По ту сторону

Таро только и удивляется. Странно, что мало кто из людей предавал значение волосам Теони при жизни. Мягкие, с колючими на вид приподнятыми кончиками, пусть и не слишком примечательно, а темно-синий издали можно было с легкостью принять за чёрный - но те сразу приобретали насыщенный оттенок весенней горечавки, лишь окажись мальчишка при ярком дневном освещении. Волосы стали его меткой, знаком принадлежности его, Таро, силе, но столь грамотно Ангелу удалось это скрыть, что люди никогда не относили эту особенность ребёнка к чему-то потустороннему. Они могут даже больше: длинные узловатые пальцы Таро тянутся сверху и обхватывают кругленькое моложавое лицо, мягко проводят вверх по обеим сторонам головы, заставляя эти волосы подняться и засветиться ярким голубым пламенем. Сила льнет к нему, и это всегда было очевидно. Мужчина только внимательно следит своими большими желтыми глазами с крестами в зрачках за его руками в зеркале, неуверенно запускает собственные пальцы с аккуратными красными ногтями в неоновую копну резвящихся горящих язычков, отстраняется, боится обжечься. Однако, совсем быстро смаргивает видение, привычным движением оправляя снизу края чёрной кожаной куртки. Будто бы ничего и не было. ..Почему ты выбрал меня? Этот человек никогда не чувствовал себя особенным. Разом потеряв всё, он даже позабыл как это — жалеть, ведь тварь, выведенная из чужой крови, не давала элементарно вспомнить обо всём. О том, для чего на самом деле был создан. О том, каких вещей не успел и не ценил в своей скоротечной юности. Какая-то немыслимая череда случайностей их жестокого мира, и вот он уже стоит на пороге ада, утратил жизнь задолго до того, как следовало окончательно её проиграть. Всё же, смертным должно быть известно, что те, кто много страдал на земле, по ту сторону обретают блаженство. А вместе с тем, может, обретут и сами себя. Это был единственный, долгожданный преемничек… опасное тяжелое оружие смотрится в этих лапках забавно. Ещё недостаточно свыкся держать его так, как положено держать Ангелу Смерти. Мило кругленький, несуразный для этой модели, но сильный и восхитительно безжалостный — без сомнений, этому существу идёт быть собой. Таро до последнего не перестаёт восхищаться им: желающим делать свою работу, тягу к которой, видать, Теони невольно ощущал ещё при жизни — пусть даже имея альтернативную судьбу. Он всегда будет делать только так, как оно было предначертано. Порою и сам Ангел ненавидит эту участь до того, что скрипит зубами, ведомый соблазном что-то себе сохранить, оставить, уберечь — борется с желанием иной раз ослушаться рока, и вот теперь понимает, что нашёл себе самую верную из немногих возможных замену. Теони не из тех, кто мог бы захотеть сойти с этой тропы, и у этого мира всегда будет уверенность в своём новом Шинигами. Я — Смерть. Ему оно было известно ещё тогда, когда тело было невыносимо тяжёлым, а под сердцем жил неутолимый голод. В голове, правда, постоянно бесновалась обида и злость, и порой это мешало по-настоящему осмыслить то, чем он всё-таки был. Но это больше не важно. Его лес и по сей день пропитан тревогой: для них ничего не изменилось, ведь люди склонны возрождать и славить преисподнюю на своей же стороне. Они убивают и умирают, и пускай теперь его нет среди них — Теони всё ещё существует, чтобы забирать их души. Ночь кажется белой, до того ярок холодный свет безучастной к их горю полной луны. Она открылась земле из-за бледных серых облаков, а ветер исчез, привычно отпуская в свободный полёт — безошибочно, как и всегда, предрекая главную здешнюю угрозу. Капли росы вновь трепещут и в ужасе разбегаются, когда промёрзлая земля Фудзикасане начинает дрожать. Этот гул пульсирует в ней медленно, где-то очень глубоко, но ощутимо — так, чтобы сразу сжать в своих щемящих тисках одинокое человеческое сердце, беззвучным эхом скатиться с горы, охватить первобытным, самым древним страхом, существующим испокон веков. Среди ветвей, словно бы то обманчиво разыгралось злое воображение, проглядывает огромная чёрная тень. Она проступает тихо, с чуть слышимым треском, хлюпаньем. Осторожно раздвигает руками деревья, и те поддаются, пропуская. Во мраке открываются Ангельские желтые глаза, и оно полностью выныривает на опушку: невысокий, плотный человечек лениво вертит в руках длинные металлические косы, переданные ему