Счастливый брак

1 августа 1999 года

ДЕМОГРАФИЧЕСКИЙ КРИЗИС: ЧИСЛО ОМЕГ В ЯПОНИИ СОКРАТИЛОСЬ В ПОЛТОРА РАЗА ПО СРАВНЕНИЮ С 1980 ГОДОМ.

Эксперты заявляют о системной «акушерской агрессии». В условиях затяжного экономического спада государство не способно обеспечить поддержку семьям в первые месяцы после родов. Растет число летальных исходов из-за низкой квалификации врачей, обучавшихся по стандартам общего акушерства. Пугающая статистика абортов по признаку пола свидетельствует об этическом тупике общества...

Шанг резко перелистнул газетный лист и нечаянно порезал подушечку мизинца о край бумаги. За окном монотонно стрекотали цикады. — Верхушке это на руку, — произнес он, обращаясь скорее к пустоте, чем к присутствующим. — Им проще превратить людей в одинаковые единицы, чем признать ценность различий. Если альфы и омеги вымрут, все станут “равны” для общества. — Господин, прошу вас, не читайте дальше, — тихо проговорила Мари. — Почему? — Эти новости могут вас расстроить. Вы и так мало спите. Шанг лишь упрямо поджал губы и перелистнул страницу, вчитываясь в мелкий шрифт. Газета пахла типографской краской и жарой.

ГРУППОВОЕ НАСИЛИЕ В СТАРШЕЙ ШКОЛЕ: ЧЕТВЕРО УЧЕНИКОВ ПРЕСЛЕДОВАЛИ ОДНОКЛАССНИКА-ОМЕГУ.

По предварительным данным двое из них – беты. Подробности вскрылись, когда омега забеременел. Родители и классное руководство школы негодуют…

— Это потому что я омега? — хмыкнул Шанг, глядя в окно на безупречный сад. — У меня на родине это обыденность. Даянэ, на ходу застёгивающий запонки, уже собирался попрощаться перед уходом, но отрешённый, почти пустой взгляд омеги его остановил. Ему хватило одного крикливого заголовка, чтобы насторожиться. Он резким движением вырвал газету, в его руках бумага тут же превратилась в измятый ком. — Что ты делаешь? — Зашипел Шанг, повернувшись. — Не забивай себе голову всяким дерьмом, — отрезал Даянэ, но почти сразу заставил себя смягчиться. — Сегодня я постараюсь вернуться пораньше. Обещаю. Он быстро коснулся губами щеки омеги и перевел взгляд на Мари. Та уловила негласный сигнал и сложила руки на коленях. Тай-Лунг на диване заворочался во сне. Он заметно подрос: детская припухлость щек слегка спала, темные волосы растрепались по подушке. — Мари, сегодня всё как обычно. Не скучайте. — Да, господин Сато, — она встала и поклонилась так низко, что едва не задела краем плеча чашку с чаем. — Вы не позавтракаете? Онигири с семгой… — В другой раз, — он опустил глаза, избегая тяжелого взгляда голубых глаз и затяжного прощания, и, напоследок коснувшись рукой спинки дивана, где спал сын, направился к выходу. С улицы донёсся приглушённый шум проезжающих автомобилей и далёкий гул электрички — город жил своей привычной жизнью. Переезд в новый дом сыграл с Даянэ злую шутку. Именно тогда начались самые “особенные” дни в судьбе их семьи. Казалось бы, новый дом, стабильная официальная работа. Молодой альфа быстро добился успеха в иерархии юридической фирмы, несмотря на неопытность был рекомендован старшими юристами и переведен в крупный отдел. Бумаги, встречи, бесконечные отчеты – всё это стало его повседневностью. Но Шангу словно было плевать на то, что Даянэ разрывается между ним и необходимостью зарабатывать деньги. Эти эмоциональные перепады… То полное игнорирование, то безудержное переходящее в манию “останься вопреки всему”. Поведение Шанга начинало серьезно его напрягать. Даянэ опасался худшего. Даже пришлось проверить, не начал ли он снова употреблять. Это было крайне маловероятно, тем не менее мужчина успокоился, когда не нашел этому подтверждения. Занятость не означала, что Даянэ не хотелось проводить с семьёй больше времени. Хотелось. Но он не мог бросить работу или взять отпуск. Грубо? Цинично? Пожалуй. Даянэ всегда привлекала концепция «настоящей семьи». Для того, чтобы она