и не тая этих чувств сильных, исцеляли взаимно нанесённые увечья. Это не служило поводом прощать Тай-Лунга, доверяя ему с закрытыми глазами. Изуми не собирался спешить, но сейчас не смел отказывать ослепительному желанию жить, а не ждать перемен. Видимо, сдаваться без финального боя — это не про них, не про Сато. Метка никак не проявлялась. Он не думал о Асахи, а если и вспоминал, то в самом что ни на есть отвратительном ключе. Возможно, на её проявление повлиял шок. Однако истинность была либо наислабейшей, либо неточной, поскольку не начала запрягать в свои кандалы омегу. Тай-Лунг не излучал безразличия, видя следы чужих резцов. Это серьёзная проблема, особенно непросто забыть о боли укуса, ведь участок на затылке совсем мягкий и схож с беззащитностью родничка новорождённого. Лоскуток кожи для метки — крохотное местечко, но даже Тай-Лунг хранил это место на своём истинном как зеницу ока, а та шваль… Изуми убрал ладонь мужчины, гладящую затылок, ложась на кровать в своей привычной позе. Сбоку. Он уже прикрыл глаза, как непрошенная наглость не заставила себя ждать. Плотно накрыв юношу одеялом, Тай-Лунг почти незаметно прижался к нему со спины, обняв через плечо. Стало немного тесно, однако удобно и очень тепло. Дыхание становилось одинаковым. — Изуми, — произнёс мужчина, коснувшись губами мочки уха. Узелок недоверия тут же натянулся. Его не тошнило, нет. Это будто опасность и игра, дразнящая психику, благо воображение рядом с Тай-Лунгом теряло свои прежние способности, предвещая полноценный сон. — Что? — Ты – моя семья. Изуми прижал к себе ноги в каком-то тихом ужасе, не понимая. Тай-Лунг обнимал его, прижимаясь только грудью, и было слышно как бьётся его сердце по лопатке, прямо как два года назад, когда они смогли сказать друг другу больше двух слов. Мужчина скрепил в замке свою руку в руке юноши, заметив как отрасли его тёмно-шоколадные пряди.