Сойка

Наручные часы показывали начало десятого, когда последний клиент забрал свою старенькую Хонду и укатил в темноту техасской ночи. Обито закрыл створки, снял промасленный комбинезон и повесил его на крючок рядом с курткой Какаши. В ангаре ещё пахло бензином и горячим металлом, но эти запахи постепенно вытеснялись ароматом пиццы пепперони и виски — Кисаме притащил четыре больших картонных ящика из круглосуточной забегаловки на углу, а Хидан раздобыл где-то бутылку Jack Daniel's. — Корпоратив, блин, — проворчал Хидан, но от виски не отказался. Они сидели на старых диванах, сдвинутых заранее в центре гаража. Конан разлила по пластиковым стаканчикам алкоголь, Кисаме раздал пиццу. Хидан уже успел сжевать три куска и потянулся за четвёртым. — Деточка, много ешь. — заметил Какузу. — Не лопнешь? — А ты за свою долю не бойся, не объем тебя, бедного, на пиццу. И вообще с меня взятки гладки, я в расходах не участвую. — Да, конечно, вообще никогда не участвуешь. Самая большая статья расходов, между прочим. — Потому что я бедный художник. — Ты механик. И религиозный фанатик по совместительству. Напомнить тебе, во сколько мне обошлась аэрография на капоте в виде твоего этого... кого там? — Это бог Шива. А душа механика — это искусство, так что не гунди. — Кто там что про искусство говорит? — раздался звонкий голос Дея с соседнего дивана. Обито молча взял свой стакан, откинулся на спинку дивана. Он не пил почти никогда — организм почти не реагировал на алкоголь. Но сегодня держал стакан, чтобы не выпадать из общей картины. Да и почему бы не расслабиться в компании, можно сказать, близких людей? — Слушайте, — вдруг сказал Кисаме, развалившийся в кресле. — А расскажите-ка, кто откуда взялся. Я вот некоторых историй не знаю. Начальство у нас не распространяется, да и вы сами что-то молчали. А тут такая атмосфера. — У нас типа семейный вечер? — хмыкнул Хидан, закидывая ногу на ногу. — Типа свои люди — надо знать. Конан? Конан пожала плечами, неожиданно все таки взяла слово первой и отпила из своего стакана, прежде чем начать. — Ну... Я родилась в Японии, — сказала она ровно. — В Осаке. Потом родители решили переехать в Америку, в Даллас. Думали, там будет лучше. Поначалу так и было, но деньги кончились быстрее, чем мы думали, а жить в большом городе стало не по карману, и мы переехали в Анджело. Я устроилась на подработку в выпускном классе школы, почти ни с кем не общалась, и на подработке встретила одного парня. Хидан присвистнул и хотел что-то съязвить, но Конан не обратила внимания. Она смотрела в свой стакан, и голос её стал тише. — Яхико был гонщиком. Не из этих мальчишек, которые дрифтуют на парковке, а из настоящих. Я втянулась за ним в компанию. Ему было уже двадцать, когда Обито и Какаши было ещё лет по пятнадцать и они собирали деньги на ставки. Яхико играл честно. Никогда никого не подрезал, не обманывал, не кидал. Он был светлым человеком. Добрым. В этом мире таким не место. Обито тихо вздохнул, явно будучи в курсе, что будет рассказано далее, и принял более удобную позу. — Он погиб на гонке.— кивнула Конан. — Один придурок подрезал его на повороте. Машина перевернулась, пролетела несколько десятков метров. Потом взорвалась. Я была в другой тачке, сидела на пассажирском у его друга. Видела всё это. Когда выбежала из машины на ходу, прогремел взрыв. Она замолчала. Даже Хидан перестал жевать. — Я жалела, что не села с ним в тот день, — сказала она после паузы. — Что не умерла вместе с ним. Долго не могла прийти в себя. Но потом поняла, что он бы не хотел, чтобы я себя убивала. Он хотел, чтобы я жила. — И ты стала гонять после такого? — спросил Кисаме, удивлённо приподнимая бровь. — Интересный способ прожить прошлое. — Я стала разбираться в машинах. Сначала просто смотрела, потом училась, потом уже сама могла что-то починить. Когда Обито с