Счастливый брак

Ты мне снишься. Я каждый день вижу тебя во сне. Это меня убивает. Даянэ медленно перебирал пальцами мягкие пряди волос Шанга, вдыхая его феромон как единственный источник покоя. Наконец-то они были вместе. Несмотря на опасения врачей они вполне справлялись сами. Прозвенел будильник и, нарушая пелену полусна, пробился бледный свет осеннего солнца. Даянэ поморщился, протер лицо ладонями и, аккуратно подоткнув одеяло вокруг спящего омеги, прижался к его спине. Мягкие волосы тут же защекотали лицо, и мужчина невольно улыбнулся, уже и не помня, как бывает одиноко, когда засыпаешь один. Шанг разомкнул веки. Его взгляд, еще подернутый дымкой сна, переместился с пустой детской кроватки на руки Даянэ. Мужчина крепко обнимал его — пальцы были припухшими, а костяшки сбиты в кровь после очередной ночной “работы”. Шанг всё острее чувствовал, как беременность с каждым месяцем превращает его в истеричного раба собственных гормонов. Как бы он ни старался, игнорировать всплески болезненной привязанности к партнеру не получалось — эта новая тяга была почти так же сильна, как та, прошлая зависимость, о которой он всё еще не мог забыть до конца. Шанг и представить не мог, что способен настолько дорожить человеком — тем, кто в ответ был готов превращать свои руки в багровую кашу. Вся былая спесь омеги, врожденная гордость и колючий, независимый нрав — всё это вдребезги разбивалось о немое самопожертвование Даянэ. На стене, рядом с нишей токонома, висел глянцевый календарь с рекламой «Suntory». Красным маркером обведена дата: 22.10.1995. Шанг тяжело приподнялся на локте, придерживая живот, и задумчиво начал диалог. — Мне снился сон, Даянэ. Мы жили в новом доме, где-то за пределами города. Там был большой красивый сад, и наш сын... он уже сам ходил по траве. Даянэ лишь грустно улыбнулся, нехотя отрываясь от любимого тепла. — Я куплю для вас этот дом, — он поднялся, и утреннее солнце, пробившееся сквозь щели в бумажных ширмах, очертило его мощный, широкоплечий силуэт. Шанг медленно сел, заставляя себя выпрямить спину, несмотря на ноющую тяжесть. После изнурительной борьбы с зависимостью седьмой месяц ощущался как еще одна проверка на прочность, грозившая вот-вот надломить его. Однако он лишь плотнее сжал губы — в его правилах не было места для жалоб. Под кожей появилось слабое, но настойчивое движение — малыш тоже проснулся. Даянэ, уже натягивая рубашку, на секунду замер и осторожно коснулся живота своей грубой ладонью, улавливая толчок. — Тебе не кажется, что он слишком активный? — Мужчина игриво заглянул в голубые глаза мужа, — Характер – в тебя. — Не отвлекайся, — Шанг с показной строгостью перехватил его руку, хотя в глазах промелькнула нежность, — опоздаешь на работу. О том, что это за работа, омега догадывался, и эта догадка слишком… расстраивала его. Даянэ раз за разом разбивал руки в мясо и упорно отмалчивался, предпочитая прятать пачки иен в складки старого кимоно на дне шифоньера. Бои без правил? Якудза? Шанг был готов принять всё, если Даянэ так в себе уверен. Сердце жгло лишь из-за того, что мужчина не считал нужным посвящать его в это дерьмо, словно он был слишком хрупким для правды. Любая попытка вызвать Даянэ на откровенность заканчивалась глухим бессмысленным молчанием. Они не ругались, но даже мимолетный холод в свою сторону пугал Шанга так сильно, что он едва сдерживал желание броситься мужу в ноги. Стоя на грани очередного упрека, он чувствовал, как разум подкидывает бесконечные оправдания, лишь бы не допустить размолвки. От Даянэ никогда не пахло чужими феромонами или женским парфюмом! Он просто выматывается настолько, что едва успевает латать раны. Куда уж тут засматриваться на других! У него нет никого кроме тебя! Уймись! Пусть лучше задержится и устанет на работе, чем просидит дома и устанет уже от тебя. — Не задерживайся, — произнес Шанг, вскинув подбородок, — ты же знаешь, как мне тошно здесь одному. Даянэ выпрямился, застегивая пуговицы, и его взгляд стал серьезным, почти суровым. — Не провожай меня до двери. И не выходи