По ту сторону

Мальчишка горячий, как маленькая печка. Юноша обнимает его, прижимая к груди, и даже ногами сплетается с его под одеялом. Хитоши прибежал, как всегда, во втором часу, глаза на мокром месте, невнятно что-то лепетал, заикаясь, про монстра за окном, сжимая крошечными кулачками просторную рубашку. Стоял сначала, испуганный, пахнущий маминым шампунем, изнеженный такой детёныш, а потом занырнул опять, прямо под одеяло. Старший брат ведь всегда спасёт. Становится даже смешно, давно пора из этого вырасти. Восемь лет — не пять. Аки в его возрасте уже ничего не боялся. Хотя, тут как посмотреть, думается старшему: из-за этих пухлых розовых щёчек, кошачьего разреза светлых глаз, милых ямочек в основании пальчиков — младший выглядит куда меньше, чем он есть на самом деле. И ему всё можно дозволить. Аки снова утыкается в душистые волосики на загривке младшего брата: еще и молоком пахнут. Удивительно. — А что если это был демон, братик? Почти шепотом, с боязливым любопытством спрашивает Он. За окном уже осень. В то самое время, когда все вокруг вянет, умирает — прямо на глазах у Аки цвёл его маленький братишка. Будто наперекор вселенной. Все в его доме любили эти хитрые блестящие глазки, и так окружали заботой, что кажется, с их появлением юноша ощутил, что ранее повышенное внимание родителей всё больше от него ускользает. Но он совсем не мог злиться на мелкого — тот, почему-то, как только перестал быть полностью зависимым от матери, сразу увязался за старшим братом. И обожал его, кажется, сильнее всех на свете. Если другие дети находили себе кумиров в героях, великих воинах, или даже в ярких злодеях, то у Хитоши все было проще. Он только крутился вокруг своего брата, жаловался ему, что хочет поскорее вырасти, чтобы стать таким же, как он. Даже воровал его хаори иногда. Оно, конечно, было ему велико, даже слишком. И мама всегда смеялась, когда этот неиссякаемый комочек энергии носился по всему дому с длинными, как у шута, рукавами и гордо заявлял, что он «вольная птица». В конце концов, когда ему решили подарить собственное хаори, он настоял, чтобы оно было такого же размера. И насыщенного зелёного цвета. Они оба росли очень быстро, и Аки приходилось быть более ответственным. Отец работал далеко от дома, и не слишком часто появлялся, а по тому все его домашние обязанности перешли к парню. Помощь матери в хозяйстве, постоянные подработки, воспитание беззаботного ребёнка.. все это, помимо, разумеется, учебы, легло на его плечи. И был бы он рад оставить последнее на кого-то ещё, но упрямый мальчишка ни в какую не хотел отпускать его руку. Пока он мало что понимает, и, может ещё не скоро поймёт - но когда-нибудь непременно вырастет. И оценит все то, что для него делают. А пока его можно простить. — Я никому тебя в обиду не дам. Хитоши слышит эти слова, даже когда ему шестнадцать. Только хитренько щурится, купаясь в чужой любви, и водит пухлыми пальчиками по груди брата. Я знаю. В его глазах только уют и игривые бесенята. Он наконец поднимается с него, даёт на себя полюбоваться: душистый, молоденький, красивый, с ярко-красными после плотного горячего ужина губами. Иногда Акира жалеет, что они лишь братья. Ночная рубашка сползла с белого изнеженного плеча, и тут молодой человек вспомнил, как здорово раньше касались его ровные темно-синие кончики. Обрезал, гад. Не послушал. Да еще так рвано и неаккуратно. Зато как повторять за девушками и сиськи прокалывать — это мы первые. Улёгся рядом, так и уснули. Помнится, когда-то старший надеялся, что кое-кто повзрослеет и привыкнет, наконец, спать один.

