Панацея

Зло неистребимо, распространяемый им грех неизлечим. Его обесчеловеченные паломники, утратившие антропоморфный облик, похожие на безликие, зыбкие тени, не отмолят своих иссохших, страдающих душ у священника или у Бога. Зло не покинет бренного мира. Возникшее раньше морей и обетованной земли, рождённое до сотворения всего сущего, оно переживёт самого человека и на закате мироздания будет скитаться по мёртвому свету, жаждущее прощения.

***

— Ты хороший человек, Эд. Ложь. Стид Боннет не знает, о чём говорит. Он видит его впервые, возможно, он всё ещё бредит, возможно, он запоминает его имя только потому, что в нём всего две несложных буквы — на большее ему не хватило бы сил. Он измотан, обеспокоен, выглядит болезненно хрупким, когда пробует вывернуть руку, чтобы надеть халат, но только стыдливо стонет сквозь зубы, прижимая ладонь к животу, и Эдвард помогает ему справиться с этим. Ожоги на его шее и незажившая рана оправдывают его простодушную благодарность за спасение — он даже не думает спрашивать, захвачен ли его корабль Чёрной Бородой, и Эд полагает, что в конце концов ответ «нет», потому что впервые на его памяти чья-то команда так рада пленению другими пиратами. Истязающая боль и пережитые в беспамятстве кошмары оправдывают пустые добрые слова Стида Боннета, которые ничего не значат для мародёра и убийцы. Эдварда это не трогает, он пропускает похвалу, не раздумывая, не сомневаясь в её несерьёзности. Он знает, это всего лишь вежливость — красивое оправдание заискивающей лжи, привилегия богатых ублюдков. Напыщенные лорды и леди, подражая пиратам, — кому же ещё? — создают свой собственный Кодекс извращённого благородства, вместо основ чести диктуют друг другу условия нахождения в их раю, утомляющем своей безыдейностью. Манеры — их главные правила, они искусственней париков на их облысевших толстых головах, и Эдвард скорее сдохнет, чем поверит кому-нибудь из них. Он возвращается к этому позже, тревожаще тихим утром, сырым и прохладным после ночного тумана. Ему зябко в чужой одежде, такой лёгкой, приятно обтекающей кожу, но слишком открытой, слишком светлой, очень дорогой. За его спиной Иззи разбирает шлюпку, на которой собирался уплыть. Он остаётся, довольный его решением, сдавшись его равнодушной жестокости, которой всегда от него ждал, которой он был ненормально предан, почти влюблён. Эдвард отдаст ему корабль, звание капитана и команду, что угодно, чтобы перестать следовать этому пугающему образу из его одержимых фантазий, чтобы не быть прославленным только насилием, чтобы исчезнуть со страниц насмешливых книжек для безмозглых впечатлительных богачей, похоронить Чёрную Бороду и вместе с ним отравленную язвами злобы худшую часть себя. Попробовать заново. Привалившись спиной к мачте, бережно перенося вес на здоровую ногу, он чувствует, как смертельно от себя устал. Эда никто не учил манерам, и он невежливо честен с собой, — это был самый весёлый день за долгое время. Он испытывал оживляющий интерес вместо разъедающей скуки, пил хороший алкоголь, изобретал что-то новое, делился своими мыслями и получал ободряющее понимание в ответ, развлекаясь, расслабившись. Теперь всё это его раздражает. Он слишком вдохновился этим странным стечением обстоятельств. Глупость, достойная смертника, такая искренняя, полная голодной надежды, что Эдварду становится не по себе. Он с циничной надменностью презирает то мгновение восхищения, показавшееся ему спасением, когда он был околдован этим неожиданным знакомством, таким отрезвляющим, своевременным, сакрально магическим. Он жаждал чего-то удивительного, влекущего, необычного, и этот джентльмен-пират завладел его вниманием совершенно случайно, на правах диковинной драгоценности, обнаруженной в самом неподходящем месте — среди