работала, существовала примитивная истина – каждый должен выполнять свои обязанности. Он - зарабатывает, Шанг - воспитывает ребенка. Разве это неправильно? Не могут же они, словно двое безумцев, только трахаться, не думая о том, что будет завтра. Даянэ считал, что делает для него достаточно. Он не убегал от проблем, во многом шел на уступки – нанял помощницу, чтобы Шангу было легче, но вместо того, чтобы разделить с ней заботу о ребенке, тот молча отстранился. И даже это ещё можно было принять — лишь бы Шанг не чувствовал, будто они смотрят на жизнь по-разному. Мари осталась стоять в глубоком поклоне, пока звук мотора не стих вдали. Шанг внимательно следил за ней. Она была органична в этом доме, в отличие от него самого. Невысокая, чуть полноватая, с мягкой, почти постоянной улыбкой. Мари напоминала ему учительницу младших классов: такая же спокойная, внимательная, терпеливая. Он чувствовал, что она не создаст проблем. От неё не исходило угрозы, только ровное, умиротворяющее тепло. Наверное, именно такой простой, надёжной и должна быть мать. Наверное. Омега подошел к дивану. — Я перенесу его в спальню, — спохватилась помощница. — Нет, — он выставил ладонь, пресекая попытку вмешаться. — Я сделаю это сам, — настроившись на контакт, Шанг наклонился к спящему ребенку и осторожно взял его на руки. Тёплое, доверчиво расслабленное тело на мгновение прижалось к его груди. Но стоило ему чуть поудобнее переложить сына, как Тай-Лунг вздрогнул, открыл глаза и, не понимая спросонья, где находится, зарыдал. Громко, навзрыд, выгибаясь и отталкивая омегу крошечными ладонями, словно защищаясь от прикосновения родителя. — Сынок, это я… — растерянно забормотал Шанг, но ребенок не успокаивался. Его лицо покраснело, по щекам потекли слезы. Чувствуя, как собственное сердце начинает колотиться где-то в горле, омега быстро вернул сына на диван. Ребенок тут же свернулся калачиком, продолжая всхлипывать. — Ладно… — выдохнул Шанг, пятясь мелкими шагами назад. — Лучше… если это сделаешь ты. Забери его. Мари мягко, но уверенно подхватила мальчика. Тот, пахнущий молоком и сном, мгновенно прижался к ней, словно нашёл знакомую опору, и постепенно затих. — Не переживайте так, господин, — тихо сказала она, поглаживая Тай-Лунга по спине. — Дети часто капризничают, когда их будят. Это не из-а вас. Шанг дернулся. Её слова, сказанные с искренним участием, почему-то обожгли. Глаза защипало. Он едва не заплакал — от обиды, от бессилия, от того, что даже собственный сын не даётся ему в руки. Какая нелепость. Почему это так раздражает? — Не надо меня жалеть. Мари осторожно попыталась коснуться его плеча, но Шанг отбил ее руку – резко, агрессивно, так, что она отшатнулась. Не оборачиваясь, гонимый каким-то невыносимым чувством, он выскочил из гостиной, оставив домработницу с ребенком на руках. Паршивое настроение, паршивая погода. Утренний Киото казался чужим — слишком правильным, безликим, утонувшим в сером мареве. Конец августа принес в город удушливый зной. Из-за высокой влажности одежда липла к телу, и дышать было почти невозможно. — Господин, хотите, я возьму вам кофе? — осторожно спросил водитель, поглядывая в зеркало заднего вида. — Двойной эспрессо, — коротко бросил Тай-Лунг, не открывая глаз. Пульсирующая головная боль вгрызалась в затылок. — Без сахара. И быстрее. Вместо желанной темноты он снова видел багровые полосы на бледной коже Изуми. Прошел уже месяц, а память о случившемся по-прежнему разъедала его изнутри, резонируя с каждой вспышкой боли. Медсестра, приходившая к Изуми три раза в неделю, поначалу сохраняла привычную профессиональную отстраненность. Она говорила спокойно, выполняла свою работу быстро и без лишних вопросов. Но позже все же призналась. — Господин… он практически не идет на контакт. Вчера едва не выставил меня за дверь. Тай-Лунг