со всей любовью, лишь бы их новый обладатель и дальше умывался в чужой крови — он играется размеренно и бесшумно, пуская по ним яркие шустрые искры. Серебряные цепочки на его одежде и на ремне, обрамлённом позолоченной пряжкой в виде змеи, охотно отражают разлетающиеся крохотные молнии. Заряды раскованно бегут по широким лезвиям и рукоятям, туда-сюда, сверкая быстро, опасно. Они теперь похожи на кого-то, кто более ничем не обременён. Ни раз, конечно, в самом начале хотелось задаться вопросом, что могло заставить собственную смерть сделать Теони собой. Таро объяснил, что это произошло намного раньше, что Теони родился ещё до того как ему пришлось стать демоном. Однако, что-то мешало без остатка отдаться своему делу. Это что-то было, и всё ещё, даже больше полувека спустя, никак не хотело оставлять в покое. — Папочка! Развеселый голос Теони прямо за спиной вдруг раздаётся так неожиданно, что его наставник тут же выходит из раздумий, даже несильно вздрагивает и крепче сжимает костлявой рукой деревянные перила балкона, едва не подавившись своим вином. Токийские панорамы двадцатого столетия… весьма недурны собой, особенно ночью. После тяжелого дня, конечно, немыслимо хочется расслабиться и просто подышать, как простой смертный. Полюбоваться. Поразмышлять о насущном. А потом, забравшись обратно в тёплую постель, завернуться в теплое ароматное одеяло и забыться сладким безмятежным сном. Но сегодня, похоже, не его день… Остаётся только медленно обернуться в ту кромешную тьму балконного угла, из которой ему навстречу тут же выплывет знакомая упитанная фигура. — Не спится твоему котеночку. Обещал защищать от всего, но вот опять ты взял и проебался. Хреновый из тебя ангел-хранитель. Почти не выделывается. В его тоне и хитрых сощуренных глазках отчетливо прослеживается какое-то недовольство, и Таро понимает это, когда оказывается схвачен за горло, развернут и жестко прижат затылком прямо к холодной стене. Он чувствует эту хватку на шее — скорее, игривую, не слишком яростную, при этом удивительно крепкую, а в сантиметре от лица — чужое неспокойное дыхание. Часть содержимого бокала летит вниз, пачкая дорогую, расшитую золотом одежду старшего. Не хочется упускать ни минуты возможности находиться в такой близости с ним, и Таро приглядывается: надо же. А он и не заметил, как возле остренького ушка у этого «котёночка» волосы уже тронула первая седина. Но слишком красивый, чтобы так же, как и Таро, называться стариком. Похож на сладкую булочку. — Что такое? Кто-то тебя обидел? — лениво пытается ответить вопросом на вопрос старший Ангел, нервно усмехнувшись, и хочет уже немного подвинуться, чтобы высвободиться, как вдруг замечает, что его не пускают. А сильные пухлые пальцы сжимаются опаснее. — Знаешь, папочка, со мной в последнее время что-то не так. Всё время какие-то мертвецы мерещатся… ну, знаешь, обычное дело для видавшего виды смертного, привидения. Ненастоящие, конечно. Как ты и говорил, на этом этапе уж не стоит путать реальность с фантомами… особенно со всякими фантомными братьями. Это ведь всё в башке, да? Хи-хи-хи-хи, ну конечно! Думал я… — Ангел Теони в это время как-то странно покосился на бокал, словно замышляя выхватить его. Короткая пауза во времени — не то оттого, что старший просто-напросто залюбовался, не то охватила тревога, заставившая мир вокруг буквально замереть — обращается в страх, страх перед собственным преемником. На деле всего секунда, как предмет оказывается схвачен, не встретив сопротивления с чужой стороны. А остатки сладковатого вина спешно опрокидываются прямо в тёмную, скользкую, бездонную глотку — Таро наблюдает это недолго, после чего стекло шумно разлетается о пол звенящим, коротким хлопком. — Я тут, папочка… недавно наконец-то понял, что, м-м… некоторые фантазии и впрямь не всегда то, чем кажутся. — Ч-что ты имеешь ввиду..? У Таро напрягаются брови, и он тихонько сглатывает, понимая, что что-то упустил, не уследил чужих сомнений. Слишком много его жалел — не доносил вещи так, как следовало, лгал, а теперь вот пожалеет сам — но Теони уже перебивает его мысль каким-то странным обиженным всхлипом. И жмётся вдруг как будто нежнее, ближе, и утыкается своим остреньким носом ему куда-то между шеей и плечом. — Родной мой… скажи, как же так получилось, что глупый крошка Хитоши оказался прав, а ты нет? Почему ему так сильно захотелось