Дороги, которые мы выбираем

Мария вновь оказалась в тумане на знакомой серой равнине. Села, где стояла, не чувствуя, как рвется деликатный муслин домашнего платья об острые края каменных обломков. Раскачивалась в безысходном отчаянии, которого не мог заглушить даже здешний туман. — Не пойду, не пойду больше, — бормотала, захлёбываясь слезами. — Не пойдешь добром — пойдешь поневоле! — отозвался звонкий голос. Увидела Мария, что сидит она у самого подножья пирамидки-сейды, а по вершинке птица Алконост похаживает, с насмешкой на Марию поглядывает. — Не пойду! — крикнула Мария — Ладно я, но мальчишка чем виноват? Ничего не ответила Алконост, только крыльями захлопала и запела песню без слов. Туман за её насестом-сейдой вверх взвился, а каменная равнина, по которой тропки вились, вдруг повернулась, наклонилась, стеной стала. И покатилась Мария кубарем под горку по левой дорожке.

***

Очнулась Мария от горестных причитаний: — Ах, мадам, вот беда-то! А доктора-то позвали? Мастер Реддл, а точно никак нельзя хоть на диван мадам Томсон перенести? Мужской голос отвечал: — Никак нельзя с места даже трогать. Если у тётушки позвоночник поврежден — мы её совсем убьем, если поднять попытаемся. — Не дождётесь, — пробурчала женщина и медленно села, придерживая рукой здоровенную шишку на затылке. — Ах, мадам! Тётушка! — вполне искренне обрадовались девушка в форме горничной и красивый молодой человек, одетый, как подобает джентльмену, когда он собирается на охоту. Тётушку Мэри со всем почтением подняли с пола и осторожно переместили в кровать. До появления доктора Джоунса женщина дремала, пытаясь справиться со вновь нахлынувшей памятью. Доктор диагностировал ушибы, растяжение связок на левой ноге и лёгкое сотрясение мозга. Рекомендовал прикладывать пузырь со льдом к голове, повязку на ногу и свинцовые примочки, чтобы свести синяки. «Это я ещё легко отделалась» — подумала женщина. Достопочтенная Мэри Томсон поскользнулась на слишком хорошо натёртом паркете и прокатилась по всем двенадцати ступеням парадной лестницы. Тут из неё и вышибло дух, в прямом смысле слова, и снова на её место явилась душа бесприютная. — Теперь вы быстро пойдёте на поправку, мадам Томсон, — приговаривала утешительно горничная, сервируя лёгкий завтрак. — А эту бестолковую Меропу уже уволили. Тоже имечко! вовсе для прислуги не подходящее, а работать не умеет, вечно всё перепутает, переврёт. Это же надо было додуматься — натирать паркет средством для чистки бронзы! А хозяин Реддл сказал, что надо бы в полицию её — это же покушение на убийство по неосторожности получается. — Не надо в полицию, — сказала достопочтенная Томсон, пробуя прекрасный куриный бульон. — Уволили — и слава Богу. Чувство тревоги не покидало мисс Томсон, хотя повод для родственного визита на этот раз был радостным. Единственный сын и наследник Том Реддл-младший с благословления родителей заключал помолвку с достопочтенной Сесилией Финч-Флетчли. Молодые люди чудно подходили друг другу. К счастью, мисс Томсон быстро оправилась от своего падения, и ничего не омрачало праздничного настроения в усадьбе Реддлов. Родители мисс Сесилии были люди весьма строгих взглядов, и пока тётушка Мэри болела, дозволяли молодым людям проводить время вместе только в гостиной под строгим взглядом миссис Финч-Флетчли и снисходительным — миссис Реддл. Но как только доктор Джоунс заверил, что мадам Томсон вполне здорова, тотчас возобновились прогулки на свежем воздухе. Мисс Сесилия в коляске — красуется новой шляпкой и прелестным румянцем, рядом — мадам Томсон — в качестве дуэньи. Том Реддл сопровождает коляску верхом, с удовольствием поглядывая на невесту. Мисс Сесилия понравилась тётушке Мэри прежде всего тем, что девушка она оказалась здравомыслящая и не капризная. Немного романтичная, но это уж в соответствии с возрастом и модой. Поэтому весьма странным показалось достопочтенной Томсон то, что в один прекрасный, солнечный день мисс Сесилия ну очень настойчиво