тогда лишь молча отвел взгляд. Ответить было нечего. Он не знал, как подступиться к омеге. Любое слово казалось бессмысленным, любое оправдание — жалким. Поэтому мужчина раз за разом откладывал неизбежный разговор, прячась за работой и бесконечными встречами. Если в возможность смирения со стороны Изуми он еще мог поверить, то в собственную человечность — уже нет. Тай-Лунг отчаянно пытался найти хотя бы одну по-настоящему вескую причину удержать его рядом. Что-то, за что можно было бы вцепиться руками, зубами, остатками гордости. Любовь? Этого уже давно было недостаточно. Да и была ли между ними любовь такой, какой должна быть? Или всё с самого начала сводилось к страху одиночества, к болезненной потребности быть нужным хоть кому-то? Секс? Между ними давно не было взаимности. Холод в их отношениях тянулся так долго, что Тай-Лунг порой уже не различал, где заканчивается настоящая тоска и начинается что-то другое — искажённое, голодное, неправильное. Иногда ему хотелось не нежности. Хотелось грубости, которая устроила бы обоих. Чего-то честного в своей животной жестокости. Без этой бесконечной осторожности, без молчаливого отвращения, без страха лишний раз прикоснуться друг к другу. Но даже это было под запретом. И это определенно злило. Иногда сильнее. Иногда слабее. Но никак не отпускало. Оставалось лишь признать: зверь вырвался наружу и удержать его уже невозможно. И Тай-Лунг всё чаще ловил себя на грязных мыслях. О том, как сильно ему хочется сломать эту дистанцию между ними — не любовью, не заботой, а чем-то… другим. Чтобы Изуми остался. Пусть даже из страха. Пусть даже из жалости. Может, вина и становилась тяжелее, а чувство ответственности настойчиво требовало отпустить Изуми. Но как? Черт возьми, как это сделать, если даже на руинах их отношений мужчина ощущал невыносимую, болезненную тягу. Он просто по нему скучал. Машина мягко затормозила у терминала частных рейсов. За тонированным стеклом дрожал раскаленный воздух аэродрома, а над взлетно-посадочной полосой не было ни единого облака. Двигатели самолета постепенно стихали, оставляя после себя низкий гул и запах горячего металла. Тай-Лунг вышел из автомобиля, поправляя рукава синего пиджака. Жаркий ветер тут же скользнул по его лицу. Когда трап медленно опустился, первым показался Шен. Мальчик-омега пугающе напоминал Мизуки — те же черты лица и тот же светлый умный взгляд. Себя в сыне Тай-Лунг видел все меньше. Возможно так было даже лучше. Следом за ним появилась Мари. — Папа! Шен сразу склонил голову в вежливом поклоне, но Тай-Лунг не позволил ему закончить формальность. Он быстро шагнул вперед, подхватил девятилетнего сына на руки и крепко прижал к себе. Мужчина зажмурился, вдыхая родной запах, и долго не отпускал мальчика, словно пытаясь найти в этом хрупком теле спасение от собственной вины. — Сынок… Шен осторожно обнял его в ответ. И только тогда мужчина вдруг осознал одну неприятную деталь: сын больше не спрашивал об Изуми. Ни во время телефонных звонков, ни сейчас. Словно ребенок просто вычеркнул омегу из своей реальности. — Господин, — Мари подошла ближе и почтительно поклонилась. — Как вы? Как поживает Изуми? Это прозвучало бестактно. Будто она только и ждала возможности утолить свое любопытство. Женская интуиция. Тай-Лунг поставил сына на землю и спокойно выдержал её взгляд. — Он приболел. — Вот как? — Мари обеспокоенно нахмурилась. — Надеюсь, за ним хорошо ухаживали. На несколько секунд повисла тяжелая пауза. — Мари-сан, вы поедете на второй машине прямо в квартиру. Изуми ждет вас, — ровно произнес Тай-Лунг после короткого вздоха. — А мы с Шен поедем в загородный дом, — мальчик радостно обхватил отца двумя руками за талию, и широкая ладонь мужчины ласково легла ему на затылок, осторожно поглаживая мягкие волосы. Женщина внимательно