один, — отрезал он, поправляя воротник. — Вечером, когда я вернусь, мы прогуляемся вместе до парка. Ладно? Шанг кивнул, провожая его долгим, полным невысказанной тревоги взглядом. Октябрьское солнце, уже лишенное летней ярости, лениво золотило края кленовых листьев в саду, заставляя их походить на капли запекшейся крови. Когда за Даянэ закрылись массивные ворота, дом превратился в клетку. Раньше Шанг заглушал одиночество наркотиками, прячась в искусственном тумане от семейного позора и собственных демонов. Теперь его единственным оружием была воля. В ушах то и дело всплывал спокойный, методичный голос психолога из реабилитационного центра: «Дышите, Шанг. Вы — это не ваша зависимость. Боль — это просто шум». Этот голос был его спасательным кругом. Он медленно ходил по скрипучим коридорам, пересчитывал шаги, читал, заставляя себя концентрироваться на строчках и бесконечно гладил живот, шепча ребенку: «Мы справимся. Я не сдамся». Временами Шангу мерещилось, что он живет лишь ради того, чтобы увидеть Даянэ отцом — словно вся его жизнь была лишь долгой подготовкой к этому моменту. Вечер окутал Киото густым сиреневым туманом, в котором тонули огни редких уличных фонарей. Подъезжая к родовому поместью, Даянэ еще издалека заметил у ворот знакомый силуэт. Шанг стоял неподвижно, высокий и призрачно-красивый в своем строгом темном пальто. Альфа быстро заглушил мотор, вышел из машины и, подойдя к мужу, накинул на его плечи широкий шарф из белоснежного кашемира. — Нравится? — Тихо спросил он, заглядывая в лицо омеги. — Да, — Шанг едва заметно улыбнулся, коснувшись горячих ладоней мужа. Даянэ не выдержал. Он осторожно взял Шанга за подбородок и притянул к себе. Это был не поцелуй — скорее нежное, почти благоговейное касание губ к губам. Шанг на мгновение прикрыл глаза, ощущая как тоска и тревога отступают. Когда Даянэ отстранился, он не отпустил мужа, а крепко переплел свои пальцы с его тонкими, бледными пальцами. Парк встретил их запахом прелой листвы и жареных пирожков тайяки. Даянэ купил один — горячий, с бобовой пастой — и вложил в руки мужа. Деревья уже сбросили большую часть листьев, и под ногами хрустела сухая трава. Они прошли вдоль пруда, где плавали последние утки перед перелетом на юг. Шанг старался дышать глубоко, как учил психолог, пытаясь раствориться в этом покое, пока внезапный холод не прошиб его насквозь. Он резко остановился у самого края воды. Его пальцы судорожно сжали руку Даянэ, до боли впиваясь в кожу. — Стой, Даянэ... я странно себя чувствую, — его голос прозвучал сдавленно, с отчетливой ноткой паники. — Подожди. — Что-то болит? — Даянэ мгновенно обернулся, его лицо исказилось от тревоги. Шанг прижал свободную руку к низу живота, чувствуя, как внутри всё натянулось, словно струна перед обрывом. — Нет, не болит, просто... странно. Как будто... Он не успел договорить. Тёплая, липкая жидкость хлынула по ногам, мгновенно пропитывая брюки и остужаясь на резком октябрьском ветру. Шанг замер, его глаза расширились от первобытного ужаса. Отошли воды… Но это же только седьмой месяц… Время спрессовалось в один сплошной кошмар. Шанг застонал, выронив горячую сладость в пыльную траву, и мертвой хваткой вцепился в плечо мужа. — Блять! — Вырвалось у Даянэ. — Я понесу тебя на руках! — Его разум мгновенно переключился в режим действия. Мужчина подхватил Шанга на руки, не обращая внимания на тяжесть. Мир вокруг перестал существовать, сжавшись до хриплого дыхания Шанга и бега к машине. Дверь. Ключи. Рывок. Дорога размазалась в бесформенную серую полосу. Через полчаса истошных стонов, онемевших пальцев, сжимающих руль до боли, и звенящей пустоты в голове они добрались до больницы. Шанга экстренно увезли в операционную, а Даянэ остался один в коридоре. Глядя на свои дрожащие руки, он и подумать не мог, что всё случится так внезапно. Только в 23:15 к нему вышел врач в мятой форме. — Господин Сато, поздравляю, ваш сын родился. Мы провели экстренное кесарево сечение. Ситуация была тяжёлой, — бета похлопал его по плечу. — Омега потерял много крови, но сейчас его состояние