Какаши открыли свой сервис, они сказал мне: «Мы тебя возьмём». И сдержали слово. — Ты поэтому такая молчаливая? — спросил Хидан, абсолютно не вникая в детали приличия. — Я думал, ты просто душная. Конан подняла на него свои светло карие глаза и свела брови вместе. — Я была другой до его смерти, — сказала она. — Та версия меня умерла вместе с ним в тот день. Больше её нет. — И ты не пыталась найти того, кто подрезал Яхико? — спросил Сасори. — Пыталась, — ответила Конан. — Но те гонки были нелегальные, ни имён, ни свидетелей. Тот человек просто исчез. Какаши пытался что-то нарыть на него, но там уже дело дошло бы до конфликта, и я попросила закрыть дело. — А если бы нашла? — спросил Хидан. Она не ответила. Только сжала стакан так, что побелели костяшки. — Понятно, — сглотнув, сказал Хидан и больше не лез. Все сделали вид, что не заметили, как задрожали её руки, и только Обито подлил ей ещё виски. После этого все многозначительно посмотрели на Кисаме, будто ожидая. Сам Хошигаки долго молчал, прежде чем начать. Он вертел в руках свой стакан, смотрел на мутную жидкость внутри, и казалось, что он вообще не собирается ничего рассказывать. Но потом поставил стакан на стол, откинулся на спинку стула и заговорил. — Я родился в Норфолке, штат Вирджиния. Там большая военно-морская база, и мой отец служил во флоте. С детства я хотел быть как он — носить форму, защищать страну, наверное чтобы чувствовать себя кому-то нужным. После школы поступил на службу, попал в морскую пехоту. Дослужился до штаб-сержанта. — Штаб-сержант, вроде ничего себе зва ньице. Круто же. — прокомментировал болтливый Хидан, под шумок хватая ещё один кусок пиццы и сталкиваясь с сердитым взглядом Какузу. — Было круто, — коротко ответил Кисаме. — Мы выполняли задания, ходили в походы. Я знал, что это опасно, но мне нравилось. Я был хорош в этом. У меня был даже боевой товарищ, Дэн. Шутили ещё, что у него фамилия — Калифорния. Типа отсылка на перцев. — Хошигаки тихо хохотнул, и продолжил. — Мы вместе попали в одну часть, вместе прошли через многое. Он был мне... как брат. Кисаме сделал паузу. В голосе его не было сентиментальности, но пауза говорила сама за себя. — Один поход стал последним. Наш корабль попал под обстрел — уже не помню, где это было, какая операция. Я только помню взрыв, потом темноту, потом холодную воду. Я очнулся в воде, держался за деревянную балку. Вокруг плавали обломки и люди. Точнее, то, что от них осталось. — А Дэн? — тихо спросила Конан. — Я не нашёл его тогда. Потом уже, когда пришли спасатели, когда меня вытащили, я узнал, что он был в машинном отделении в момент взрыва. Он не успел. Его даже не нашли. Только жетон и личные вещи откопали в воде. — Их нашли, а его тело нет? — спросил Хидан. — Вещи — да. Тело — нет. — Кисаме потер лицо ладонью. — Меня комиссовали. Я ушёл в отставку, забрал жетон Дэна и его вещи. У него были родители в Анджело, и я поехал к ним. Думал, отдам, скажу пару слов соболезнования и уеду. А когда увидел их — мать плакала, отец сидел молча и смотрел в стену... Он был их единственным сыном. Я не мог их бросить. — Ты остался, — кивнул Обито. — Благородно. — Да. — Кисаме посмотрел на него. — Я помогал им, чем мог, но нужно было работать. А я умел только стрелять и разбираться в машинах. Стрелять здесь было не в кого, так что я пошёл искать автосервис. Ты и Какаши были единственными, кто меня взяли, в остальных либо мест не было, либо не знаю, что служило причиной отказа. — Мы не могли тебя не взять, — спокойно сказал Обито. — Ты пришёл в тот день, когда Какаши сломал сваю и мы не могли поднять двигатель. А как ты помог, сразу стало проблемой меньше. — Двигатель весил под двести килограммов, — добавил Какузу с уважением. — Двести двадцать, — поправил Кисаме. — Я тогда ещё не знал, что вы — те самые ребята, которые потом станут мне семьёй. Просто