посмотрела на Тай-Лунга, будто почувствовав за этими словами что-то неправильное, но задавать вопросов не стала. Лишь тихо кивнула. В холле квартиры Мари встретила молодая медсестра европейской внешности. Девушка выглядела уставшей: под глазами залегли тени, а волосы были небрежно собраны в низкий хвост. — Ему было очень плохо? Медсестра на мгновение поджала губы, будто колебалась, взвешивая, сколько ей позволено сказать, но в итоге отделалась дежурной фразой. Ни слова о побоях. Но этого уже и не требовалось. Мари догадалась обо всём с пугающей точностью ещё до того, как коснулась ручки двери. В спальне было прохладно из-за работающего кондиционера. Полупрозрачные шторы едва заметно колыхались от холодного воздуха, пропуская внутрь яркий дневной свет. Мари вошла тихо, без стука. Изуми сидел у изголовья кровати, кутаясь в тонкое одеяло. Услышав шаги, он настороженно поднял голову. Сердце женщины болезненно сжалось. Потемневшие багровые полосы расползались под кожей тусклыми лиловыми тенями. Самые глубокие следы от ударов пересекали щёки неровными диагоналями, уходя к вискам и линии челюсти. Кое-где кожа уже пожелтела, выдавая заживающие гематомы, но местами всё ещё оставалась воспаленной — вероятно, любое прикосновение причиняло ему боль. На прикроватной тумбочке в ряд стояло больше десятка различных мазей. Рядом — стакан и кувшин с водой. Мари бросилась к нему. Изуми улыбнулся, и тонкая корочка снова треснула. Мари с неприкрытым ужасом смотрела на «творчество», оставленное на нежном лице, и содрогалась от жестокости мужчины, которого растила с любовью. И всё же сейчас перед ней сидело живое доказательство того, что Тай-Лунг стал слишком похож на Даянэ. Мари никогда не питала иллюзий. Но в ней до последнего теплилась надежда — Тай-Лунг другой. В японской культуре лицо всегда было отражением чести и достоинства. И потому удары по лицу казались ей особенно чудовищными — даже не наказанием, а намеренным унижением. — Может, мне стоит родить ему ребенка? — Слова прозвучали так страшно и пусто, будто принадлежали не ему. Изуми и сам, кажется, не верил в то, что говорит. От одной этой мысли его мутило. Мари замерла. Её глаза мгновенно наполнились слезами. Она слишком хорошо помнила Шанга. Эту страшную стадию покорности, когда жертва начинает искать способ стать «удобнее», лишь бы насилие прекратилось. — Посмотрите на меня, — Мари поймала его взгляд – измученный, затравленный. — Чего вы хотите на самом деле? Не для него. Для себя. Изуми замялся. Его взгляд метнулся к углу спальни, затем к своим рукам. — Я хочу… — он запнулся, из глаз брызнули слезы, обжигая раны на щеках. — Я хочу освободиться, Мари… Помоги мне… Октябрь 1999 года Я пишу, потому что не помню, что было вчера. Каждый день похож на предыдущий. Мой сын доводит меня до жалкого состояния. Завтрак, душ, прогулка, сон… не помню, что потом. Мари должна была уложиложить Тай-Лунга спать, у нее хорошо получается, в отличие от меня. Она младше меня на несколько лет, но говорит, что из многодетной семьи, поэтому, все нормально. Может, я ей завидую, совсем немного…? Слишком много мыслей по этому поводу. Не хочу воспринимать няньку как угрозу, но мне легче запереться в ванной, чем наблюдать за ними. Таю почти четыре года, а постороннюю женщину он принимает лучше, чем меня. Когда я вижу, как он тянет к ней свои ручки, так и хочется ударить по ним. Я же здесь. Это я твоя “мать”. Как же он не понимает? Неужели не чувствует? Но я же стараюсь, я пытаюсь выдавливать улыбку, даже когда не могу. Что я сделал не так? Почему он не плачет с Даянэ, почему только со мной? Может, это из-за того, что я не кормил его грудью, но он САМ отказался от кормления и больше не захотел. Орал как ненормальный. Мне было страшно и тяжело, и некуда спрятаться, чтобы он хотя бы на секунду замолчал. К