стабилизировано. Он под наблюдением и, скорее всего, пойдёт на поправку. Как вы знаете, жизнь омеги для нас всегда в приоритете. Стеклянные чёрные глаза Даянэ неотрывно сверлили врача, требуя подробностей. — Ребёнок очень слаб, поэтому понадобится длительное наблюдение. Минимум месяц. Возможно, больше. — Могу ли я... их увидеть? — голос Даянэ звучал чужим, хриплым. Врач понимающе кивнул. — Сначала ненадолго зайдите к ребенку. Медсестра вас проводит. В отделении интенсивной терапии новорождённых, за толстым стеклом, Даянэ увидел его. Крошечное существо весом всего 1,7 килограмма и ростом 35 сантиметров. Кожа почти прозрачная, с синеватым оттенком. Под ней — тонкие сосуды, едва скрывающие слабое, упрямое биение сердца. — Тай-Лунг Сато? — Негромко произнесла медсестра, сверяясь с записями. — Да. Великий Дракон. Ирония судьбы — дракон весом меньше двух килограммов, опутанный трубками аппарата ИВЛ. Он был таким маленьким, что почти терялся среди проводов и трубок. — По предварительным данным, мальчик — альфа, но утверждать это в свидетельстве о рождении пока рано. Дождёмся анализов. Даже если альфа… вряд ли доминантный… — Она тихо вздохнула и покачала головой не столько из профессиональной сдержанности, сколько с едва скрываемым сожалением. Гены мужчины, стоящего к ней спиной, скорее всего, так и не проявятся, как это часто бывает с недоношенными. В роддоме действовало негласное правило: доминантный — значит доношенный и безупречно здоровый. — Не хочу вас пугать, но в будущем могут возникнуть сложности с половой идентификацией. Обычно у таких детей наблюдается задержка полового созревания и… Даянэ не слушал. Он беспокойно смотрел на существо за стеклом, не понимая, что чувствует. Неужели они с Шангом действительно создали нового человека? Всё, что в нем будет – это они. Ни больше, ни меньше. — Не переживайте так, папочка, — вдруг мягко сказала другая медсестра, пожилая, появившаяся рядом почти незаметно. — Такие малыши сильнее, чем кажутся. Всё наладится. Когда ему позволили увидеть мужа, Даянэ остановился у входа в палату на долю секунды — словно ему нужно было собраться, прежде чем сделать шаг внутрь. Прямо перед ним вынесли окровавленную простыню, и лишь тогда разрешили зайти. Едва он переступил порог, в нос ударил тяжёлый металлический запах крови, смешанный с антисептиком. Но стоило ему приблизиться к койке, как поверх него накрыл другой — густой, тёплый, почти удушливый аромат молока. Он был непривычно сильным, вязким, будто заполнял лёгкие и не оставлял места воздуху. От прежнего феромона омеги не осталось и следа — только этот новый, резкий, телесный запах, свидетельствующий о пережитом. Шанг лежал неподвижно. Белизна простыней почти сливалась с его лицом. Под глазами залегли тени. Ресницы дрожали едва заметно, не от сна, а от слабости. Из-под одеяла тянулась тонкая трубка капельницы. Раствор стекал медленно, размеренно, с едва слышным ритмом. Где-то рядом тихо пищал монитор, отсчитывая пульс. — Жив? — прошептал Шанг, смотря в одну точку на потолке. — Жив, — кивнул Даянэ, взяв его руку. — Теперь всё будет хорошо. — Я снова почти потерял его. — Но не потерял. Ты молодец. Оба вы молодцы. — Омега? Или… — Альфа, — Даянэ пододвинул стул ближе к койке и, склонившись, прижался лбом к нежной ладони Шанга. — Спасибо… за сына. Едва заметная тень улыбки дрогнула на губах Шанга и исчезла. Они молчали, держась за руки, и цепляясь друг за друга в хрупкой тишине… Не знаю, чего я хотел больше — чтобы ты простил меня, чтобы любил, или чтобы просто был моим. Чтобы был покладистым, как раньше или чтобы боялся меня, как сейчас. Я, наверное, никогда не смирюсь с тем, что просто не подошел тебе. Но единственное, чего я точно хотел всегда — чтобы ты не видел во мне моего отца. Тай-Лунг закрыл за собой дверь в спальню, слыша изнутри приглушенный плач Изуми. Перед глазами то и дело всплывало его изувеченное лицо. Эти тёмные расползающиеся кровоподтеки, красные полосы от ремня, налитые кровью губы… Мужчина резко зажмурился, прислонившись спиной к двери, и с отвращением