***

Безрассудно, бессмысленно. Все равно этот рыжий придурок старался зря. Мысли Томиоки в первые несколько дней после Отбора слишком спутанные, пустые, он не понимает, как переварить все это. Кошмар, который не должен был произойти наяву. Из этого не возможно вырваться, вдохнуть утренний воздух и понять, что теперь все хорошо. Вскочить с постели и побежать обнимать тех, кто тебе дорог. Нет. Липкой чёрной смолой вина подбирается к его сердцу, не желая отступать, даже когда любимый учитель встретил его, обнял и горячо отблагодарил. Недостойный. Он слышит только слова, что постоянно крутятся в его снах, строгим и печальным голосом Сабито: Ты сделал недостаточно, когда происходило что-то вопиюще несправедливое, ужасное. Когда твоя помощь была смертельно необходима. Когда ты мог изменить хоть что-то. Пусть даже отступить — будет означать победить. Гию невольно успокаивал себя, так бесстыдно, когда-то, что и рад был бы, да только другой, более достойный человек, был приверженцем совершенно иных взглядов на жизнь. Он кинулся в самое пекло, без колебаний, и сгорел, прямо в ненасытной утробе тьмы, слепо надеясь… одолеть, разорвать ее? Не верный ответ, столп. Он понимал, на что идёт. И погиб как герой, ведь единственной целью его было во что бы то ни стало защитить. В том числе и твою жизнь. Кажется, сам виноват, что решился на это. Юноша цепляется пальцами за волосы, судорожно, как бы останавливая себя, чтобы не сорваться и не вырвать их. Как он может так думать? На самом деле всё гораздо прозрачнее. Главный виновник этой жертвы здесь только он сам. Может, велика была вероятность погибнуть вместе. Уж лучше так, чем как сейчас. Но был и шанс. Который он, Гию, упустил, убегая по мертвой, хрустящей траве. Убегая так быстро, как никогда ещё не бегал. А что ему было делать.. ведь позади осталась только поляна, иссохшая, пахнущая мясом, да огромная обожравшаяся тварь, что минуту назад раздавила голову самому идеальному из них двоих. Мальчишка помнил, как противный ледяной хохот гнался за ним вместе с ветром, прямо по верхушкам чёрных крон. Только сейчас Гию понял, что монстр смеялся над ним. Взмах. Удар. Сабито взмывает в воздух, в сторону, едва успевая увернуться от гигантской жирнющей руки, что тяжелым хлопком шлепнулась о землю. Его силы уже на исходе. А Демон играется. — Куда же ты, Рыженький? Хорошо скакать научился, я смотрю, — громадина мерзко хихикает, как-то сдавленно, будто сдерживаясь, чтобы откровенно не ржать. Уже совсем не обращает внимания на мальчика в бордовом хаори — может, специально игнорирует, чтобы тот чувствовал себя ещё более бесполезным и беспомощным. Лишним в их игре. Гию сжимает в кулаках катану, рычит, бросается, чтобы хоть как-то отвлечь Демона от своего друга — но тот без труда блокирует его, уставшего, и швыряет в противоположную сторону. Даже не обернулся. — Не мешайся. Встань в очередь. У Сабито залито кровью лицо. Разбил голову. Но продолжает стремительно перемещаться вокруг огромной неповоротливой туши — не только избегая бесконечно прилетающих рук, но и стараясь подойти ближе, чтобы нанести решающий удар. Удивительная стойкость. Он истребил их всех, один, и никто из детей не погиб, даже от лап этой твари. Предстояло избавиться и от нее — а той и самой любопытно. Да, Демон сразу обратил свое внимание на такого смелого, необычного мальчика, и охотно позволил ему вызвать себя на эту жестокую дуэль, совсем позабыл о других. Казалось, он действительно был впечатлен. Не напуган, что тотчас ужаснуло самого Томиоку, но очень, очень доволен. Гию злится и не замечает, как плачет от бессилия, с трудом поднимаясь на дрожащих ногах с промерзлой земли, прислоняясь к какому-то стволу, чувствует, как старая рана до сих пор пульсирует, и хочет крикнуть другу. Крикнуть, чтобы оставил всё это. Заставить очнуться, дать понять, что их силы не равны. Что тварюга над ним издевается. Сабито! Идиот! У них был один наставник, похожие судьбы. В каждом желание возместить всё отпущенное. Вот только ни один не смог исполнить то, к чему стремился. Гию всегда был на голову ниже, однако именно он останется при высоком звании. Имея бесконечную пустоту и чувство слабости за душой, навечно. А Сабито… разве что, смог спасти кого-то. Кого-то, кто не имеет теперь никакого права отлучиться от всего, что у него есть, потому что выжил благодаря чужой смерти. Урокодаки говорил, что ему нравится выдержка