подумал: нормальные мужики, не прогонят, не продадут. А потом понял, что не хочу уходить. — А твои родители? — спросил Дейдара. — Я к ним иногда езжу. Они живут в Норфолке, я навещаю их раз в год. Они рады, что я жив, и не держат зла, что я уехал. — Кисаме пожал плечами. — А здесь я остался, потому что здесь мои люди. Мой дом. — И жетон Дэна у тебя? — спросил Сасори, вглядываясь в синие глаза Кисаме. Кисаме кивнул, положил руку на грудь — там, где под футболкой на шее висела тонкая цепочка. — Всегда со мной. Никогда не снимаю. Дей шмыгнул носом, но промолчал. Хидан отвернулся и сделал вид, что изучает этикетку на бутылке. Конан налила Кисаме ещё виски. — Ты не рассказывал этого раньше, — сказала она тихо. — Не спрашивали, — ответил Кисаме и впервые за вечер улыбнулся. — А теперь как-то само вышло. Даже легче стало на душе. Они выпили в тишине. За воротами шумела ночь, и где-то далеко слышались звуки города, который жил своей жизнью, не зная историй этих людей. Пришло время выбирать следующего. Однако, после Кисаме повисла тишина. Хидан почесал затылок, Какузу, как обычно, нахмурился и уставился в свой стакан. Конан посмотрела на них выжидающе. — Ну, — сказала она, — ваша очередь. — А чего мы? — Хидан откинулся на спинку дивана. — Наша история скучная. — Ври больше, — буркнул Какузу. — А ты вообще молчи. Твоя часть ещё скучнее. — Я не начинал первым. Они переглянулись — привычный, отрепетированный за годы жест. Обито отпил из своего стакана и кивнул. — Давайте по порядку оба и расскажете. Кто первый? — Пусть он, — махнул рукой Хидан. — У него всё равно все истории про деньги. — Не про деньги, — обиделся Какузу, но обида вышла деланной. — Про выживание. — Тоже скучно. — Слушайте, — встрял Кисаме, — если вы не хотите, не надо. — Хотят, — сказал Обито. — Просто ломаются. Он посмотрел на Какузу, и тот, вздохнув, заговорил. — Я родился в резервации, — начал он глухо. — Племя чероки. До сих пор не люблю об этом вспоминать. Там все помешаны на традициях, на духах, на земле предков. А я хотел нормальной жизни — с деньгами, с машиной, с домом, где не пахнет копчёной рыбой и не пляшут вокруг костра. — И что, изгнали тебя типа? — спросил Тсукури, покачивая ногой, сидя на диване рядом с Обито. — Я сам ушёл. Сначала в город просто подался, потом поступил в университет на экономический факультет. Думал, выучусь, найду работу, буду считать чужие деньги и богатеть. Но со второго курса меня отчислили — денег на учёбу не хватило, а стипендия была смешная. — И ты подался в криминал, — предположил Сасори. — Не сразу, — ответил Какузу. — Я перебрал кучу работ: грузчиком, упаковщиком, даже в похоронном бюро работал, могилы копал. Везде платили копейки. Потом понял: если хочешь много денег, нужно или везти, или продавать. — Наркотики, — тихо сказал Конан. — Да. Я не употреблял, я их только перевозил и сбывал. У меня была голова на плечах, я умел считать, умел договариваться. Но главное — я знал, что это временно. Накоплю капитал — уйду, открою бизнес. Честный. Не вышло. — Почему? — спросил Кисаме. — Потому что я встретил этого придурка, — Какузу кивнул на Хидана. Тот фыркнул, но не стал спорить. — Я вообще никто, — сказал он. — Ни имени, ни фамилии. Подкинули в детдом младенцем — и всё. Дали имя Хидан, потому что кто-то из воспитательниц увлекался японской культурой. Откуда родом, от кого, какой национальности — без понятия. — И ты вырос в детдоме? — спросил Дейдара. — Ага. Сбегал, конечно, меня возвращали. Но под конец меня никто не хотел брать — слишком буйный. Я ещё в четырнадцать сбежал насовсем. Меня и не искали, наверное. — Ты жил на улице? — По-разному. Сначала да, но потом меня подобрала одна секта. Так я и попал в религию, — он усмехнулся. — Там была трава, были странные обряды, и я верил во всякую хуйню. Потом секту накрыли, я перебрался в