потер глаза. Как можно было сделать нечто подобное с…? Тай-Лунг уже не мог внятно сказать, кем они теперь приходились друг другу. Но даже после этого он всё ещё не ушёл. Помог одеться, вызвал личного врача, перенес в его спальню — и все это под испуганные крики омеги, а затем и под признания в ненависти. Мужчина понимал, что его присутствие это всего лишь такая же бессмысленная попытка удержать Изуми, как и все предыдущие. В коридоре послышались размеренные шаги доктора Хатори. Он не спеша вытирал руки, закончив осмотр побоев и обработку ран. Тай-Лунг знал его с самого детства, и от этого на душе становилось совсем тошно. Гадкое чувство захлестнуло мужчину – тот же самый альфа, который когда-то спасал его родителя от ярости Даянэ, теперь, спустя годы, видел ту же картину в его собственном исполнении. Хатори недавно вернулся из Америки. За десятилетия практики в богатых домах он привык к любым эксцессам и даже бровью не повёл, увидев Тай-Лунга — помятого, с покрасневшими глазами и пропахшего тяжелыми, удушливыми феромонами гона. — Сотрясения нет. Только ушибы мягких тканей, обширные гематомы и ссадины от пряжки, — голос врача был сухим и деловым. — Я обработал раны и наложил заживляющую мазь. Ему нужен покой. Тай-Лунг молча кивнул, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение на этот будничный тон. Хатори остановился рядом, застегивая саквояж, и окинул молодого альфу коротким взглядом из-под очков. На его лице появилась странная, едва уловимая усмешка. — Слушай мой совет, молодой господин, — негромко произнес он, и в его тоне проскользнуло ледяное безразличие к чужой боли. — В следующий раз будь аккуратнее. Играйся, сколько влезет, это твоё право... но смотри, не убей его ненароком. Тай-Лунг резко вскинул голову, его глаза потемнели от гнева. Хатори, заметив это, лишь гадко улыбнулся и добавил, понизив голос до доверительного шепота. — И не пытайся бороться со своей природой. Ты альфа, Тай. Чем сильнее ты сопротивляешься инстинктам, тем хуже выходят срывы. Лучше вспомни своего отца с безумными глазами, душащего труп, и смирись с тем, кто ты есть. Врач поправил манжеты и, похлопав онемевшего Тай-Лунга по плечу, направился к выходу. В темноте спальни Изуми в последний раз сморгнул слезы и осторожно перевернулся на ту сторону лица, что болела чуть меньше. Горький привкус лечебной мази делал каждый глоток неприятным. Он знал, что мужчина стоит за дверью, будто выжидая, когда он уснет. Но сколько можно? Сколько еще раз ему нужно быть покалеченным и изнасилованным, чтобы Тай-Лунг наконец успокоился? Изуми повернулся на спину и с сомнением медленно просунул руку под одеяло. Положил ладонь на живот и, прикрыв глаза, на мгновение представил себя беременным. Что если он прекратит сопротивляться и родит, жизнь перестанет ему мстить? Первые лучи холодного солнца робко проникли в окна квартиры. Мир, в котором они жили, был уродлив до самого основания, и Тай-Лунгу нечего было возразить. Он набрал номер своего помощника. — Найди медсестру. Пусть будет здесь через час, — коротко бросил он в трубку и сбросил вызов. Смыв с себя запах позора и дождавшись прихода женщины, он переоделся в свежий костюм, доставленный водителем. Ткань казалась слишком жесткой, а воротничок сорочки душил не хуже удавки. Тай-Лунг уехал на работу, так и не найдя в себе смелости взглянуть на Изуми перед уходом. Для омеги он навсегда останется тварью, не достойной прощения. Даянэ сцепил пальцы в замок и посмотрел на осунувшееся лицо адвоката сквозь тусклый свет лампы. Месяц без дневного света и свежего воздуха подходил к концу. В тесном помещении для встреч пахло хлоркой и застарелым человеческим страхом. Сценарий разворачивался не в его пользу, улики наслаивались одна на другую, но бездарь перед ним уверял, что всё под контролем. — Сато, время! Заканчивайте, — крикнул охранник, ударив по металлической решетке двери. — Даянэ-сан, слушайте, в следующий визит я всё исправлю. Мы найдем выход, — адвокат лихорадочно зашептал, наклоняясь ближе. — Триста миллионов йен, и вы сможете