плакать, и было так больно, когда он увидел братика? Настоящего. Братика. — мужчина пожаловался плаксиво, как ребёнок, однако прорычав последние два слова так, что Таро невольно решает уже схватиться за его мощную руку, слишком крепко держащую тонкое и хрупкое горло, своими. — П-послушай… — Послушать? Тебя? Ну-у, хо-хо-хо… что еще мне расскажешь? Он был готов сделать все, все необходимое для своего творения. Новый Шинигами должен был стать безупречным, не привязываться ни к чему земному, как это ошибочно делал его предшественник. Как делал это ни раз. И тем многое усложнял. Он хотел сделать его лучшей версией себя, лучше чем все, кто был до. Даже если пришлось бы когда-то стать по отношению к нему чуточку нечестным. Ведь это все ради его становления, ради правильного результата. Даже если… Теони отвергнет их близость. Не сможет сразу все понять и простить за утаивание правды. Пусть этот мир оказался уж слишком тесен, и Ангел Теони как-то свиделся с братом, с прошлым, но истина в том, что дорогам их больше не суждено сойтись. Ведь Теони не дух. И не человек. И у него, черт возьми, есть ответственная работа. Таро создал Теони таким, чтобы дело его приносило ему немеренное удовольствие: чтобы ему было намного проще. Может и немерено, но вместе с тем имея своеобразную меру, ведь слишком много кровожадности в ангельском существе тоже не есть хорошо. Однако теперь он вынужден привести его к истокам Стикс. И попытаться истолковать вещи яснее. А еще — постараться сделать так, чтобы сохранить их отношения доверительными. Хотя бы немного. Ведь Теони на самом деле очень дорог Таро. *** — Ну и зачем мы здесь? Теони спросит это как будто с раздражением: злится еще, и очень злится, но в голосе его вместе с тем слышна какая-то печаль. Все-таки, никто не любит эту реку. Чёрная вода то осторожно приливает к носам лаковых ботинок, то потихоньку отливает, вновь и вновь, волнуя мелкий пепельный песок. В этих водах человеческие души оставляют привычные им берега: навсегда оборачиваются прозрачной пеной, находят иные, может, даже очень далекие от прошлых пристанища. Мультивселенная непредсказуема, и обе сущности, поклявшиеся сохранять ее в равновесии и гармонии, как никто иной понимают это. — Ты знаешь, что я очень люблю тебя, Теони. И я никогда не пожелал бы тебе зла. — Ангел уверенно, но осторожно берет пока-еще-немного-Демона за руку, и тянет за собой к волнам, — Идем. Тот поддается. Все-таки, верит. И любит. — Скажи, разве я подхожу? — спрашивает, а длинные темные реснички уже стоят мокрыми треугольничками, когда Таро аккуратно укладывает чертенка на воду, такого сомневающегося, все еще так страстно желающего выжить внутри божественного Теони. Алчного и порочного. Пугливого, наивного. Получившегося так не запланировано, случайно. Совершенно испортив собою избранного. Но сейчас… — Ему нужно уйти. Вот так. Таро поддерживает под спину лежащего в чёрной воде Теони, разглядывая его уже заплаканное личико. Одежда вся пропиталась влагой, отчего даже она неумолимо тянет вниз, но Хитоши продолжает цепляться пальцами за чужие широкие плечи, хоть и чувствует всю неизбежность. — Отпусти его. Дай ему оставить тебя, эта река позаботится о нём так же, как позаботилась и о его смертном брате. Как и о многих других. — Таро говорит успокаивающе, и мягко целует в лоб, заставляя на секунду немного расслабиться, — Ты больше не можешь быть им. Ты изменился. — Н-но… ведь братик бы принял меня таким? Может быть?… может, он бы понял, Тар. А? Ну, может, все еще любил бы меня… а потом, прожив и вторую, и третью жизнь, он так или иначе возвращался бы ко мне, м?.. — Нет. Это не возможно, ты ведь и сам понимаешь. Ты больше не тот, кем был раньше. И он тоже. В конце концов, твое предназначение слишком отличается от того, что уготовано им. Ты не должен был перенимать эту слабость. Я очень жалел, что не смог взять тебя под свое крыло, воспитать, подготовить. Твоя жизнь повернулась иначе, я ничего не мог сделать… но ты и без меня прекрасно справился. Ты показал, что ты мой избранный — Истинный Шинигами. Осталось только раз и навсегда избавиться от всего, чего ты нахватался от людей. И… не только от людей. Ты божество, мой Теони. — Знаю. — Ну вот. Давай сам. Хитоши полностью опускается под воду, он чувствует, как чужие руки отпускают его. Совсем. Он вспоминает как бежал на свет, впервые