другую, потом в третью. В какой-то момент понял, что боги мне не помогут, а вот наркотики — да. Я стал курьером. — И вы встретились? — спросил Кисаме. — В одном притоне, — кивнул Хидан. — Какузу пришёл за товаром, я туда же заворачивал. Он сразу мне не понравился — слишком умный, слишком холодный, считает каждую копейку. Я ему тоже — шумный, неуправляемый. Но вместе работать оказалось выгодно. — Мы дополняли друг друга, — добавил Какузу. — Он брал на себя грязную работу, я — планирование и логистику. — А потом вы поехали в Мексику, — сказал Обито. — За товаром, — кивнул Какузу. — Там было дёшево, и мы решили взять большую партию. Но на обратном пути, уже в Техасе, недалеко от Анджело, у нас заглох двигатель. Дотащили тачку до твоего сервиса — другого варианта не было. — Я помню, — сказал Обито. — Вы были грязные, злые, и я сразу понял, что у вас в багажнике ничерта не одежда. — И всё равно взялся чинить, — усмехнулся Хидан. — Не испугался. — А чего мне было бояться? Я уже видел наркоманов, торговцев, отморозков. Вы больше на клоунов или бомжей похожи были. Но главное, что вы хотели работать и были вменяемыми. — И тогда ты предложил нам сделку, — сказал Какузу. Обито допил свой виски. — Вы работали на одну группировку, я знал их главаря. Он был мне должен крупную сумму за молчание по одному делу. Я поставил ему условие: либо он прощает ваш долг, а вы идёте ко мне работать, либо я рассказываю федералам про его схему с оружием. — И он согласился, — закончил Хидан. — Просто взял и простил нам долг. — Потому что он перестал быть должен мне, — спокойно ответил Обито. — А я вам поставил условие: остаётесь здесь и работаете на меня. — И мы остались, — сказал Какузу. — Почему не свалили? Буквально на честном слове вас вытащили. — спросил Дейдара. Какузу посмотрел на него, потом на Хидана. Тот усмехнулся. — Потому что здесь было что-то похожее на семью, — сказал Хидан. — А у нас не было ничего. Да и кто знал, может у этого тоже были пушки и связи, прибил бы нас и все. — Даже денег не было, — добавил Какузу. — А когда Обито предложил остаться, я подумал — может, здесь я накоплю на что-то настоящее. — И накопил? — спросил Кисаме. — В процессе, — уклончиво ответил Какузу. — Пока живу, и на том спасибо. Конан разлила остатки виски. Хидан поднял свой стакан. — За то, что мы не сдохли в какой-нибудь канаве. — За это стоит выпить, — согласился Обито. Хидан потянулся за новой порцией виски, Конан закурила, а Кисаме откинулся на спинку дивана и уставился в потолок. Тишину нарушил Обито. — Дей, — сказал он, вглядываясь в голубые глаза Тсукури. — Твоя очередь. Все всё рассказали. Дейдара, который до этого сидел тихо и крутил в руках пустой стакан, поднял голову. В глазах у него не было испуга, не было страха делиться прошлым, была только какая-то давняя, привычная усталость, которую он обычно прятал за улыбкой. Не любил вспоминать. — А чего я? — попытался отшутиться он. — У меня история короткая: родился, пострадал, теперь тут ошиваюсь вот. — Не увиливай, — сказал Сасори, не повышая голоса. — Если что, я дополню. Дейдара посмотрел на брата. Сасори сидел с непроницаемым лицом, но в глазах его было видно: он тоже никогда не был любителем трепаться о себе. Если Дей был необычайно болтлив, пока дело не доходило до подобных рассказов, то Сасори не болтал вообще никогда. Однако, даже он расслабился в кругу этих людей и не собирался отступать. И Дейдара вдруг понял, что, может быть, именно сейчас, именно здесь, в этом гараже, среди друзей, он впервые за долгое время может рассказать всё без стыда и страха. — Ладно, — выдохнул он. — Только это вообще невесело. — У нас тут вроде ни у кого не было счастливой истории без единой тучки, — тихо произнес Учиха, хмыкая и зажигая сигарету. — Это просто жизнь. Но, если что, никто не заставляет делиться. Можем просто замять тему. Дейдара