сорняков или в рыбном брюхе. Эд знает, что должен подняться к Стиду Боннету. Должен помочь ему слезть и переодеться, должен укрепить возникшее между ними доверие, пока он всё ещё слаб и уязвим, рассуждая о том, как будет учить его командовать судном, разорять и бесчинствовать. Всё это — часть плана, который обязан сработать, не может не сработать с таким человеком, как Стид. Он сокращает запасы пороха ради сахара и разжигает огонь в каюте — немыслимо, почему морской дьявол всё ещё благоволит ему несмотря ни на что. Это не должно быть сложно. Эд сдержит слово, преподаст ему несколько уроков и покончит со всем, когда неоправданное воодушевление покинет его, как всегда поступает, и тогда повысится нервозность, и очарование обстановкой окаменеет под чёрствостью его безразличия. Он не в восторге от этой идеи — и это первая проблема, потому что Стид-грёбаный-Боннет не нуждается в его жалости. Его прошлое уже не имеет значения, теперь он сраный пиратский капитан, он не может позволить себе заводить друзей, это не светский раут, он не на лодочной прогулке в спокойной заводи, никто в океане, тем более Эдвард, не будет ему покровительствовать. Ему следует быть внимательнее к тем, кому он жмёт руку, кому позволяет видеть себя голым, больным или пьяным, ему придётся учиться заряжать пистолет, чаще проверять, не торчит ли рукоять ножа из его спины, и не быть таким тошнотворно любезным, если он собирается протянуть ещё хотя бы немного. Эд расправится с ним милосердно, без унижений, богач не будет мучиться, даже ничего не поймёт. Стид Боннет станет последним преступлением Чёрной Бороды, последней вынужденной жертвой, которая поможет Эдварду Тичу освободиться. Он начнёт другую жизнь под чужим именем — именем человека, ни разу не совершавшего намеренное убийство, и это хороший знак, второй шанс, новый смысл. Эд знает, что должен идти, но не сдвигается с места. Его вторая проблема. От моря не оторвать взгляд — оно стоит беспорядка в его голове. Непривычным жестом он трёт большим пальцем чувствительную ладонь, жалея, что на ней нет перчатки, что на нём нет его куртки, нет ничего, кроме одежды эксцентричного, нерешительного, умного мужчины с усталой улыбкой и вежливыми словами, ничего не значащими для мародёра и убийцы. Ты хороший человек. Ложь. Эдвард встряхивает головой, поджав губы. Стид не мог быть серьёзен. Он сказочник и мечтатель, обречённый на смерть или разбитое сердце, — Эд не знает, что хуже. Он ослеплён идеей добродетели и наивен, как баран, живущий с волчатами. Они спят под его боком и прячутся за его спину до тех пор, пока их клыки недостаточно остры, чтобы вскрыть его горло. Он убеждает себя, что в каждом из них скрывается что-то лучшее, чтобы не потерять разум от вины, — их нищая, злая судьба привела их к разбою, они враждебны и мелочны, и ему никогда не узнать, каково это — оказаться здесь, не имея другого выбора. И всё же он верит тому, о чём говорит, идёт на привязи позади своей выдумки. Сутки назад Эдвард был хорошим для Стида Боннета. Тот уверял его в этом по-настоящему, без льстивого пресмыкания, с которым его молят о пощаде все эти ручные щенки короля, брошенные вести на него охоту раньше, чем их учат правильно держать шпагу. Пустая бравада и трусость — атрибуты из мира Стида, но он совсем не похож на слугу короны. Он служит другим дорогим вещам, от которых не может отречься. Эдвард совсем не знаком с его миром. Он не хвалит даже команду, — дай им повод гордиться собой, и завтра поднимется бунт, — даже Иззи, ожесточённого, нервного, одинокого, зависимого от того, чтобы быть полезным, и стараться ради него, и заглядывать в глаза снизу вверх с незаслуженной верностью, и получать одобрение от того, кого он зовёт своим капитаном. Иззи надёжный, собранный и серьёзный, он