за десятилетия слыша родной голос в гаме гробовой тишины — ведь шум этот, от всей его жизни, от усталости, остался лишь в его голове. Голоса, смех, крики агонии, шелест листьев. Шепот, что успокаивал собственных демонов первые несколько лет, проведенных на горе, скрип сухих стволов, слова, слетающие с губ Акиры. Он отчетливо слышал, как в этой черной, пустой темноте его звали. И он бежал туда, на единственный источник света, не выдуманного звука, стремился, как мотылек. Это не могло казаться. Он протянул тогда руку, почти что ослепленный, когда она коснулась груди. Чужой груди. Он упал в чьи-то широкие, костлявые объятия, и разрыдался как мальчишка от безысходности. Он вмиг вспомнил все, о чем забыл, и понимал что никогда уже ничего не вернет. Горечь воспоминания заставила раскрыть глаза уже в воде. Перед ним мутно плясал облик существа, что приняло его, много любило, позволило делать самые желанные вещи. Буквально подарило его этому миру, а в добавок вернуло прежнее сознание и память. И помогло стать сильнее. Хитоши закрыл глаза: он знал, что его не унесет. Он не душа. Эта вода - лишь возможность подумать. Он любил своего наставника, и хотел быть с ним, и хотел быть им, ведь ему нравилось приносить боль. Обращать в прах все, к чему только пожелает прикоснуться. В отличие от своего прототипа, он наслаждался. Но Аки… его братик, Аки — никогда не простил бы такого Хитоши. Даже, может, возненавидел бы. И он бы все равно узнал. Узнал таким, каков его убийца на самом деле есть. Таро прав, Хитоши больше нет. А в принципе, и не было никогда. Он только и умел, что отнимать, внимание и чужие силы, любовь — подпитывали его, пусть даже не всегда направленные непосредственно в его сердце. Никогда не дающий ничего взамен, он только поглощал, стремясь усладить себя чужой жизненной силой, забрать все до последней капли. Кого-то — лишить надежды. Кого-то — просто сожрать. Так всегда. А самоуверенные, смелые рожи выводили его из себя. Те, что возомнили себя спасителями, возгордившиеся жалкие наглецы — те, что так пылали своей целью, многообещающим будущим, выдумали себе стержень, способный спасти их от падения в бездонную утробу смерти. Как же. Разбегались все, как трусливые букашки. Он истреблял их, даже самых безрассудных, вообразивших себя маленькими ангелами смерти. Он вырывал их конечности и переваривал живьём. Брюхом чувствуя, как они ломаются. Как меркнет их тусклый, и без того ничерта не значимый свет. Теони вынырнул лицом, хмуро глядя в глаза своего создателя. — Существует ли мир, где я тебя не встретил? Вопрос риторический. Хотел отомстить, заставить их чувствовать то же, что он сам. Слишком зациклился, потому что иначе просто не умел. Необходимо было лишить человека всего, что он любит, всей его силы, всей жизни — ведь до своей Демон Рук дотянуться так и не смог. — Такой, где я был самым обычным. Где бы я сгинул в первую же ночь на Фудзикасане, или даже раньше, никогда бы не противился ничему. Не забрал бы столько жалких, бессмысленных жизней. А после смерти я… сразу отправился к брату. Куда-нибудь в рай или в ад. И мои волосы были чёрными. — Нет. Сухо, уверенно. Только. Перерождение. У Теони от злости заурчал живот. Если анорексик соврал про присутствие малейшей возможности коснуться любимого брата, пусть даже оберегая, позволив тем самым ненадолго оставить ушедшее, спокойно радоваться новообретенной власти — то что мешает ему врать сейчас? Нет, Теони ненавидит, когда ему врут. Врунишкам вырывают болтливые языки. — Не смотри на меня так, словно собираешься придушить. У тебя все на лице написано. Ты никогда не будешь другим, и не был. Я сделал тебя таким. — Просто завались. Его хотят обнять, а он тонет обратно. Но его достают, совсем не боясь, хоть и смутно предчувствуя — то, как у нового Ангела чешутся пальцы, чтобы прямо сейчас вдавить чужие глазные яблоки — лишить возможности видеть горячо любимого монстрика. — Ты меня бесишь. — А ты все никак не поймёшь. Хочешь — я могу организовать вам встречу, пока он еще не перешел в следующее перерождение. Но ты только сделаешь ему больнее. — Хотя бы ебаный раз. — Как знаешь, Теони. *** Этого человеческого тела не бывает много: Ангел все цепляется, самозабвенно, все что видит, зацеловывая. Ну точно, как озабоченный. Чуть ли не вылизывая свое совершенство с ног до головы. Демон который раз наблюдает, как