стала просить «посмотреть на дом колдуна». Речь шла о хижине Гонтов, которая пользовалась в округе заслуженно дурной славой. Том Реддл почему-то умилился, заявил, что жениху должно быть лестно угождать капризам невесты, и вдвоём они уговорили тётушку Мэри на эту нелепую экскурсию. Хижина и её окрестности выглядели точь-в-точь, как подобает обиталищу злого колдуна: корявые и полузасохшие деревья, под ними заросли крапивы и чертополоха, старинный домишко серого камня с дерновой крышей и полуразрушенной каминной трубой. И невыносимая духота, неестественная ранней весной. Из-за невысокой каменной ограды испуганно выглянула чумазая девушка: — Что вам угодно, господа? Если отец и брат увидят вас здесь — будет нехорошо. — И впрямь — поедем отсюда. — надула розовые губы мисс Сесилия. — Ничего здесь интересного нет. А вот Том оглядывался с каким-то детским любопытством. При этом заметно было, что ему очень жарко в его твидовом костюме для верховой езды: он сдвинул шляпу на затылок и вытер лоб платком. Меропа выбралась из-за ограды своего дома с глиняным кувшином и кружкой в руке. — Жаркий день сегодня, господин, как будто лето. Не хотите ли холодной воды? Колодец у нас хорош. Том потянулся за кружкой, привычно улыбаясь, как он всегда улыбался всем существам женского пола — от старушки в церкви до кухонной кошки. Меропа робко улыбнулась в ответ. Но тётушка Мэри зорко наблюдала за всей этой сценой, которая выглядела точно постановка какой-то старой сказки, и заметила хищный отблеск в глазах робкой замарашки. Достопочтенная Томсон перегнулась через борт коляски и ловким движением трости перевернула кружку. Резко прикрикнула: — Ты о чём думаешь, Том? Сырая вода из неизвестного колодца и неизвестно какой посуды? Так можно тиф подхватить или что похуже! Том словно опомнился, бросил серебряную монетку Меропе, которая едва сдерживала слёзы, и развернул коня. Кучер прикрикнул на лошадей и коляска с дамами покатила следом за наездником по заросшей травой дороге. Тётушка Мэри теперь особенно зорко присматривала за мисс Сесили и её женихом. Том Реддл был, конечно, профессиональный бездельник, но добрый малый, и тётушка Мэри от всей души желала ему долгих лет счастья с душечкой Сесили. А главное — твёрдо решила воспрепятствовать явлению на свет злосчастного Тома Марволо Реддла. Впрочем, Меропа Гонт более не попадалась им на глаза до того самого дня, когда после торжественного бракосочетания молодые мистер и миссис Реддл уехали в свой новый дом в центральном городе графства. Только после этого достопочтенная Томсон с чувством выполненого долга отправилась в своё поместье, которое в этой жизни было её единственным источником дохода, а значит, требовало пристального внимания. Минуло лето и осень, с приходом зимы земля и люди отдыхали от летних трудов. Близилось Рождество, и миссис Реддл настойчиво приглашала младшую сестру вместе провести праздники. Небольшое общество, маленькие приятные подарки, пунш, традиционный гусь и пудинги — всё соответствовало атмосфере Старой Доброй Англии. Но в полдень последнего дня года случилось событие, которое показало, что доброй Англия (как и любая другая страна) бывает не для всех. Достопочтенная Томсон вышла пройтись вокруг дома — вдохнуть свежий зимний воздух, нагулять аппетит к праздничному обеду. Ещё издали она увидела, что сторож пытается прогнать какую-то попрошайку. Даже и за две жизни достопочтенной Томсон бывшая Мария Ивановна не прониклась убеждением, что бедняки сами виноваты в своей бедности, ибо это — наказание Божье за грехи или же испытание твердости веры. Раздать своё состояние никогда не собиралась, но немного поделиться — душа требовала. Поэтому сейчас нащупала в кармане несколько монет — пусть и у этой бродяжки будет горячий обед в канун нового года, даже если она сама виновата в своей нищете. Подойдя ближе, достопочтенная Томсон увидела, что парой монет здесь не обойдётся — попрошайкой оказалась глубоко беременная и едва стоящая