Томиоки, его спокойствие, его реакция. Был уверен, что он имеет все шансы стать выдающимся владельцем дыхания воды. Но рыжего мальчишку, всё же, выделял иначе — положил на него всю свою надежду. — Томиока, всё не так. В прохладной тени благородных сосен, что закрывали от жаркого летнего солнца, ему вспоминается мягкая, уверенная улыбка лучшего друга. Всегда такая, которую должен носить любой, кто собирается стать столпом. До невозможности красивые, добрые глаза. Его непослушные волосы, те, что на свету, переливаются, словно они из жемчуга, отливая то в каралловый, то в розовый. Мягкие. Они вдвоём сидели, прислонившись спиной к большому круглому камню, после очередной изнурительной тренировки, и Сабито крепко держал его руки в своих. — Не говори так никогда. Ты — не слабый. У нас просто разный подход, и это совершенно нормально. Мы оба ещё успеем достигнуть настоящих высот. Держался уверенно, даже когда лупили за ошибки. Гию теперь не знает, что испытывал к нему — может, это было простое детское восхищение, а может, и что-то больше. Сабито казался идеальным. Самым сильным, примерным, желанным. Эти чувства давно умерли, оставив только сожаление и глупый стыд, но он уверен — это точно было по-настоящему. Как наяву, он боязливо касается чужих губ своими.. Нет. Не может быть. Это всего лишь очередной странный сон. Последние несколько лет подступающей депрессии он слишком плохо спит, и списывает эти непонятные мысли на банальную усталость. Только шум в ушах, и болит позвоночник. На секунду он отключается: в глазах его сгустился туман, ослепительно яркими вспышками, перехватило дыхание, не смог и звука издать. Глупо. Им обоим конец. Гию не хочет вот так умирать — как обуза, из-за которой по-настоящему сильный воин сейчас зря изматывает себя и рискует быть раздавленным, разорванным в клочья или сожранным живьем. Он уже почти теряет сознание, когда вдруг видит девочку, юрко скользнувшую «под ноги» монстру. — Откуда…? Блядская дрянь! — дьявол взвизгнул, как девица, в начале искренне испугавшись неожиданно подоспевшей студентке, что хитроумно подлезла и молниеносным движением срезала руки, которые мутант использовал, чтобы стоять. Однако план оказался не слишком эффективен: в ту же секунду из распухшего тела вылезла новая партия рук, заменяя предыдущие, существо удержалось на них и сразу отыскало охотницу своим пронзительным взглядом. — Знаешь, девочка, а ты больно шустрая. Такая… очень напоминаешь мне лисёнка, что я съел, кажется… ох, в прошлом году? Такой же внезапный и стремительный, как ты. Помнится, мне было даже чуточку жаль губить столь, кхм, редкостный талант, — он недовольно сощурился на мечницу. — Лисёнка? О чем это ты? — хмуро поинтересовалась та, явно раздражённая, разочарованная поражением, приземлившись на землю подальше от Демона и поближе к Гию, слегка закрывая его, израненного, собой. Видно, сразу поняла, что просто так взять и отпустить его вслед за Сабито было очень плохой идеей. Ребята говорили ему, что он просто сдохнет, но Гию рванул, никого не послушав. Она и сама такая же. — Хи-хи-хи-хих, то есть, разумеется, ребёнка, — гаденько сверкнув своими жёлтыми глазками, загадочно улыбнулся Демон Рук. Выждал, пока Рыжий вскинет бровь, а затем продолжил: — Сколько их было… маленьких, глупеньких, самонадеянных деточек… не таких, кончено, безбашенных как ты, Рыжик — вырезал к хуям всю гору, ебанутый! Но тоже безбашенных. Они лезут сюда толпами, а уползают единицами, вы только представьте! Потерять конечности или рассудок, что же, интересно, им было больнее? Готов спорить, есть и такие, кто пересрался становиться истребителем увидев меня лишь раз. Увидев то, как я расправляюсь со всей этой падалью… Злобный, раскатистый хохот заставил лес содрогнуться. Не для таких ли чудовищ был выкован мой клинок. — Каждый, каждый из наиболее сильных и смелых ваших предшественников остался у меня в животе, и — как жаль — не ускользнул ни один! В свет выходит, разве что, всякая сопливая, трусливая гадость — такой вот Отбор, ха-ха-ха! Глупое сердце в тот день громко стучало — все это ложь. Сколько ответственности было возложено на каждого, и многие, непременно, выбрались, прошли через этого демона, иначе быть просто не могло. Хашира воспитали много сильных героев, что теперь сталкиваются лицом к лицу с тьмой, и расчищают её, давая людям надежду. Неужели… всё что они делали, было проглочено? — А