подаёт голос и знает команду «фас», прогибает спину под властной рукой на своём загривке, когда Чёрная Борода спускает его с цепи. Он раздражительный и агрессивный, и, если не быть с ним грубым, он перестанет бояться и зарычит на хозяина. Стид Боннет ему не понравился — Эдварда это развеселило. Впервые предчувствие подвело Иззи Хэндса, нелепый пират-джентльмен заставил его волноваться. Эд с силой проводит ладонями по предплечьям, мнёт ткань пенно-белой рубашки, крутит свободно завязанный галстук вокруг шеи, дёрнув за узел несколько раз. Стид не такой, как они, но он не безумен. Может быть, это имеет резон — поощрять, быть внимательным и справедливым, но они не приучены быть человечными. Капитан дрессирует команду кнутом, пока жив. Стид хвалит своих неумелых матросов за «позитивный настрой» и другие странные вещи, не приносящие пользы, как будто все эти пираты сомнительного сорта — его любимцы, и он приручает их, как безобидных зверьков, пробуя научить их ему доверять. Он помнит их имена, и спрашивает, как прошёл день, и даже раненый беспокоится, в порядке ли каждый из них, словно его в самом деле расстроит, если кто-то из них будет мёртв к полудню или просто сбежит. Эдвард хочет представить, кем бы он стал, попав на такой корабль, как Месть, с таким капитаном, как Стид, а не Хорниголд, беспринципный и дикий, распускающий руки, меняющий команду раз в месяц едва ли не целиком, в наказание и устрашение отстреливающий своих же пиратов по вторникам, иногда — пятницам. Несчастливые дни. Эду трудно вообразить себя, настоящего или прошлого, в мире, созданном Стидом Боннетом, — он не вписывается, он чужеродный здесь, он отравлен, заразен, распространяет скверну бездушия, не будет излечен ничем другим, кроме смерти. Он приговорён. Эдвард тяжело сглатывает, повернув камнем вниз чужое кольцо, сжав кулак в напряжении от неприятности мысли. Был бы Иззи собой, никогда не встречая Чёрную Бороду? Если бы кто-то хоть раз спросил, как прошёл его день? Если бы он не был рядом так долго, что сгнил от злобы следом за ним, изувеченный его безразличием? Всё могло быть иначе с ними обоими, но Эд совершает много ошибок. Он хлопает по плечу — высшая похвала, — и оставляет в живых в благодарность — предел его добродетели. Он неаккуратен в словах или жестах, не заботлив, не предан, проговаривается Стиду о загнанной безысходности, потому что легко откровенничать с незнакомцем, — его просто представить будущим мертвецом. Он не привязан к людям, ходящим под его парусом, к кораблю, на котором провёл полжизни, к легендам, отнявшим у него имя для кого-то другого, разъярённого и всемогущего, утратившего человеческий вид. Эдвард боится, что это — калька с натуры, и он давно не живёт — он ждёт своей смерти, бесчувственный и пустой. Ему нет никакого дела, умрёт ли Стид Боннет, Иззи, кто-то ещё — не важно, он бросится за борт, как только ему так наскучит, что станет невыносимо просить себя сделать вдох. Уход на покой может всё изменить. Стид появляется вовремя, как пророческое знамение, как неизбежный, меняющий курс прилив. Он забавный, болтливый и пёстрый, немного растерян, неопытен, но не отравлен, ещё не подвержен неизлечимой болезни, поэтому ценен. Эд не будет жалеть его больше себя, но готов отпустить бесконтрольно нестись по течению его судьбу. Готов посмотреть, что Боннет предложит для их уговора, не зная, что этим продлит свою жизнь. Иззи не прав — он не размяк, всего лишь устал. Стид будет мёртв, как только ему надоест, но сейчас Эд даёт ему шанс. Потому что не только Боннет был вежлив при первой встрече и верил пустым словам. Эдвард поддался чему-то извне, обстановке или законам порядочности, главенствующим над капитаном и каждым его человеком под жалкими флагами этого судна, и утешал страдающего