забыть об этом. Прокуратура пойдет на сделку. Просто дайте мне немного времени… Раздался сухой щелчок замка. Даянэ неспешно поднялся, расправляя плечи под тюремной робой так, будто на нем по-прежнему был костюм ручного пошива. Сделав паузу, он вперил в адвоката тяжелый немигающий взгляд. — Акира, — почти с сочувствием процедил Даянэ, и в этом тоне яда было больше, чем в открытой угрозе. — Если ты меня подведешь, я заставлю тебя жрать землю. Собственными руками. Прямо перед твоим роскошным офисом в Гинзе. Ты меня понял? Адвокат вздрогнул, собирая бумаги дрожащими руками. — Конечно, Даянэ-сан. Разумеется… Но позвольте… осведомить вас о положении дел вне этих стен… Мужчина заинтересованно приподнял бровь. — Ваш сын проявляет излишнее… рвение. Он инициировал созыв совета, чтобы занять ваше место. Весьма смелый шаг, учитывая, что вердикт суда еще даже не оглашен. Какая поразительная самоуверенность... Даянэ с издевкой усмехнулся. В груди шевельнулось нечто среднее между гневом и презрением. Тай-Лунг всегда был амбициозен, но его спешка выдавала слабость. — На выход! — рявкнул надзиратель. Акира сглотнул и отвесил глубокий, почти подобострастный поклон, стараясь не встречаться глазами с Даянэ. Оказавшись в камере, мужчина опустился на узкие нары и внимательно посмотрел на свои ладони. Когда-то рука Тай-Лунга была настолько маленькой и невесомой, что до неё страшно было дотронуться. Даянэ боялся брать ребенка на руки. Особенно в первое время. — Хочешь подержать? — спрашивает Шанг, глядя своими голубыми глазами в такие же детские. Даянэ неуверенно мотает головой, боясь даже прикоснуться к беззащитному тельцу в чужих объятьях. Нет. Его руки совсем недавно душили парня, задолжавшего тренеру несколько миллионов иен, и они все еще мелко дрожали. Едва заметно. В тот миг мужчина испугался самого себя, той ярости, к которой пришел, когда понял, что его желания больше не сходятся с тем, что он получает от этой работы. В носу стоял стойкий запах молока. Его тошнило всё сильнее, но он терпел. Не хотел расстраивать Шанга. В первое время Даянэ надеялся, что после родов это пройдет. Шли месяцы, год, два. Ничего не менялось. — Ну же, давай. Все равно подержи, ты и так делаешь это слишком редко. Чего ты боишься? Шанг всё же передает ему ребенка, и Даянэ чувствует себя настолько напуганным, что не знает, куда деться. Ему непривычно и странно проявлять нежность хоть к кому-то, кроме мужа. — Смотри, он узнает тебя, — замечает Шанг с полуулыбкой, когда Тай-Лунг тянется к лицу отца. Малыш щупает его щеки и что-то кряхтит. — Сынок, скажи «па-па». Даянэ смотрит в два пронзительно голубых глаза со слабой надеждой, какой-то интригой, но когда муж отходит, чтобы попить воды, он тут же с возмущением набирает в грудь воздуха. — Не отходи далеко! Я не могу пошевелиться, пока он у меня на руках! И в который раз мужчина понимает: тот самый запах исходит вовсе не от сына. Он лишь сопровождает ребёнка, становясь всё менее ощутимым, когда Шанга нет рядом. В этом маленьком существе было столько родного, столько похожего на самого Даянэ, что его запах стал казаться почти его собственным. — Па-па! — вдруг отчетливо выдохнул Тай-Лунг, задёргав ножками в сильных руках отца. Черные глаза Даянэ расширились от шока. Он осторожно переложил ребенка в одну руку, а другой крепко притянул к себе подошедшего Шанга. Они проводят вместе так много времени, что Даянэ всё чаще начинает прислушиваться к тихому, настойчивому шёпоту омеги: «Тебе пора с этим завязывать. Колотить должников в одиночку, без прикрытия слишком опасно. Им ничего не стоит тебя подставить». Эти слова сначала кажутся навязчивыми, почти раздражающими, но со временем оседают где-то глубже, превращаясь в тяжёлое, трудно игнорируемое чувство тревоги. К лучшему это или нет, но с появлением крупных денег Даянэ почти ощутил себя свободным. Он накопил сумму, которой уже хватало на покупку нового дома. Их дома. В котором не будет чужих правил, чужой истории, и отвратительных событий, через которые прошли они и сотни пар до них. Даянэ будет жить с