всё из-за чего… однажды вы сами поселили меня здесь. И с тех самых пор ваш судья — это я. Выживают лишь те, кому позволил я! — Заткнись, заткнись, заткнись! — закричала девочка. Так не бывает. Гию сжал в руке окровавленную рукоять, и в тот момент был готов поклясться, что слышит их далекие мертвые голоса где-то в глуби этого радостно хихикающего пуза, бессовестно провисшего почти до земли — отъеденного на таких важных людях, всей вселенской справедливости назло. То, как расслабленно Демон открылся им, не полностью, но все еще столь в наглую, заставило раствориться подступающее беспамятство. Обратило все чувства и эмоции в один бесконечный, жгучий гнев.  Десятки, а судя по изуродованному до неузнаваемости телу, может и больше сотни… очень смешно и здорово тебе.. — Не лопнешь, паразит?! — сорванный девичий голос. Взревела, не совладала с эмоциями — принялась нападать. Демон своего добился. Мальчик со шрамом на щеке глубоко вдыхает, концентрируясь на предстоящем броске. Сейчас. В последний момент он вспомнил учителя, что просил его быть не только лучшим истребителем на Отборе, но и мужчиной. Бороться до конца, защищать всех, кто будет нуждаться в этом. Он должен покончить с этим беспределом: рывками подобраться, быстрыми движениями меча оставить позади перерезанные обрубки, что норовили схватить — правда услышанное или нет, но зелёную гниду в любом случае нельзя оставлять в живых. Станет еще жирнее, и вот тогда действительно начнутся жертвы. Глупый мальчишка всё ещё думал, что сильнее всех. Демон Рук ухмыляется, довольно шустро для себя развернувшись к маленькому храбрецу, что приготовил было клинок. Сжимал чьё-то хрупкое тельце в руке. Он словил её, потерянную, без особого труда. Девочка только отчаянно дергалась, инстинктивно пытаясь освободиться, и закричала было мальчишкам, чтобы бежали… но ей очень быстро зажали рот. — Думаешь, спас их от меня, герой? — наконец спокойно обратился Демон Рук к Сабито, — Не-е-ет. В этом году все не будет иначе. Они куски позорища. Безрукие… Стянул с чужих плеч рукава, грубо вытащил ее оголенные крепкие руки из рубашки и поднял их вверх: получилось так, что оголилась и грудь. В этот момент совершенно опешивший Рыжик замер. Жертва замычала, а после издала приглушенный, нечеловеческий крик, прямо в ладонь, что была больше ее головы. Одним резким, легким движением — словно какой-нибудь соломенной кукле, а не человеку, Демон заломал назад и бесцеремонно вырвал ей обе руки. Приложил к этому слишком много силы, отчего выдрались они из тела неидеально — вместе с кожей боков, плечевыми суставами и почти целой правой грудью. Зеленые змеи ослабили хватку, небрежно выбрасывая всё ещё живое тело. Вырванные конечности же нечисть напротив поднес к своему довольному красивому личику и вожделенно принюхался к той части, что до этого соединялась с туловищем. Высунул толстый, мокрый, черный язык из пасти, издевательски положил на его склизкую поверхность контрастно белые, некогда сильные девичьи ручки — втянул в рот, клацнув зубами. Ломкие кости громко хрустели. И хорошо, что храбрая охотница этого не услышала. Она была уже без сознания: широко распахнутые, стеклянные глаза ее смотрели в небо почти безжизненными, в то время как ужасные раны пульсировали подобно тому, как если бы в груди ее очутились еще одно бешено стучащее сердце. Кровь уходила так быстро, что Гию кинулся к своей спасительнице, не взирая на собственную боль. — Черт, только не умирай! Сабито лишь чертыхнулся, синхронизируясь с запоздалым, плаксивым вскриком Томиоки. Даже не взглянул в их сторону, даже не моргнул, вместо этого сорвался прямо навстречу лысой, болтливой башке. — Если еще не понял, красавчик, поясню: здесь есть только один-единственный студент, способный стать выдающимся убийцей, — блокировал выпад, но жертвуя плотью, вновь скрутил собственные руки покрепче вокруг шеи, выслеживая озверевшего Сабито, — Идеальным, просто сумасшедшим головорезом. Они — бестолковые маленькие дети. Но ты… блять, неплох. Потому будешь тем, кто непременно останется сегодня тут. Целиком. И умрет. — Прости, — прошептал Гию своему другу, прижимая к себе тоненькое теплое тело. Ноги сами понесли его прочь, однако вскоре подкосились, и вместе с ношей он упал уже где-то далеко, только и слыша что запах хлеставшей крови, который проводил его, измотанного, благополучно в забытье. Как жаль, что зло порой бывает сильнее.