приходу Даянэ я старался его уложить, и так по кругу. Может это потому что он недоношенный? В этом и заключается материнство? Я не ненавижу Тай-Лунга. Я не могу ненавидеть своего сына. Я устал и мне хочется покоя, помощи. Я не чувствую этого ни от кого. Все только отнимают внимание моего ребенка и заменяют ему мое присутствие. Они хотят, чтобы я отдохнул, успокоился, пожил для себя. Смешно. У меня нет “своей жизни”, своих “предпочтений”, своих мыслей – даже самых никчемных, потому что они все связаны только с Тай-Лунгом. С момента его рождения у меня нет ничего своего. Даже тело уже не кажется мне моим. Когда я потерял эту “связь с ребенком”? Почему упустил момент сакральной близости? — Я не могу пропустить эту поездку, — Даянэ с сухим, резким звуком застегнул молнию чемодана. Его движения были точными, уверенными, почти чужими. — Мне нужна эта должность. Если я всё потеряю, кто будет вас обеспечивать? Шанг стоял в дверях, глядя на его спину. Ему хотелось закричать, что «обеспечивать» нужно не только счета, но и свое присутствие. — Позже мы сможем перебраться в Токио, там огромные перспективы, — продолжал Даянэ, уже проверяя билет. — Я не хочу больше переезжать, — тихо прошипел омега. — Мне казалось, тебе нравится этот дом. — Нравится, но я всего лишь хочу, чтобы у тебя и у Тая было всё… — Хватит. Замолчи! — Шанг вдруг сорвался на крик, который тут же перешел в хрип. Его била крупная, постыдная дрожь. — Просто закрой уже свой рот! Даянэ мельком взглянул на часы. Полтора часа до вылета. Время утекало сквозь пальцы, как кровь из открытой раны. В глубине дома, словно почувствовав этот разрыв, тонко и жалобно зашелся в плаче Тай-Лунг. — Я не прощу себе, если упущу этот шанс, — глухо бросил Даянэ. Он наконец повернулся, но лишь для того, чтобы высвободить руку, в которую мертвой хваткой вцепился омега. — Нам не на кого надеяться, Шанг. Я должен идти. — Нет! Нет! — Успокойся и дай мне пройти, — повысил голос мужчина. — Останься… Даянэ! — Шанг упал на колени, не выпуская его рукава. Пальцы побелели, впиваясь в дорогую ткань. — Пожалуйста, не уезжай, Даянэ, не уезжай…! Двойной крик — сына и мужа — разрывал мужчине голову. На одно короткое мгновение он застыл, потому что почувствовал себя никчемным мужем и недостойным отцом, глядя сверху вниз на этот дрожащий комок отчаяния у своих ног. В соседней комнате плач Тай-Лунга стал громче, переходя в захлебывающуюся истерику. — Послушай, — сдерживаясь из последних сил, Даянэ наклонился и начал разжимать пальцы Шанга – один за другим, методично и неумолимо. — Я рядом. Даже когда меня нет, я думаю о тебе. Я всегда спешу домой, чтобы увидеть вас. Ты просто устал. ПРОСТО. УСТАЛ. Вот оно что. Мужчина подхватил Шанга под руки и, словно тряпичную куклу, перенес его на кровать. Пустые, невменяемо блестящие глаза омеги вспыхнули яростью. — Мари! Где тебя, черт возьми, носит?! Сейчас же успокой ребенка!— Рявкнул Даянэ через плечо. — Шангу нужен покой! Дверь захлопнулась. Гулкий щелчок замка прозвучал как выстрел в упор. Шанг остался лежать в душной темноте спальни, слушая, как в коридоре стихает плач Тай-Лунга под тихую колыбельную Мари. Именно тогда он с ужасающей ясностью понял, что стал именно тем, кого всегда презирал. Слабым, жалким, омегой на побегушках. Эта мысль ударила его сильнее, чем любая физическая боль. Февраль 2000 года Последние месяцы Даянэ почти не появлялся дома, пропадая в командировках, а Шанг оставался один на один с бесконечным циклом истерик. Его разум уже давно напоминал натянутую до предела нить из-за хронической усталости и подозрений. Я ошибся? Может… я и не был готов к рождению ребенка. Я уже и не знаю, зачем родил. Мне плохо. Очень плохо. И одиноко. Если когда-нибудь я окончательно сойду с ума и в порыве отчаяния захочу повторить этот печальный опыт, я