сделал глоток виски, поморщился — он всё ещё не привык к крепкому вкусу, — и все же начал. Чикаго. Истсайд. Середина девяностых Он родился в Чикаго, в районе Истсайд, где окна первых этажей были зарешечены, а по ночам слышались сирены. Мать звали Рёко, отца — Уильям. Он был американцем со звучной фамилией О'Брайен, она — этнической японкой. Дейдара не помнил лица отца без улыбки. Отец был хороший — работал на стройке, пах цементом и пылью, но всегда находил силы поиграть во дворе, починить сломанную игрушку, купить мороженое на последние деньги. — Мороженое он любил, — тихо сказал Дейдара. — Ванильное. Всегда брал мне шоколадное, себе ванильное. Мать была красивой. Молодой, темноволосой, ветреной, вечно ищущей острых ощущений. Ей было скучно сидеть дома, скучно возиться с ребёнком, скучно с мужем, который возвращался уставший и ложился спать. Она начала пропадать по вечерам, потом по ночам. Появились подруги с крашеными волосами и странными улыбками. Потом запах марихуаны, а позже — чего-то более тяжёлого. — Героин? — спросил Кисаме негромко. Брови Обито в этот момент на секунду свелись к переносице, но тут же расслабились. Что-то повернулось у него в голове. — Сначала кокс, — ответил Дейдара. — Потом уже всё подряд. Она не скрывала, даже считала, что это часть её свободы. Отец пытался её оттуда вытащить. Кричал, умолял, угрожал. Бесполезно. Она втянула его — сначала предложила «просто попробовать, чтобы понять, что я чувствую». Он попробовал, а потом, как это всегда и бывает, не мог остановиться. — Ему она нравилась трезвой, — Дейдара усмехнулся горько. — Пьяной и обкуренной — нет. Но он всё равно тянулся за ней. Глупый. Им обоим это нравилось. Вместе — веселее, вместе — не так страшно. Хотя, казалось, Рёко вообще не было страшно. Дейдаре тогда было лет пять. Он не понимал, что происходит, но запомнил, как мать смеялась, лежа на диване с красными глазами, а отец сидел рядом и смотрел в стену. Запомнил, как перестали приходить друзья, как опустел холодильник, как отец стал худым и злым, а мать — чужой. А потом отца посадили. Торговля, хранение, что-то ещё — Дейдара не вникал. Ему было сказано, что папа уехал в командировку. Он ждал; месяц, два, полгода. — Потом он сбежал из тюрьмы, — сказал Дейдара, глядя в пол. — Через восемь месяцев. Добрался до дома, хотел попрощаться. Но прощание вышло совсем дерьмовым. — В смысле? — спросил Хидан. — Копы. Или те, на кого он работал. Я не знаю. Я просто стоял у окна и смотрел, как его застрелили в двух метрах от крыльца. Он не кричал и не плакал, вместо этого просто стоял и смотрел, пока мать не оттащила его от стекла. — Мне было шесть, — закончил он. — С тех пор я иногда задумываюсь, что люди, которых я люблю, могут исчезнуть в одно мгновение. И ничего с этим не сделать. После смерти отца мать сломалась окончательно. Свое горе она душила тем же, что убило её мужа. Денег не было, есть было нечего. Дейдара научился воровать еду в супермаркете, разогревать консервы на газовой плите, стирать свою одежду в раковине. — Я был мелким, злым и голодным, — сказал он. — И очень хотел, чтобы кто-то меня пожалел. Но никто не жалел. Именно тогда он и встретил Сасори. Это случилось на пустыре за домами, где местные мальчишки гоняли в футбол разбитым мячом. Дейдара решил перелезть через забор, чтобы попасть на их поле, но нога соскользнула, и он рухнул прямо на острые обломки кирпичей. Коленка была разодрана в кровавое месиво. — Я сидел на земле, закусив губу, и пытался не разреветься, — Дейдара усмехнулся. — И тут подошёл он. Сасори, сидевший до этого молча, чуть заметно дёрнул уголком губ. — Ты был похож на дикого котёнка, которого сбила машина, — сказал он. — Жалкого и злого одновременно. Я думал, зашипишь и укусишь. — И ты мне ни слова не сказал тогда, просто глаза закатил и повел обрабатывать. — Потому что ты