***

По ту сторону оказывается совсем иначе. Чересчур неплохо. Так получилось совершенно случайно, вроде, и так удобно, что всю эту несправедливость, и боль, и поверженную, не успевшую толком расправить свои крылья любовь — никому не пришлось отмаливать. Тот непоправимый, колоссальный ущерб, что был нанесён, такой, что никаким бондажем не перевяжешь, был бессовестно отпущен. Почему нет. Это меньшее, что нам хотелось бы ему дать. За стеклом отражается лик Смерти, белый, как чистый снег, что был опалён когда-то горячей братской кровью, и зеркало прячет в себе вместе с ним яркое бархатное рекамье, занятое двумя обнаженными телами. Это кажется нереальным. Слишком феминное для мужчины, зачем-то такое красивое лицо, обрамлённое синими как ночь волосами. Ему нравилось в нём всё. Открытый высокий лоб, большие темно-бирюзовые глаза, вредные, хитрые, чутка капризные. Пылающие губы. Ну зачем он такой? Мягкий, упрямый, жадный. Много требует к себе извне, и в то же время кусается, когда лезешь руками, как кот. Не поймёшь его: то ли всерьёз флиртует, то ли глумится. Ангелу раньше так хотелось проучить его. За всё. Но вместо этого он зачем-то взял и полюбил эту наглую рожу. А «наглая рожа» потягивается. Сильные руки, относительно рельефные, предстают во всей красе, когда мужчина тянется ими по очереди в противоположные стороны, потом вверх, прогибаясь при этом в спине, пока его держат за талию. А после переворачивается на живот, и задирает зад. И снова выгнулся, красавец. Хочет ещё. Ждёт продолжения. Ангел не больно шлепает по пышной ягодице, хватает ее, получая в ответ довольное мурчание. Не спеша пристраивается, а затем вновь без зазрения совести влезает, повторяя осторожные, глубокие фрикции из раза в раз. Демон дрожит: ему очень нравится. Он опасался не выбраться, думал, что навсегда останется без тепла… что забудет, каково оно. Но сейчас он, кажется, снова знает. Я.. так боялся, что на меня будут смотреть, как на какую-то мерзость, когда умирал.. я так боялся.. Ангел заёрзал чаще. Мужчина под ним оказался нежным, как лепесток. Захотелось ближе — шумно припал губами к чужой горячей шее, одновременно подводя руки снизу под сдобное пузико. Не выдержал, одобряюще хлопнул по нему, огладил, сжал. Смял мускулы груди, упругой из-за жира. Чёрт сразу взмуркнул, чувствуя, как чужие ладони собственнически стискивают его теперь такое маленькое тело. Толстенький член пачкает пальцы, а его рёбра совсем не прощупываются. Подался назад, жадно принимая в себя. Два существа сливались ритмично и чувственно. Ты моя сладость, мой котёночек… никто не посмеет смотреть на тебя с презрением. А кто посмотрит — тотчас ослепнет. Их связь стала слишком прочной. Непростительно затянулась. Так же нельзя. Но им, кажется, давно наплевать. Они лишь меняют позу, чтобы Ангел мог лицезреть милую моську Демона. Последний, уже совсем утопая в этом безумном продолжении, стонал и повизгивал, как последняя сука, но в какой-то момент услышал себя, забавно смутился. Закусил губу, чтобы хоть как-то заглушить высокий голосок. И был теперь способен лишь лежать и мурчать, довольно, шире раздвигая свои пухлые ножки для крылатого. Его синие реснички дрожали, а маленький острый носик смешно торчал кверху, когда Демон запрокидывал голову и сминал шёлк до побелевших костяшек. — В животе… горячо… Хриплый голос застрял где-то в груди, и от этого звучания по спине его создателя бегут возбуждающие мурашки. Внутри Демона распустился огненный цветок. Со всей любовью и восхищением, что в нем жила, Ангел готов был приносить ему этот бушующий покой. В сознании ютилось: Всё тебе прощу. Не хотелось никуда отпускать. Не хотелось отдалять от себя, нет, никогда. Лишь сделать так, чтобы только он имел право ценить это существо. Остальные — глупые, мерзкие люди, боги, духи, да кто угодно — не стоят и клеточки этого тела. Этого идеального, восхитительного О’ни. Тварь, тем временем, бесцеремонно схватила руку покачивающегося над ней любовника и водрузила ее себе на брюхо, предварительно втягивая его. Чувствуешь? Ты прямо там. Таро улыбнулся: он и правда ощутил прижатой ладонью внутри, под влажной от жара соития кожей, тёплую выпуклость собственного члена. Демон опять бесстыже запищал, импульсивно, с жадностью насадившись, и забился в экстазе. Его круглое личико, словно у милой куклы, выражало сейчас блаженство и смирение. И смерть была счастлива видеть его таким: знаю-знаю, бедняжечка, начисто позабывшим всю ту боль, что ему пришлось испытать в прошлой жизни.