Шангом там, где они обречены на счастье. Дальние и не очень родственники словно тени вокруг тихо судачат об их ребенке, но больше не рискуют приблизиться к Сато близко. Даянэ это устраивает. По окончании своего обучения, сложившегося так, как и хотел Танширо, Даянэ идет на уступки ради своего омеги: бросает бокс, выплачивает неустойку и решает устроиться юристом в небольшую частную фирму. — Поцелуй его в щеку. Да, вот так, — Даянэ приставляет к глазам тяжелый фотоаппарат, ловя в объектив самое ценное, что у него есть. Тай-Лунгу уже три года. Он стоит на стуле, смешно сморщив нос, пока Шанг неловко, но бережно прижимает ребенка к себе. Яркая вспышка на мгновение ослепляет комнату, а мальчик тут же заливается плачем, жмурясь и пряча лицо в ладонях, но снимок уже сделан. Шанг злится. Его губы сжаты в тонкую линию, глаза искрят негодованием. Он хочет одно-единственное совместное фото, на котором они были бы настоящей семьей, но им снова приходится меняться местами с Даянэ. — Быстрее, — мужчина чуть ли не бросает камеру и бежит к сыну, чтобы успокоить. Шанг закатывает глаза, будто специально щекоча нервы под истерический плач. Он все реже носит кимоно. И ему удивительно идет новый образ. Даянэ поддерживает его как может. Покупает европейский парфюм, импортную одежду и красивое откровенное белье, стараясь окружить мужа роскошью. Сам же чаще задерживается на работе из-за переработок и не может отказать старшим коллегам в выпивке. Он возвращается за полночь, пахнущий чужим табаком и дешевым саке, нарушая стерильную чистоту спальни. Шанг слишком занят ребенком, чтобы устраивать скандалы, но похоже, так считает только Даянэ. — Что? — Спрашивает мужчина в лоб, стягивая посреди спальни галстук под бликом напольного светильника. Он ловит на себе потухший взгляд омеги, сидящего на краю кровати. Шанг изящен в этом полумраке – мягкий свет выхватывает линию плеч, изгиб шеи, – и в то же время он истощен. Под глазами залегла синева, пальцы безвольно сцеплены на коленях. Ему тяжело. Даянэ в сотый раз прокручивает в голове мысль о том, что нужно нанять домработницу или няню. Раздевшись до белья, мужчина подходит ближе. Он проводит рукой по волосам мужа, спускаясь пальцами к губам, но Шанг резко отводит голову. Через секунду в тишине звучит голос, пропитанный диким раздражением. — Уйди. Ты пьян. — Не настолько, — Даянэ бьют по руке и только тогда он отстраняется. Ненадолго. Присев рядом, он притягивает Шанга за плечо и валится на спину, увлекая его за собой на прохладные простыни. Запах молока — не кислый, а какой-то приторный неестественный и необъяснимо отталкивающий — вперемешку с алкоголем ощущается не так остро, неприятный, но факт. Не то чтобы это сильно мешало заниматься сексом, Даянэ плевать, он хотел его также сильно и часто как и до рождения сына. Мужчина прислонился к полуоткрытым губам и с жадностью вобрал их в свои. Шанг слабо хмурится. Его волнует что-то куда более глубокое, чем просто запах перегара. — Что с тобой? — Тихо проговаривает Даянэ между поцелуями, не размыкая век. Шанг переводит взгляд на кроватку. После долгого, неугомонного плача Тай-Лунг наконец спит. Слышно лишь мирное ровное сопение сопение детского носика. Но у омеги нет сил отвечать на ласки. До появления ребенка он и не подозревал, что можно настолько ослабнуть. Даянэ настойчиво возвращает его внимание к себе, бережно, но властно поворачивает его лицо к своему. Медленно начинает стягивать сорочку обнажая чуть влажную от духоты кожу. — У тебя кроме меня никого нет? — Звучит настолько непринужденно, что мужчина не сразу понимает, о чем речь. Он сжимает стройные бедра с нужным настроем, но смысл слов догоняет его, и он встречается с глазами Шанга. В них видны его раненые чувства. — Что? — Даянэ понимает, что ему это не послышалось. — Ты в своем уме? Конечно же нет. Ты у меня один, — мужчина бросает короткий взгляд на спящего сына. — У меня есть только вы. И так будет всегда. — Ты прав, — шепчет Шанг, но его голос звучит бесцветно. — Мне всё время кажется, что ты врешь. Я будто схожу с ума.