дневник — 三途 春千夜.

      «в тебе хоть что-нибудь осталось?»       комочки розовой туши для ресниц плавают по налитым кровью белкам. они похожи на маленькие раковые опухоли, и санзу ковыряет одну мизинцем. бессвязно шипит, вдавливая отросший ноготь глубже. кожа век тонкая, легко рвётся. санзу смотрит в зеркало и представляет, что вырезал из себя хотя бы одну смертельную кисту.       в нем осталось ещё много. они повсюду, главное — уметь правильно присмотреться. в обломанных ногтях, в кислом пятне рвоты на рубашке, в слипшихся от стайлера волосах. он в душе не ебет, где сегодня не сдох во сне. крутит вентиль холодной воды и обжигает руки. он ещё не проснулся? он никогда не просыпается.       и никогда не проебывает мобилу. листает уведомления в шторке и хихикает, потому что кандзи манджиро похож на растраханное очко. главное, чтобы никто не узнал. никто никогда не узнал. никто никогда не узнал. никто никто никто. никогда никогда никогда. санзу озирается по сторонам. в углу толчка валяется чьё-то тело. хозяина в теле нет и вряд ли предвидится в ближайшие сто тысяч часов.       в среднем, жизнь человека длится пятьсот двадцать пять тысяч шестьсот часов. жизнь опарыша — от четырёх до пяти месяцев. находясь где-то между опарышем и гуманоидом, санзу отмеряет себе двадцать четыре после каждой отключки. ему до пизды, если до следующей пройдёт гораздо больше. двадцать четыре часа длиной в неделю. в месяц. в два года. в пятнадцать лет.       — лохххушка, вста-вай.       лохушка не встаёт. а вчера (вчера?) вставала. и садилась. и вставала. и садилась. и вставала. и садилась. монотонно и скучно, но распиленная пополам марка рисовала у неё на лице блестящих опарышей. и санзу было смешно. он бился в конвульсиях, пока она вставала. и садилась. и вставала. и садилась. ему — внезапно — хочется нассать ей на лицо. пнуть в содранную коленку. и ещё раз. и ещё раз. чтобы больше точно не вставала. чтобы синюшные губы скривились, чтобы ее желтые зубы ощерились. ему кажется, что после трипов он ссыт кислотой. что его моча разъест ее кожу. разъест синюшные губы. сожжет пластиковые ресницы.       лохушка сплёвывает, морщится, но так и не просыпается. санзу смеётся над ней в последний раз, потому что ничего смешного больше не осталось.       от: майййки</3       :: где тебя искать сегодня?       слова не складываются в буквы. не помещаются в рот, не лезут в глаза. после солевых смесей санзу совсем не умеет читать. зажимая голосовое, он забывает застегнуть ширинку.       —… майки, ты злишься? не знаю, что ты написал, ха-ха. ты не злись, пожалуйста? я все сделал, как ты хотел. хотя я не ебу, чего ты хотел, хаххаххха… но я сделал все, маййки. меня отпустит.. через когда-то, и я приеду. сделаю ещё, хочешь? меня скоро отпустит, ха-ха…       в такси ему становится страшно. у него совсем нет денег, нет нихера, кроме мобилы, которую ему нельзя проебать. в такси у него ничего не остаётся, кроме выбора: бояться или не бояться. санзу не понимает, что страшнее: брать в рот у потного водилы или задушить его проводом от наушников. бояться или не бояться. бояться или не бояться. санзу нервно кусает ногти, представляя, как подзалупный творог размажется по его губам. прокусывает щеку, затягивая тонкую удавку на влажной шее. тачка врезается в столб. до пентхауса бонтена ебашить ещё минут десять. все, что он придумывает сейчас: свалить раньше, чем объявятся копы.       — что я говорил о блядках среди недели?       — прости, майки, я просто-       — мне похер.       — да, ха-а… я знаю, да, ха-ха…       — у тебя сутки, чтобы просохнуть.       майки на него даже не смотрит. не видит его в упор, обблеванного, обоссаного, с трясущимися от страха кишками.       каждый раз.       каждый раз.       каждый ебаный раз.       сколько лет прошло? санзу не помнит. помнит, что когда-то давно у него были друзья. такие маленькие человечки. маленькие смелые человечки. он тоже таким был. да, точно. только друзей больше нет (он не помнит, куда они делись), и человечком он быть перестал.       — помой его, какучо.       какосик тащит его за локоть. ему — как и майки — похер. и когда он поливает его из душа, не снимая шмоток, санзу плачет. раздевается сам. послушно глотает детокс и просит второе одеяло. сегодня ему кажется, что какосик его не ненавидит. кажется, что какосик над ним беззлобно смеётся. и укрывает пледом со своей кровати.       — какосик?       — м?       — ты знаешь, что ты похож на одного человека? очень давно у меня был друг, какосик, ты знаешь?..       — спи, харучие. завтра вечером есть работа.       — какосик, но ты правда похож на ба-       — спи.       какосик уходит, и санзу давится в подушку. он совсем не понимает, почему какосик не хочет признать, что он так сильно похож на «ба-». ведь похож же. по-хож. ведь, если похож, то это значит, что у санзу ещё хоть что-нибудь да осталось.