незнакомца, изнурённого болью и глубокими страхами, так, словно сочувствовал. Он не был уверен, что всё ещё этим владеет, — первое удивление за день, полный открытий. Он не хотел, чтобы Стид был расстроен и переживал о какой-то дряни — он никогда не будет казаться Эду тупицей, не с этими библиотекой и тайным шкафом. Он почти — снова, — коснулся его руки, дрожащей поверх его раны, на которую Стид опасался опустить взгляд. Вместо этого Эдвард назвал своё имя, ещё не отнятое, оберегаемое, и развалился на части, позволив себе легкомыслие. Они обменялись приветливой и естественной ложью, в которую верили. Эд ощущал себя трепетно правильно, замечая, как бледность сходит с лица джентльмена, меньше всех прочих похожего на пирата, но не желающего снова слышать об этом. Не от него. Эд улыбался, сказав ему, что он не так уж и плох. Стид улыбался, сказав ему, что он хороший. Эдвард жёстко усмехается вслух. Спустя день он спланировал его убийство. Что ты теперь скажешь, Стид Боннет? Он представляет разочарование в тёплых глазах, следящих за пронзающим тело клинком. Доверчивый взгляд на мгновение выразит ужас, и Стид проклянёт его раньше, чем перестанет дышать. Он возненавидит его своим мягким сердцем — так и должно быть, Эдвард будет этому рад. Чернила отравленной крови неторопливо текут в его венах, его собственное сердце не бьётся, как все другие, оно сокращается с напряжением сломанных шестерён, перегоняя дёготь к воспалённым нарывам внутри, разлагающим плоть. Стид поздно поймёт, как он в нём заблуждался, не вспомнит в секунду посмертия, почему допустил, что в Эдварде ещё мечется что-то живое, что он всё ещё человек и может быть добр. Роковая наивность. Никто прежде Стида Боннета не называл хорошим Чёрную Бороду. Никто не скажет этого слова после него. Эдвард делает шаг вперёд, пошатываясь на затёкших ногах. Он обхватывает пальцами запястье, борясь с тревогой. Море обманчиво тихо — Эдвард не любит штиль. Когда ураган не беснуется вокруг него, он восстаёт внутри. Агнцем на заклание его душа была возложена на алтарь. Он неисцелим и не прощён. Он раб своей злобы, зовущей его по имени, и беспощадная смерть не хочет забрать его, отпуская грехи. В конце концов, всё не так мрачно. Он свыкся и может об этом не думать, пока не встречает безумных людей, говорящих пустые слова. В конце концов, Стид Боннет не возненавидит его сильнее его самого.

***

— Я нехороший человек, Стид. Эдвард мнёт халат на своих коленях и коротко всхлипывает, поднимая взгляд. Клинок не пронзает тело, но Эд ищет тяжёлое осуждение в тёплых глазах. Стиду нечего возразить. Теперь он видит его насквозь, он разочарован, он должен быть в гневе или испуге, должен понять, что Эдвард предатель, должен желать ему смерти. — Поэтому у меня нет друзей. Стид всё ещё хмурится — та нечитаемая хмурость, которая может закончиться повторной лекцией о назначении ложек или поджогом целого судна. Он придвигается ближе, и Эд чувствует, что не способен обороняться. Он всё это заслужил. — Хэй, — осторожный голос Стида выводит его из себя. Он должен был закричать, чтобы Эдвард ушёл с корабля, или холодно выплюнуть ему в лицо какое же он ничтожество. — Я твой друг. Эд задыхается, судорожно этому сопротивляясь. Стид самый искусный вежливый лжец, но сейчас он его не обманет. Всё испорчено, Эдвард всё испортил — он всегда и всё портит, он подводит всех, кто на него полагается, он разрушает всё, до чего может дотянуться, хорошие люди страдают из-за него. Стид никогда его не простит. Они ничего не исправят. Это всё его вина. — Нет! — Эдвард отворачивается и жмурится, ударяясь затылком о край ванной. Он плачет от ядовитой горечи, кислым привкусом давящей ему на язык. Шестерни ломаются в его груди, причиняя боль. Зло раскрывает бутоны лезвий