на ногах Меропа Гонт. С неожиданной резвостью ведьма — а сейчас юная женщина выглядела самой настоящей ведьмой — вцепилась в руку достопочтенной Томсон. — Поклянись, маггла, — присипела Меропа, — что позаботишься о моём ребёнке. — Почему я должна делать это? — взмутилась мисс Томсон, которая, как большинство людей не любила требования и всякое принуждение. — Это ты лишила меня единственного шанса на любовь любимого, и теперь моё дитя — это дитя насилия, но я всё равно не хочу, чтоб ребёнок погиб, а о нём некому позаботиться. Я умру сегодня, и этот ребёнок будет последний Гонт, последний чистокровный Гонт… — и Меропа то ли засмеялась, то ли закашлялась. — Я защищала свою семью, и на мне нет долга тебе, — ответила мисс Томсон. — И ты сама знаешь, что приворотное зелье — не любовь. — Тогда знай, — прохрипела Меропа, — если ты возьмёшь на себя заботу об этом ребёнке — то последнее моё доброе пожелание будет с тобой. Если же откажешься или возьмёшься, но нарушишь слово, то последнее проклятье моё на тебя и на всю твою семью. И с этими словами Меропа стала заваливаться на бок, снег под её ногами окрасился кровью. Достопочтенная Томсон чертыхнулась так, что сторож уважительно присвистнул. Потом, взывая к милосердию, и клятвенно обещая компенсировать все траты и убытки, мисс Томсон начала распоряжаться. Перенести потерявшую сознание Меропу в сторожку. Позвать одну из служанок, чтобы принесла туда старые простыни и горячей воды. Позвать жену аптекаря, которая подрабатывала повитухой. Младенец появился на свет незадолго до полуночи, он был вял и тихонько запищал, когда аптекарша окунула его в тазик с тёплой водой и закутала в лоскут старой простынки. Меропа ненадолго пришла в себя. Мисс Томсон, которая всё это время оставалсь в сторожке, иногда помогая, а иногда просто не мешая, внятно проговорила, отвечая на требовательный взгляд ведьмы: — Обещаю, что позабочусь о том, чтобы у твоего сына была еда, одежда и крыша над головой, пока он не сможет сам позаботится о себе. — Да будет благословение моё с тобой в той мере, в какой ты позаботишься о мальчике. Назови его Том, Том Гонт. — прохрипела Меропа и впала в забытье. К утру её не стало. И все её заботы перешли к живым. Одна из служанок, чьё добросердечие было подкреплено гинеей из кармана достопочтенной Томсон, согласилась побыть нянькой новорожденному. Разбавила козье молоко, нашла рожок для кормления, а роль колыбельки должна была выполнить корзина, выложенная старой шерстяной шалью. Аптекарша и сторож также получили от достопочтенной Томсон плату — первая за труды, второй — за беспокойство. — Что ты возишься с этим отродьем, Мэри? — брезгливо морщилась миссис Реддл. — Предлагаешь выбросить невинное дитя, бедного сироту, на мороз, сестрица? — невинным тоном поинтересовалась достопочтенная Томсон. — Что за гадости ты говоришь, Мэри! — возмутилась миссис Реддл. — Есть же приюты для таких детей — там ему самое место. — Поблизости такого приюта нет, а везти ребёнка — что в Лондон, что в моё поместье. Там отдам его в добрую семью, буду платить за содержание, проверять — вырастет работник. Такой практичный подход примирил миссис Реддл с существованием подкидыша. А мисс Томсон не могла объяснить сестре, да и никому, что после предсмертных слов последней ведьмы из рода Гонт, на руке у невольной опекунши появился невидимый браслет. Невидимый, но ощутимый. Который согревает за верные решения и больно сдавливает за неверные мысли. Так что достопочтенная Томсон отправилась в своё поместье, расположенное в «самом центре Англии», и чистокровнейший Том Гонт отправился вместе с ней. Причём Мэри отлично понимала, что ни работником, ни волшебником этому Тому не бывать. Том вел себя тихо, пищал только когда хотел кушать. Мышцы маленького тельца были всё время вялыми, малыш даже не пытался схватить палец, щекочущий его ладошку. На плоском лице с маленьким носом выделялись широко расставленные раскосые глаза, которые ни на чём не