вряд ли выдержу снова. Больше никогда в жизни. Ни за что на свете я не пойду на это. Я стараюсь себя контролировать. Но оставаться с Тай-Лунгом наедине хуже пытки. Меня пугает моя агрессия и его плач. Громкий, разрывающий, постоянный плачь. У меня не хватает сил это терпеть. Даянэ делает вид, будто понимает, что я чувствую. Показывает мне, как надо обращаться со своим же ребенком. Ха-ха… в такие моменты лучше сдохнуть, чем слушать это на полном серьезе. Он не принимает меня! Ты слепой?! Ты, нахуй, хотя бы сейчас можешь не смотреть на меня этим осуждающим взглядом? Или нет. Самое дорогое у тебя уже есть, а я теперь просто немного “поехавший папашка”, который сам себе на уме. Ты не можешь ощущать то, что ощущаю я. А значит, не имеешь права ко мне прикасаться, пока я сам этого не захочу. День за днем, год за годом. Ты ходишь на свою работу, ездишь в командировки, зарабатываешь деньги, тратишь, и опять зарабатываешь, ты удовлетворен СВОЕЙ половиной жизни, а я мучаюсь каждый. блядский. час. Как только ты переступаешь порог этого дома, я перестаю для тебя существовать и что-то значить. Я где-то там, возможно мелькаю в мыслях для приличия, но это ведь не мешает тебе заниматься своей жизнью. Не так ли? Наш ранний брак был выгоден только тебе, но не бойся, я никуда не уйду. Потому что мне некуда идти. Даянэ вежливо улыбнулся соседке, и Шанг, глядя на этот безупречный изгиб губ, задумался: когда они в последний раз спали вместе? Целовались? Просто обнимались, не считая секунд до того, как один из них отстранится? Когда? Он не мог вспомнить. Шанг нарочно игнорировал эту соседскую семью, и особенно её — мелкую рыжую болтушку. Когда она здоровалась с Даянэ, создавалось впечатление, будто он вовсе не против этой фамильярности, которая раньше была ему абсолютно чужда. Или она ему понравилась? Свежая, легкая, не пахнущая детскими истериками. — И с каких это пор тебе стали нравиться женщины? — Не выдержав шума, разъедающего мозг, вызывающе громко спросил Шанг. Даянэ замолчал. Его строгий профиль не дрогнул, но по лицу словно пробежала тень, стирая остатки вежливой маски. Глаза девушки расширились, она густо покраснела и, пробормотав извинения, поспешно скрылась во дворе. Повернувшись к омеге, мужчина едва сдержал вспышку гнева, которая отразилась лишь в потемневшем взгляде. — Садись в машину, — процедил он сквозь зубы. Они собирались провести время вместе – даже не верилось, что Даянэ нашел на это время. Но теперь всё было испорчено. Снова. Шанг медленно опустился в кресло, двигаясь подчеркнуто лениво, словно специально испытывая нервы альфы на прочность. — Зачем ты это сказал? — Даянэ захлопнул дверь с такой силой, что, казалось, вырвет ручку. — Ну и? Чего ты добиваешься? Шанг молча отвернулся к окну. Он был инициатором этого свидания. И он выставил условие — провести время вдвоем, без Тай-Лунга. Но сейчас он чувствовал лишь едкое торжество от того, как легко смог задеть Даянэ за живое. Мужчина раздраженно вставил ключ в замок зажигания, но так и не решился повернуть его. Гулкая тишина в салоне нового «Мерседеса» давила на виски. Он чувствовал зашкаливающую, почти физическую вину за месяцы своего отсутствия и в этот единственный выходной пытался нащупать хоть какую-то точку соприкосновения. — Будь у меня женщина, я бы уже не сидел здесь с тобой, — Даянэ медленно провел большим пальцем по бледной щеке омеги, коснувшись мочки уха. Шанг медленно поднял на него взгляд. — Я тебя ненавижу. Несколько бесконечных минут они смотрели друг на друга в тишине, пока омега не толкнул дверь. Он вышел из машины и, не оборачиваясь, направился обратно к дому, скрываясь в тени февральского сада. Даянэ проводил его взглядом. В груди странно и тревожно застучало сердце — ритм был тяжелым, рваным. Так не стучат от любви. Так стучит осознание того, что