в его гортани. Сегодня оно отыскало слабейшую жертву. — Послушай, что если… Если мы сделаем вид, что этой идеи с убийством никогда не было? Эд смотрит перед собой, подавленный и разбитый. Стид всё ещё никуда не ушёл, и это не то, чего он ожидал, но Стид всегда поступает непредсказуемо. Эдвард вжимает голову в плечи, смаргивая слёзы. Он хочет приблизиться к Стиду — рядом с ним безопасно. Даже если всё это ненастоящее, даже если Стид ждёт, когда он расслабится, чтобы ударить его или ранить, с ним лучше, чем наедине с собой и своим оружием. Идеи Стида всегда изобретательно хитры — они заставляют Эда надеяться и отвлекаться от истины. — Мы можем? — Я могу, если ты можешь. Эдвард хрипло втягивает воздух. Он давно отделяет себя от своих поступков, как трус. Он внушает себе, что не отвечает за смерть людей, гибнущих от огня, ран или пуль в схватке с его пиратами. Эд не причастен, но просыпается каждую ночь, слыша их крики, которых всё больше с годами, касается взмокшей от пота шеи и дрожащих плеч там, где их руки вцеплялись в него и рвали на части, пока чёрная кровь сочилась из трещин кожи. Он мог поступить так с любым из них, оправдывая себя. Он стыдливо не смотрит на Стида, боясь, что тот смеётся над ним, хотя это было бы справедливо. Более унизительно, чем прекратить все его мучения, прострелив ему голову или проткнув ножом правую часть живота. Эдвард нуждается в этом притворстве. Ему нужна ложь, чтобы не обезуметь от одиночества, пережить эту ночь, поднять с каменистого дна ржавый якорь вины и двигаться дальше. Стид сам предлагает ему обо всём забыть. Больше никогда это не обсуждать, остаться друзьями. Делать вид, что всё между ними по-прежнему. Делать вид, что Эд не чудовище. — Я думаю, мне бы это понравилось. — Я был бы в восторге! Эдвард нерешительно поднимает голову, чтобы поймать взгляд Стида. Ему кажется, что всё не так просто, что он всё неправильно понял, но Стид сочувственно улыбается, сидя с ним рядом, заботливый и знакомый. Эд двигается, чтобы повернуться к нему, мечтает о поводах неравнодушия, но очень робко. Липкое остриё ненависти больше не режет его изнутри умертвляющим холодом, боль притупляется и застревает под верхними рёбрами, но выбор слов всё ещё затруднён надрывными всхлипами. — Спасибо. Стид опускает руку ему плечо, едва ощутимо поглаживает ключицу, готовый отдёрнуть ладонь в любой момент, если это окажется для Эдварда слишком. Эд наклоняется, прикасаясь лбом к гладкой коже, желая большего, чем это, старается успокоить дыхание, благодарно затихнув. Стид заговаривает своим бодрым голосом, который звучит откровеннее и нежнее, когда они наедине. — Вижу, тебе понравился мой халат. Можешь забрать его, если хочешь. Эд улыбается впервые за вечер. — На твоих плечах он смотрится лучше. Стид вздыхает с облегчением, радуясь смене его настроения, но делает паузу, прежде чем сказать что-то ещё. — Прости, я не хотел напугать тебя сегодня, я не знал про… Мне жаль. — Забудь, ты не тот, кто должен сейчас извиняться. Стид недолго молчит, а потом медленно высвобождает руку. — Эд, посмотри на меня, пожалуйста. Это важно. Эдвард снова испытывает растерянный страх, но покорно следует просьбе. Следовать просьбам Стида, двигаясь слепо и наудачу к чему-то иному и многозначительному, — новая навигация его проклятой жизни, и даже в великую бурю он так не боялся сбиться с пути. — Ты правда думаешь, что я так мало тобой дорожу, что мог оставить тебя из-за этого? Эд застывает в опустошённом оцепенении. Стид меняется в лице, когда замечает дрожание его нижней губы. — О боже, Эдвард! Я не хотел снова тебя расстроить… — он откидывает халат, чтобы положить свою руку поверх его ладоней. — Я просто хотел сказать… Я не злюсь. Тебе не нужно быть кем-то другим, чтобы мы продолжали