фокусировались. Мария Ивановна в своё время видела все эти признаки у детишек постарше, но всё-таки решила посоветоваться с доктором, надеясь… наверное, на чудо. Она понимала, что медицина этого времени не совсем та, что будет через пятьдесят лет, но у местного сельского врача был огромный опыт и наблюдательность. Однако, ничего утешительного доктор не смог сказать. — Вы же понимаете, что монголизм — это даже не болезнь, но врождённая особенность, а потому не лечится, — говорил врач. — К тому же у несчастного малыша прослушиваются нарушения тонов сердца, возможно врождённый порок. Так что всё, что вы можете — во имя христианского милосердия позаботиться, что ребёнок был сыт и не страдал, а до взрослого возраста он не доживёт. Достопочтенная Томсон не могла совсем забросить дела по управлению поместьем, так что пришлось нанять для Тома нянюшку. Шестнадцатилетняя Дженни, старшая из одиннадцати детишек, была счастлива, что теперь ей приходится присматривать только за одним малышом, да при этом ещё кормят и жалование дают. Правда, потом пришлось поручить кухарке присматривать за самой Дженни. С точки зрения девицы, жизнь маленького больного Тома была совершенно бесполезна, так что и усердствовать особо не нужно. Можно бросить Тома одного и уйти болтать с работниками, пожаловаться уродец всё равно не сможет — ни в два, ни в три года Том так и не научился говорить. Наказанная штрафом и обещанием увольнения, Дженни стала более усердна, но не добра. Все вечера и каждую свободную минуту тётушка Мэри проводила со своим подопечным. Она нашила из ярких лоскутков простеньких безопасных игрушек: мягкие кубики, которые Том громоздил друг на друга, а потом разбрасывал, лохматого зверя, похожего то ли на медведя, то ли на кота, которого Том тискал и таскал за хвост. Больше всего Том полюбил пёструю игрушечную змею. Тётушка Мэри вшила внутрь змейки проволочную пружинку, обернутую во много слоёв ваты, так что игрушка извивалась, почти как настоящая змея. Сидя на диване под боком у тётушки, Том тихонько шипел что-то своей змейке. Тётушка Мэри рассказывала — даже не Тому, а скорее самой себе, простенькие стишки и сказки. В хорошую погоду выводила мальчика в сад, Том рассматривал травы или насекомых. К четырём годам Том начал говорить отдельными словами и коротенькими предложениями. Слуги называли достопочтенную Томсон — «мадам», Том повторял за ними «ма». И магии у этого Тома не было вовсе, поэтому ничего не защищало его от зимних простуд. Он сам не понимал, что нужно беречься от холода, стоило недосмотреть — мог выйти на террасу босиком, съесть горсть снега. Потом тяжело кашлял, задыхался. Тётушка Мэри отпаивала его малиновым и липовым чаем. Помогала высморкаться — сам он этого не умел. Том обнимал её своими слабыми руками, ласково прижимался лохматой головой. Когда Тому было восемь лет, он простудился — в этот раз очень серьезно. Хватался за ухо, тихо плакал от боли, хрипел и скулил. Потом затих, только цеплялся за руку тётушки Мэри. А потом маленькие пальцы разжались.

***

Последнего чистокровного Гонта похоронили в дальнем углу парка. Мэри Томсон чувствовала себя бессмысленно и бесприютно. Она подобрала черного котика с белой грудкой и назвала его Том. Котик оказался кошечкой и принёс котят. Достопочтенная Томсон пьяненько хихикала над Томасиной и её выводком — леди повадилась тихомолком покупать бренди и прятать в платяном шкафу от прислуги. Увидев себя вновь на каменистом плоскогорье, Мэри также захихикала и побрела к насесту Алконост. Дева-птица взирала с интересом — как профессор Абрикосов на лягушку. Вдруг из тумана соткалась призрачная фигура и сказала голосом Меропы: — Ты позаботилась о Томе, как могла. Теперь я позабочусь о тебе. Пойдём со мной. И Мария с искренней благодарностью поняла, что исчезает насовсем, превращается в туман над равниной. Когда не осталось никого, Алконост встряхнула перьями и протянула с сожалением: — Жаль. Интересно было. Надо новую игру начинать.