тебе начали мстить, методично и беспощадно разрушая то, что ты так долго называл своим. Я горю в аду. Мне тяжело верить в то, что ты все еще любишь меня. Ещё немного и я вернусь к себе старому. К полнейшему во всех смыслах неадекватному существованию. Может, оно и к лучшему? Веселая побрякушка на фоне Даянэ! Всё для идеальной семьи! По крайней мере, мне станет легче. Потому что свою роль в этой жизни я для тебя уже выполнил. Сато. — Хочешь что-то сказать? — устало спросил Тай-Лунг, даже не оборачиваясь. Он и без того понимал, к чему всё идёт. Он пал так низко, что упрёк этой женщины вряд ли смог бы его задеть. — Господин… — осторожно начала Мари. — Я помню вашего папу. Помню Мизуки. Её взгляд поднялся к его неподвижным голубым глазам. — И вы тоже помните их. Такое невозможно забыть. Тай-Лунг молчал. Он терпеливо ждал, когда она договорит, чтобы наконец уйти в спальню, закрыть дверь и хотя бы ненадолго остаться в тишине. Мари продолжила. — Я рядом с вами почти всю жизнь. И, наверное, поэтому имею право сказать… отпустите Изуми. Его пальцы медленно сжались на дверной ручке. — Прошу вас. Позвольте ему жить. У этого мальчика ещё есть шанс быть счастливым. — А у меня, Мари, был ли когда-нибудь такой шанс? Перед ней стоял не мужчина, а ребенок. Худой, молчаливый мальчик с лицом своего прекрасного, но бесконечно несчастного омеги-родителя. Слишком тихий для своего возраста. Он никогда не устраивал ей истерик. Никогда ничего не просил. Никогда не лез обниматься. Только смотрел — долго, внимательно, почти болезненно — будто всё ждал, что кто-нибудь однажды сам поймет, чего ему так отчаянно не хватает. Но никто так и не понял. — Я всегда верила, что был, — честно ответила она. Тай-Лунг коротко усмехнулся. Без злости и обиды. Некоторые вещи невозможно получить, сколько бы сил ты на них не потратил. За окнами шумел первый сентябрьский дождь, смывая остатки изнуряющего августа. Изуми заставлял себя выполнять привычную вечернюю рутину: медленно, почти механически наносил лечебный крем на лицо, мазал пересохшие губы бальзамом и с болезненной тоской вспоминал Макки. Телефон лежал рядом экраном вниз. Изуми посматривал на него, будто ждал сообщения, которое не должен был ждать. Закончив, он лег в постель, ища спасения в прохладе простыней. Рука уже привычно потянулась к тумбочке, где лежала книга — подарок Такано на день рождения. Чтобы отвлечься, он углубился в чтение. Его взгляд особенно зацепила глава о деструктивных паттернах привязанности: «Мужчина, испытывающий глубокую, неосознанную ненависть к матери, часто проецирует этот конфликт на своего партнера. Психология определяет это как форму смещенной агрессии: не имея возможности наказать мать за причиненную в детстве боль, субъект выбирает наиболее близкого человека в качестве объекта для возмездия. Для такого типа личности партнер — это не самостоятельная единица, а символическая фигура, на которую проецируется образ "плохого родителя". В результате близость неизбежно превращается в цикл насилия, где мужчина пытается "победить" мать, унижая или ломая того, кто его любит…» Изуми резко, со звучным хлопком закрыл книгу. Май 2000 года Соседи, кажется, снова приглашали нас к себе на веранду. У них довольно красивый сад, есть на что посмотреть. Но я не хочу. Никого. Видеть. Я уже говорил об этом не раз. Неужели так туго доходит? Больше всех среди них меня раздражает та рыжая ебливая сука, которая виляет перед Даянэ своим хвостом как бездомная собака. На работе у него таких, я уверен, хватает. Сейчас какая-то мода пошла на женщин? Женские колготки, женские стринги, женские тампоны… Мерзость. Ни разу не видел, чтобы рекламировали стабилизаторы феромонов для омег, будто это что-то постыдное. А-а… ну впрочем, да. Вообще-то я знаю, в чем дело. Никто не хочет признавать, что им