Оленёнок

В тот самый день на улице беспрерывно лил дождь. Будто сама погода оплакивала случившееся в городе совсем недавно. А произошло нечто поистине страшное, особенно для жителей Петербурга, которые не успели толком оправиться после появления Чумного доктора: из психиатрической лечебницы сбежал Сергей Разумовский. Он находился там около полугода после его поимки, долго не было никаких вестей о нем, но буквально пару дней назад Игорю стало известно, что на больницу несколько месяцев назад был совершен налет наемников, в ходе которого бывший Гражданин сумел выбраться за пределы места своего «заключения». Поэтому нужно было что-то делать. Час от часу не легче. Это совершенно не его дело, оно поручено вышестоящим инстанциям, но Игорь не может сидеть сложа руки. В какой-то степени винит себя за то, что не доглядел за рыжим, что получше не перепроверил систему охраны психиатрической лечебницы. Да и к тому же, Грому уже доводилось «работать» с Сережей, так что понять ход его мыслей ему будет значительно проще. Хотя с какой стороны посмотреть: не просто же так его определили в лечебницу для душевнобольных, а не в тюрьму. Однако место, в котором его держали, тоже было своего рода тюрьмой. По крайней мере, условия содержания были примерно одинаковыми. Даже неясно, как эту шарашкину контору еще не прикрыли. И если для таких, как Разумовский, это место вполне подходило, то обычных людей, которые из-за своих болезней не сжигали половину города, было жалко. В Петербурге существовала далеко не одна психбольница, но все эти несчастные души почему-то определили именно сюда. Игорь невольно поежился, дернув плечами, и, наконец, перестал сверлить взглядом фасад лечебницы сквозь оконное стекло машины. Выходить наружу совершенно не хотелось из-за ливня, который непрерывно стучал по крыше автомобиля и не давал толком сосредоточиться ни на одной из мыслей, что крутились голове. А их было очень много, но конкретно сформулировать хотя бы парочку у Грома так и не получилось. Думать было сложно, а в груди копилось нарастающее с каждой секундой чувство, будто, стоит ему переступить порог психбольницы, начнется нечто, что в корне изменит его жизнь. Впервые с ним такое.       — Игорь? — из раздумий его вырывает слегка неуверенный голос Димы. Все это время он молча сидел справа и что-то записывал в своем блокноте, с которым не расставался ни на секунду. — Игорь, если мы сейчас не пойдем, то не успеем до начала перерыва. Тогда поговорить и с врачами, и с пациентами не получится, — он поправляет съехавшие на кончик носа очки, надеясь, что его речь не звучала как упрек. Полицейский же лишь кивает и, собравшись, одним резким движением выходит из машины, попадая под холодный осенний дождь. Он и Дубин скорее поспешили войти внутрь, чтобы не промокнуть до нитки. Холл больницы встретил их подозрительной тишиной и пустотой. Ни одной живой души в коридорах не было, словно все разом сквозь землю провалились. Здесь отчетливо ощущался запах таблеток, пыли, сырости и мочи — далеко не все пациенты могли контролировать свои потребности. Мужчина морщится и слегка кривит губы — и вправду, тут хуже, чем в колонии строго режима, ей-богу. Только Дмитрию все равно на все это, он по-детски восхищен местом, которое впервые видит изнутри собственными глазами, и даже пытается что-то зарисовать, если судить по звуку шоркающего по бумаге карандаша. Ничего, скоро привыкнет к подобным местам, и они перестанут его так восхищать и удивлять. Единственной живой душой в холле, помимо Игоря и Димы, оказалась девушка, сидящая за стойкой регистрации. Она их вовсе не заметила, кажется, потому что продолжала беспечно водить по ногтям пилкой, напевая себе что-то под нос. Но стоило полицейским приблизиться к ней, как сотрудница тут же отложила все лишнее, вытянулась, как по струнке, и даже поправила небрежный пучок на голове из копны жиденьких волос, окрашенных дешевой, уже начавшей смываться краской.       — Здр…       — Майор полиции, Игорь Гром, — мужчина тычет в нос девушке ксивой, отчего ее и без того большие глаза раскрылись еще шире. Ему даже не пришлось ничего говорить, работница психбольницы сама быстро набрала номер главврача, нервно постукивая только что подпиленными ногтями по краю стола. Она поговорила с ним от силы секунд десять, после чего положила трубку и снова разгладила свою униформу.       — Николай Эдуардович сейчас подойдет. Можете пока присесть, — девушка натянуто улыбнулась и указала на потертый диван у стены, предполагающийся, очевидно, для посетителей, которые ждали в холле тех, кого приходили навещать. Но диван и не пригодился. Стоило только Дубину усесться на него, выбивая из подушек многолетнюю пыль, как из коридора вышел главврач — невысокий тучный мужчина возрастом ближе к шестидесяти. У него были очки, небольшая бородка с усами и лысина, которую он пытался как-то скрыть зачесанными назад почти целиком седыми волосами. К несчастью Грома, доктор почти ничего дельного им не сказал. Или не хотел говорить за «спасибо», или действительно ничего не знал. В любом случае, Николай Эдуардович отвечал лишь какими-то общими фразами про Разумовского, что тот вел себя не так, как другие, и приводил факты, о которых майор и без него знал. От его бесполезности хотелось зарычать, потому что даже про побег главврач ничего не знал. Только под конец он случайно обмолвился фразой, что Сергей здесь вроде неплохо сдружился с одной из пациенток. По крайней мере, они всегда садились за один стол во время приемов пищи, когда Сережа был спокойным и не буйствовал.       — Эвелина? — повторил Игорь имя больной, которая, по словам врача, наладила контакт с Чумным доктором, и нахмурился. Ему определенно необходимо было с ней увидеться. — Я могу поговорить с ней? И… Мне нужен ее анамнез.       — Что? — Эдуард Николаевич вскинул седые брови и как-то подозрительно занервничал, однако под настойчивым взглядом полицейского, который он не сводил с доктора, все же сдался. — Д-да, конечно. У них сейчас обед. Возможно, она в столовой. А за анамнезом можете подойти к Леночке, я скажу, чтобы она предоставила его вам. И не обманул. Игорь получил папку с документами без лишних вопросов. На первой странице была общая информация о пациентке: Одинцова Эвелина Александровна, родилась третьего августа девяносто седьмого года в Гатчине. Гром пробежался по остальному тексту глазами, а затем перевел взгляд на небольшую фотографию, прикрепленную к документам. В голове тут же всплыли воспоминания давностью в полгода. Он уже видел эту девушку, когда в первый раз пришел сюда из-за Разумовского. Майор тогда подумал, что она только посетительница, потому что взгляд ее был слишком осознанный для тех, кого здесь обычно держат. Значит, даже спустя шесть месяцев, она все еще здесь. Что же у нее за диагноз, раз ее лечат так долго? Мужчина перелистнул страницу и нахмурился еще сильнее. У нее паническое расстройство и посттравматический синдром на фоне домогательств отца, плюс ко всему несколько попыток суицида. Это ужасно, конечно, но разве из-за такого держат в больнице по полгода, а то и больше?       — Дим, — зовет Игорь, закрывая папку с документами и убирая ее во внутренний карман кожаной куртки. Его напарник быстро оказался рядом, оставив в покое одну из медсестер, которая вышла вместе с главврачом, — я пойду в столовую загляну, поговорю с одним из больных. А ты молодец, продолжай в том же духе, — он хлопнул Дубина по плечу и указал на женщину, уже собравшуюся уходить как можно дальше от блондина и от его бесконечных вопросов. В столовой было намного более шумно, чем в коридорах. Очевидно, все пациенты и вправду собрались здесь на обед, а вместе с ними и весь медперсонал. Взгляд голубых глаз довольно долго скользил от одного стола к другому, прежде чем нашел тот, за которым сидела бледная, темноволосая девушка. Гром быстро приближается к ней и садится напротив, даже не обращая внимание на то, что рядом была еще одна девчушка — она не ела, а молча собирала пазлы. Нужная же ему пациентка с неохотой ковырялась в уже остывшем пюре, перегоняя его с одного края тарелки на другой. Ее лицо было худым, как и все ее тело, и осунувшимся, зеленые глаза казались тусклыми и безжизненными. На тонком запястье левой руки «красовался» браслет с ее именем, номером и палатой, в которой она жила. Девушка даже не обратила внимания (или сделала вид, что не обратила), когда полицейский оказался прямо перед ней.       — Эвелина Александровна? — мужчина второй раз за полчаса достал свое удостоверение и ткнул им кому-то перед лицом. — Я Игорь Гром, майор полиции, — только теперь девушка подняла свой поблекший взгляд на того, кто прервал ее трапезу, и криво улыбнулась одними лишь губами, потому что в глазах по-прежнему была пустота и безжизненность.       — Ого, «Эвелина Александровна». Давно меня так никто не называл, — она устало подпирает голову свободной рукой и продолжает вяло ковырять еду ложкой. — Зовите меня просто Эвелина. Так о чем вы поговорить хотели? О том, как нам тут живется? Плохо живется, очень плохо. Вы вообще в курсе, что некоторых тут насильно держат, а? — Одинцова откладывает столовый прибор в сторону, чуть наклоняясь вперед. — Может, закроете эту шарашкину контору к чертовой матери наконец? Игоря даже удивила такая поспешность и напористость в речи пациентки. Значит, она действительно еще может хоть немного соображать и, если с ней правильно договориться, то можно будет получить много полезной информации. Гром поджимает губы и снимает кепку, почесав лоб, тем самым давая себе немного времени, дабы правильно сформулировать свои мысли. А в этом месте это делать было почему-то особенно затруднительно.       — Это, безусловно, кошмарно, — майор сочувственно кивает и отводит взгляд, но по сникшему выражению лица Эвелины стало ясно, что она все-таки надеялась на его помощь, — но я пришел не о психушке поговорить, а об одном пациенте. Видела его? — на столе перед Одинцовой оказывается много раз смятая пополам фотография молодого мужчины с рыжими волосами, голубыми глазами и легким смущенным румянцем на щеках. Проще говоря, самая популярная фотография Сергея Разумовского с одной из его презентаций. — Если расскажешь о нем что-нибудь, то я сделаю что-то для тебя в ответ. Еды нормальной принесу, например. Или поговорю с персоналом, чтобы тебя отпускали на прогулки почаще и на подольше. Только увиливать не думай даже. Я знаю, что ты здесь давно и что смогла найти с ним общий язык. Ну? Эвелина нахмурилась, неотрывно рассматривая фотографию, будто действительно пыталась вспомнить, кто это. Но полицейский сразу уловил ее взгляд в первые секунды, когда картинка оказалась перед ней. Она точно узнала его и могла что-то рассказать. Только, видимо, девочка она и вправду далеко не глупая, мозги еще не атрофировались от бесконечных таблеток, а потому просто так говорить она не была намерена.       — Да, знаю такого, видела пару раз, — начала девушка после продолжительного молчания, отрывая взгляд от фотокарточки и откидываясь на спинку стула. — Только, знаете, с памятью стало плоховато. Столько таблеток пью. Удивительно, что еще говорить с вами в состоянии, — она махнула рукой, смотря на мужчину слегка исподлобья. — Товарищ майор, подумайте сами, ну какая еда, какие прогулки? Вы сами-то согласились бы на такое? Я свалить хочу, — Одинцова снова наклонилась вперед, нависнув над столом, и начала говорить еще тише, чем до этого, чтобы никто из персонала её не слышал. — Меня могут отпустить, но с условием, что кто-то возьмет меня под опеку. Так что… Быть может, свобода и свежий воздух хорошо подействуют на работу мозга, и я припомню что-нибудь про этого шизика. Гром от такого удивленно вскинул брови, совсем не ожидая услышать от больной девчушки подобные слова. Видимо, она и вправду еще не потеряла способность разумно мыслить от всех тех лекарств, которые ей здесь давали. По правде говоря, за этой мыслью в голове возникла и другая: Одинцова ведь могла и схитрить, сказав, что расскажет все, если ей удастся выйти из больницы. Майор долго смотрит в зеленые глаза пациентки, взвешивая все за и против, а после сдается. Почему-то ему стало жалко эту несчастную девушку, которая была еще совсем ребенком, но уже оказалась в этом кошмарном месте. Даже если она окажется не столь полезной, как ожидалось, ее хотя бы больше не будут держать здесь. К тому же, если она действительно как-то взаимодействовала с Разумовским, то Гражданин при первой же возможности постарается убрать всех свидетелей. Девушка как раз попадала в их число. Полицейский шумно вздыхает и, убрав фотографию обратно во внутренний карман кожанки, кивком головы просит Эвелину следовать за ним, попутно вновь устраивая кепку на голове. Пациентка, кажется, даже просияла от счастья, стоило согласиться. А может, ему просто показалось. В холле их послушно ждал Дима. Игорь оставляет Одинцову рядом с напарником, попросив его «посторожить» ее, а сам в который раз за день идет к стойке регистрации, дабы утрясти вопрос с выпиской больной.       — Я… Дима, — после долгого неловко молчания начинает Дубин, смущенно потирая шею одной рукой, а вторую протянув девушке для рукопожатия. Одинцова окинула ее слегка скептичным взглядом, а затем тихо усмехнулась, слегка прищурившись.       — Я Эвелина, — пациентка жмет блондину руку и ухмыляется одними губами, потому как во взгляде по-прежнему плескалось только равнодушие к происходящему. — Не боишься, что укушу? Еще и, не дай бог, бешенством заражу, — она клацает зубами в подтверждении своих слов, а затем довольно усмехается, легонько ударяя полицейского кулаком в плечо. — Ладно, ладно, шучу. Не буду кусаться, разве что легонько. Дмитрия это, очевидно, слегка напрягло, потому как скрыть замешательство и растерянность во взгляде он не смог. Он несколько раз хлопнул глазами, а после нервно посмеялся, убирая руку за спину.       — Шутишь, да? Это хорошо, что шутишь, — он кивал, словно болванчик, боясь, что может ненароком обидеть Эвелину. Кто знает, как она себя поведет, если ее задеть. — Тем более, если Игорь тебе доверяет, то ты не станешь кусаться. Не… станешь ведь?..       — Вы как дети малые, — Игорь как из-под земли вырастает рядом с ними, отчего оба дергаются. — Вот, Эвелина, держи твою выписку. Я все уладил. Можешь пойти вещи свои собрать, мы тебя в маш… — мужчина не может даже договорить, потому что снизу вверх на него смотрят два огромных зеленых глаза, в которых явно читалась какая-то немая просьба. Только какая конкретно?       — Товарищ майор, а вы можете… Со мной до палаты дойти? А то вдруг санитарка какая-то меня на процедуры утащит, потом ищи свищи, — Одинцова чуть смущенно переминается с ноги на ногу, прижимая к себе желтоватый лист с выпиской. Гром в очередной раз вздыхает, поджимая губы, но все же соглашается. И правда, если ее кто-то сейчас задержит, то они потеряют еще больше драгоценного времени, которого и без того было катастрофически мало.       — Ладно, идем. Только быстро. Майор сверлил взглядом табличку с номером на двери палаты вот уже пять минут, а его больной все не было и не было. Неужели у пациентов здесь может быть так много вещей? Или девушка специально время тянет? Игорь трет лицо и негромко стучит в дверь, прислоняясь к нему ухом.       — Эвелина, ты там… — он уже тянется к дверной ручке, но останавливает себя. В конце концов, ей нужно было хотя бы немного времени наедине с собой. Было бы некрасиво, если бы он сейчас так бессовестно зашел в палату, — давай поскорее. Матери твоей сейчас позвонить или как в машину сядем? Или вообще сразу домой тебя отвезти? Сначала в ответ раздается лишь тишина, от которой Игорь заметно напрягается, но вскоре из-за двери слышится негромкий голос Эвелины, сообщающий, что никому звонить не нужно и везти ее домой тоже не следует. Гром задумчиво сжимает челюсти и натягивает кепку ниже на глаза. Вот как, значит. И что ему в таком случае стоит делать с этой девчушкой? Ему и так хватает забот с одним ребенком в лице Димы, на еще одного он не готов. С другой стороны, не оставлять же ее на улице, верно? Вряд ли ей есть, куда идти, кроме родительского дома, но туда она ехать совсем не хочет. И майор прекрасно понимает, что послужило этому причиной: отец Одинцовой домогался до нее на протяжении нескольких лет, а она ничего не могла с этим сделать. Потому не было ничего удивительного в том, что девушка не хотела возвращаться в квартиру, где ее кошмар будет повторяться снова и снова. И какие же тогда у полицейского оставались варианты? Снять на первое ей номер в отеле? Денег у него у самого сейчас не так много, едва хватит, чтобы заплатить за пару ночей. Предложить пожить у него? Вряд ли Эвелина согласится жить с незнакомым мужчиной в одной квартире, учитывая ее посттравматический синдром. Наверняка будет шугаться каждого шороха с его стороны, даже несмотря на то, что Игоря дома почти не бывает. Ко всему прочему, у него еще и двери в туалет нет.       — Тогда… Позвоню Юле. Знаешь Юлю Пчелкину? Думаю, она не будет против, если ты поживешь у нее какое-то время, — к счастью, они сумели сохранить дружеские отношения даже после расставания. Скорее всего потому, что это было целиком обоюдное решение: у них очень разные ритмы жизни, так что ничего хорошего в итоге все равно не вышло бы. — Тебе явно комфортнее будет в женской компании. Ну, или… Если хочешь, можешь у меня остаться. Я все равно дома редко ночую.       — К вам? Товарищ майор, обижаете. Я девушка приличная, на первом свидании к парням не езжу, — выйдя из палаты, отвечает Эвелина и даже одаривает Грома легкой улыбкой. Он проходится взглядом по всей фигуре пациентки и отмечает про себя, что с распущенными волосами она выглядела чуть старше, но от этого ее и без того худое лицо казалось еще более тощим. В руке Одинцова держала пакет из «Пятерочки», в котором, очевидно, лежали ее вещи. А еще она сменила майку и домашние штаны на джинсы и просторную футболку, выцветшую и застиранную. Девушка немного странно косится на майора, замечая, как пристально он ее разглядывает, и смущенно отворачивается, прокашливаясь. — Я готова ночевать где угодно, хоть на лавочке в парке, лишь бы не дома. Полицейский только кивает, делая мысленную пометку. Ладно, Юлю напрягать не хочется, так что пускай Эвелина поживет у него. Он достанет с антресоли старенький матрас и постелет… Где-нибудь. Место точно найдется. Если будет необходимо, он готов каждый день оставаться на ночь в обезьяннике. Они спускаются обратно в холл, и Игорь оглядывается, не заметив своего напарника в поле зрения. И куда уже успел подеваться? Ни на секунду нельзя оставить одного.       — Игорь! Эвелина! Подождите! Гром и Одинцова одновременно оборачиваются и видят, как к ним навстречу из другого конца коридора бежит Дима, прижимая к груди пару резиновых сапог. Майор на это недовольно хмурит брови, а девушка смотрит на свои ноги, по-прежнему облаченные в тапки. Кажется, ее уличную обувь кто-то украл, поэтому она собиралась ехать в этом, но Дубин каким-то образом прочитал ее мысли и раздобыл для нее пару сапожек.       — Быстрее, Дима, у нас работы невпроворот, — полицейский рассержено цыкает и поджимает губы, следя за действиями своего напарника.       — Да, да, подожди секунду. Держи, Эвелина! Чтоб ноги не промокли, там такой ливень, — Дмитрий отдает пациентке обувь, получая в ответ слова благодарности и слабую улыбку. Одинцова быстро меняет тапочки на сапоги и сразу же выскакивает на улицу из больницы. Девушка останавливается на крыльце и смотрит на серые тучи, зависнувшие над городом на несколько недель. Она вдыхает свежий воздух полной грудью и не сдерживает тихого смешка. Дима легко толкает Игоря в бок, очень явно намекая на то, чтобы тот отдал девчушке свою куртку. У нее наверняка иммунитет был ослаблен после нескончаемых лекарств, заболеет еще.       — Сука, я и забыла, что на улице бывает так холодно. Нас не пускали гулять в такую погоду, — Эвелина обхватывает себя руками, начав мелко подрагивать, но с места не сдвигается. Только удивленно оборачивается, когда на плечи тяжелым грузом опускается большая кожаная куртка, пахнущая недорогим мужским одеколоном, гелем для бритья и кофе.       — Не ругайся. Маленькая еще, — Гром оказывается прямо перед Одинцовой, поправляет куртку и застегивает ее почти до самого конца. Упрек был сказан скорее как шутка, без толики злости, но девушка почему-то все равно смотрит на него своими огромными зелеными глазами, а затем сразу отскакивает в сторону, как от огня. Майор первые несколько секунд пребывает в недоумении, пытаясь понять, что послужило причиной столь резкой перемены настроения у пациентки, а потом он складывает два и два и отчаянно хочет ударить себя ладонью по лбу. Придурок. Эвелина переживала домогательства отца, а он без разрешения и даже малейшего предупреждения касается ее, как ни в чем не бывало. Логично, что у нее сработает триггер. Полицейский беспомощно протягивает руку вперед, не зная, что может сделать для Одинцовой в сложившейся ситуации, но она довольно быстро приходит в себя.       — Прости, пожалуйста, не подумал. Больше трогать не буду, — Игорь делает полшага назад и поднимает руки в примирительном жесте.       — Ничего, все нормально. Вы не знали. Девушка продолжает смотреть на него своими зелеными глазами, которые теперь еще и увлажнились из-за слез. Она была похожа на олененка: такая же маленькая и запуганная, с такими же большими глазками. Игорь не в силах отвести от них взгляд, потерявшись в лесной зелени девичьих глаз. Красивые, но полные боли. Теперь он уяснил — никаких прикосновений.