тот просто тонет в нем, погибает, не может насытиться любимым детищем. И лезет трахаться, как всегда. Демон не то, чтобы против — ему и впрямь нравится любовь. Его мнут, заполняют, и это приятно, он начинает думать о себе иначе. Как ни странно… именно в такие моменты, именно когда он должен чувствовать себя тем, кем его прославляют, кем его создали — он совсем не чувствует себя монстром. Только не им. И сколько бы костлявый не твердил ему, сколько бы не шептал возбужденно, хрипло, как его заводит эта сила, Демона все это лишь озадачивает. Сбивает с толку. Ведь монстров не любят. Не любят так. Иногда Таро кажется, что это божество способно просто его поглотить. Словно с каждым разом, как семя вместе со всей его энергией, любовью — переходит тому, он опустошается. Становится неспособным существовать отдельно от того, кого наделяет собой. Передает все без остатка. Может, это и есть своеобразное перерождение? Скорее всего. Вот только оставляет эта зависимость только чувство бесконечной свободы и легкость. Он ощущает себя таким хрупким, таким безрассудным рядом с ним. Того и гляди, новый Ангел и сам вот-вот схватит его, как пушинку, подомнет и без труда придавит собой. Даже учитывая их немаленькую разницу в росте. Вцепившись в плюшевые бока, старший Ангел уже во всю покрывает страстными поцелуями мясистые бедра и овальное, знатно раздавшееся на фоне прочего пузо. В какой момент он стал настолько мягким? Может, это неизбежность, ведь немолод уже. Теони только разнузданно стонет, когда наставник распускает руки и клыки. Когда принимается жадно кусать и целовать его запущенные подросшие холмики сисек, упругие, выпирающие теперь еще больше, чем когда они были в более спортивной форме, забавно подпираемые не менее заметным округлым животом. Пронизанные пирсингом сосочки стали совсем крупными и чувствительными — вообще, чем старше и мягче становился Теони, тем, словно, больше возрастала его и без того невероятная тактильность и тяга к прикосновениям. Мужчины совсем не замечали времени. Вопреки невольным опасениям Ангела, Демон совершенно не собирался перенимать инициативу — слишком хорошо, слишком удобно, когда ублажают. Дают сполна столько, сколько требует ленивое тело. Переживая шустрые толчки глубоко внутри себя, сквозь смутное состояние нарастающего удовольствия, он все думал об этом теле, о своей сущности, о том всегда ли он был таким. Вспомнив слова, одно небольшое признание — внизу вдруг так стыдно, резко всколыхнуло. Это было так странно. В голове пронеслись, вместе с тем словно примиряя, воссоединяя его с собственной природой, не оставляя ни намёка на какие-то сомнения, окутывая страстным, невиданным жаром — горячие слова Таро о том, как бы ему хотелось взять его в истинной демонической форме. Бред. Но такой… чертовски жаркий бред. Монструозно раздутый, как бочка. Набитый под завязку спермой, обжигающей болью всех, кого сожрал — вместе с тем нескончаемой любовью Черного Ангела. Врывающейся в него, как поток. Все это жжется, словно его внутренности набили глицинией. Ну разве может быть иначе? Теони навсегда, навсегда останется в этой форме. Не физически, но останется. Психопатом, может, совершенно поехавшим, кровожадным людоедом, коим являлся с самого своего рождения. Определенно. Находясь сейчас ближе, еще выше, он просто не может себе представить, что в нем — в нем, когда-либо было хоть что-то человеческое. Он вдруг чувствует себя правильным, естественным. Теперь полностью обладающим, особенно когда ощущает этот трепет — то, как мелко дрожат под подушечками пальцев эти невинно торчащие ребра, как напрягается каждая жилка этого тонкого тела, выжитого, слабеющего для него, столь страстно желающего слиться с ним навсегда. Он ощущает себя лучше, чем когда-либо мог быть. «Теони погубит и меня», думает Ангел. Все так, как он и хотел. Но Теони вновь распахивает глаза, едва его прошибает очередным скользящим разрядом. Молнии через руки коротко пробегают по всему его телу, незаметно окутывая и его партнёра. Интересная способность, что резонировала, вроде, с одним из небезупречных кандидатов. За целую ночь внизу живота и правда тяжелеет, но совсем не больно. Что, если он способен любить? Если все еще боится терять, если так долго не знал, как отпустить в себе это — может, ему и впрямь не так далеко до Аки. Чувствовать подобное может только человек.