дружить. Я знаю, что мы хорошо проводили время и тогда ты точно не собирался… Я имею в виду, все когда-нибудь ошибаются, разве нет? Я всегда помогу тебе. Если то, чего ты хочешь — это сидеть в ванне целую ночь и плакать, я буду рядом, но не будь так строг с собой. Мы же… просто люди. Совершаем плохие поступки время от времени. Я знаю, что ты сожалеешь, и, Эд, я прощаю тебя. Как в каждом своём кошмаре, Эдвард чувствует руки, лезущие к нему из теней, чтобы сдавить его горло. Он может слышать, как Месть трещит, уходя на дно, как кричит команда, бросаясь за борт. Он источник несчастья. Ему необходимо уйти, если ещё не поздно спасать всех этих людей. Его парализует от паники, но Стид касается его щеки, и это удерживает его на земле. — Эд… Ты в порядке? Нет. — Да. Конечно… Конечно, я… Я опасен. Я не хочу навредить тебе. Тебе лучше держаться подальше. Ты ничего обо мне не знаешь. Я плохой человек. Почему ты не видишь? Почему ты так добр со мной? Почему ты прощаешь меня? Эдвард плачет, пока Стид мягко гладит его по плечам и шепчет, что они справятся. Он держит его за руки, помогая переступить через бортик ванной, и не отпускает, когда они становятся так близко, что Эд наконец ощущает себя под защитой. — Ничего, это просто трудный день, — Стид бледно улыбается, всё ещё очень встревоженный. — Я с тобой. Эдвард нервно оглядывается на дверь. Когда-то ему придётся выйти отсюда, и все высокие хрупкие песочные замки, которые он пробует возводить рядом со Стидом, обрушатся в море, подняв волны-колоссы. Даже богу не справиться с этой стихией. Эд утащит их всех за собой на дно. — Пожалуйста, давай побудем здесь ещё немного. Он распознаёт отчаяние в своём уставшем голосе. Стид кивает, не отстраняясь, перемещает ладонь к его груди, чувствуя быстрое, смелое сердце, утомлённое горем. — Я собираюсь обнять тебя, если ты не скажешь «нет». Эдвард больше не может с этим бороться. Когда Стид привлекает его к себе, он жмётся щекой к его плечу и не знает, куда деть руки. Он немного смущён — Стид никогда не обнимал его сам, не желал сократить расстояние между ними, не нуждался в этом так сильно, как Эд нуждался, вместе с ним встречая рассвет, наблюдая, как он грациозен и мягок, слушая его смех, ища с ним встречи на палубе, просыпаясь от ужаса в одиночестве. Эдвард забывается от прикосновений к лопаткам, хочет продлить до бескрайности меры времени ощущение тёплой ладони на пояснице. Ядовитое и обжигающее внутри него отступает, перебиваемое щекочущей ясностью, щадящей его рассудок, напоминающей вечер, когда Стид заправлял платок в его нагрудный карман. Рядом с ним Эд чувствует себя иначе. Поступает лучше, чем мог бы. Перерождается каждый раз, когда Стид тянется к его плечу, строит совместные планы, хвалит его за какую-то глупость и всегда встаёт раньше него, чтобы ждать его к завтраку с чашечкой чая, провожая последние звёзды. Иногда Стид так погружён в свои мысли, что не замечает его появления. Он кажется очень серьёзным и строгим, очень далёким и непостижимым, но затем что-то происходит с его глазами, когда Эд подходит ближе, и он приветствует его так ласково и благосклонно, как будто его сомнения исчезают, как будто ему достаточно быть здесь с ним, чтобы любить это море, и этот корабль, и, возможно, кого-то ещё, и не жалеть о своём выборе. Как будто у Эдварда тоже есть шанс быть счастливым. Он обнимает Стида чуть крепче, и тот отзывается, путая пальцы в его волосах. Эдвард Тич плохой человек. Он заражён злобой, не знает, как всё исправить, боится себя. Ему никто не поможет, но, пока Стид Боннет держит его в своих руках, он верит, что может быть исцелён. Зло зовёт его именем из легенды и точит его изнутри. Стид зовёт его «дорогой», касаясь губами его виска. Эд закрывает глаза, умоляя не отпускать.