всем просто нравится в попку и без последствий. Но когда обществу нужен альфа, они используют омег, потому что только такие как я способны ЭТО родить. Шанг лежал на спине, раскинув руки, и смотрел в серое, тяжёлое небо. Дождь бил по лицу ровными, холодными каплями, стекал по скулам, по губам, исчезал в мокрой ткани одежды. Он не моргал. Рядом, в грязи, между аккуратно подстриженными кустами лежали следы того, что не должно было оказаться в этом ухоженном саду: использованный шприц и пустая ампула. Чуть дальше — смятые блистеры таблеток, разорванная упаковка, рассыпанные капсулы, впившиеся в землю как случайные свидетельства чужой катастрофы. Идеальный ландшафтный дизайн вокруг казался оскорбительно спокойным. Шанг резко дёрнулся. Грудь сдавило. Он попытался опереться на руки, но пальцы скользнули по мокрой траве, сжали землю и тут же разжались, оставив после себя лишь грязь под ногтями. Оставалось только одно ощущение — нарастающее, давящее, бесформенное. Шанг попытался приподнять голову. Не вышло. Мир чуть наклонился вбок, небо стало слишком близким, слишком тяжёлым. Даянэ вернулся домой. День в префектуре выдался выматывающим, и единственное, о чём он сейчас думал — горячий кофе и, возможно, час покоя, пока сын на прогулке с Мари, а Шанг всё ещё спит после очередной бессонной ночи. Он привычно снял пиджак, ослабил ворот рубашки и прошёл на кухню. Кофемашина тихо зашумела в полупустом доме. Даянэ взял чашку и машинально подошёл к окну. Сначала он даже не понял, что именно увидел. Что-то тёмное среди травы. Неподвижное. Слишком большое для сброшенного пледа и слишком знакомое, чтобы мозг позволил себе сразу это осознать. Он нахмурился, подаваясь вперед, и в следующую секунду фарфор с резким треском разбился о пол. Потому что там был Шанг. Лежащий прямо на мокрой земле. Босой. С неестественно вывернутой рукой и лицом, прижатым к траве. Даянэ рванулся к выходу так резко, что едва не сорвал дверь с петель. Защёлка ударилась о стену, створка распахнулась настежь. Он почти слетел по ступеням в сад. Сердце колотилось так сильно, что в ушах стоял гул. — Шанг! Никакой реакции. Только когда Даянэ рухнул рядом на колени и перевернул его на спину, омега еле слышно втянул воздух. Его лицо было пепельно-серым, губы — влажными, а дыхание — рваным и пугающе редким. Зрачки дрожали под полуопущенными веками. И запах. Горький. Отвратительный. Передозировка. У Даянэ внутри всё похолодело. Пальцы дрожали, пока он нащупывал пульс на шее Шанга. — Не… оставляй его… одного… он… не должен… Фраза оборвалась на судорожном вдохе. Шанга качнуло, тело дёрнулось в руках Даянэ, и тот инстинктивно прижал его к себе — так крепко, словно одной силой объятий мог удержать его на этом свете. — Я здесь… сейчас, Шанг… Он почувствовал, как по верхней губе потекло что-то горячее и солёное. Тёмная капля крови сорвалась вниз и упала на бледную щёку Шанга. Даянэ рванул вверх, пытаясь поднять обмякшее тело на руки, вытащить его из этой сырой грязи, но мир перед глазами внезапно взорвался мириадами чёрных точек. Казалось, Даянэ проваливается вместе с ним в бездну, из которой уже нет выхода. И хуже всего было то, что он знал, почему это произошло. Знал. Пальцы Шанга слабо коснулись его запястья — не хватка, не движение, лишь отчаянная попытка убедиться, что рядом всё ещё кто-то есть. Даянэ попытался сделать шаг, прижимая Шанга к груди, но ноги подогнулись, став ватными. Сознание мутилось. Кровь из носа хлынула сильнее, пачкая ворот его белоснежной рубашки. Их истинная связь оказалась настолько сильной, что сломила даже Даянэ: видя свою пару на грани смерти, он и сам слабел с каждой секундой. Даянэ рухнул на мокрую траву рядом с Шангом, так и не выпустив его из ослабевших объятий. Дождь продолжал падать на них обоих, смывая кровь и слёзы в безразличную землю.