сам виноват. Забор был высокий, ты мелкий. — Я всё равно перелез потом. — Ага, и снова упал. — Но я же не сломал ногу, чего уж. — Повезло просто. Ты до сих пор суешься, куда не просят, а потом я тебе пластыри леплю. Конан прикрыла рот рукой, пряча улыбку. Обито покачал головой, но в глазах его тоже читалось что-то тёплое. — А потом да, ты повёл меня к тете Долорес, — сказал Дейдара. — Она промыла коленку, наклеила пластырь, погладила по голове и сказала: «Ты хороший мальчик». Я тогда не знал, что такое «хороший мальчик». Думал, это про то, что я не ору. А оказалось — про то, что я не сдаюсь, даже если ору. — Долорес — это твоя тётя? — спросил Какузу. — Тётя Сасори, — поправил Дейдара. — А для меня она стала матерью. Но это было позже. Через год мать привела в дом мужчину. Джефф Майерс — лет сорока, лицо в каких-то язвах, руки в татуировках. Он тоже употреблял, но гораздо жёстче. И он стал настоящим кошмаром для всех. — Первый раз я застал кое что, когда вернулся из школы, — Дейдара сжал пальцы. — Мать лежала на полу, разбита губа, кровь на щеке, и вокруг тоже кровь. Джефф стоял над ней и замахивался. — А ты? — спросил Кисаме. — А я закричал, кинулся на него. Он меня просто отшвырнул. — Я помню, — тихо сказал Сасори. — Ты пришёл к нам весь в синяках. Долорес хотела вызвать полицию, но ты умолял не делать этого. — Потому что боялся, что мать посадят, а я останусь один. — Её же всё равно посадили, — напомнил Сасори. — Это надо было давно сделать. — Позже. Сначала я ещё год терпел Джеффа. Он бил меня и мать на регулярной основе. Я пытался защитить её, но у меня ничего не получалось. Тогда я просто начал уходить. Сначала на день, потом на два, потом на неделю. Ночевал в подвалах, в заброшенных домах, иногда у друзей — но к тому времени друзей почти не осталось. — Почему? — спросил Хидан, неосознанно сев ближе к Дею. — Потому что их родители боялись меня. Я был вечно в синяках, с разбитыми губами и красными глазами. Никто не хотел, чтобы их дети дружили с таким. Думали, я тоже принимаю наркоту. Плохая компания, все дела. — В восемь лет он уже умел драться, — добавил Сасори. — Не как ребёнок, а как взрослый. — Пришлось научиться, — пожал плечами Дейдара. — Когда тебя бьют каждый день, ты либо становишься сильнее, либо ноешь и умираешь. Так сказать, естественный отбор. И уже на этом моменте Обито окончательно стало стыдно за то, что на одной из первых встреч назвал Дея золотой молодежью. Он ведь действительно совсем не знал, что происходило в прошлом у блондина, и судил очень поверхностно. Позже он обязательно извинится перед ним. Потом же случился детский дом. Соседи наконец пожаловались, пришли полицейские, забрали мать и Джеффа, а Дейдару отправили в приют. — Я не ревел даже. Я так скажу, в детском доме качество жизни было куда лучше, но, конечно, сам факт... Не фонтан. — Я пришёл тогда к тебе, — сказал Сасори. — Ты сидел в углу и смотрел в стену. Я сел рядом, и мы молчали, наверное, час, или два даже. — А потом ты спросил: «Ты как?» И я сказал: «Херово». И ты ответил: «Неудивительно». — И ушёл, — добавил Сасори. — А через неделю Долорес пришла с документами. — Она сказала: «Собирай вещи». И я собрал за минут пять, наверное. У меня их было мало, че там. — А мать? — спросила Конан. — Я не видел её больше. Она отсидела несколько лет, потом вышла и снова ушла в загул. Потом я слышал, что она умерла от передозировки, но не уверен в достоверности информации. — Тебе больно? — спросил Кисаме. — Не знаю, — честно ответил Дей. — Я не чувствую к ней ничего. Она не была мне матерью. Она была женщиной, которая родила меня и забыла. Так что даже если бы она сама искала со мной встречи, я бы не хотел ее видеть. Куда роднее мне Долорес. Долорес работала культоргом в городском театре, иногда сама выходила на сцену. У неё были связи и в соцслужбе, и в городской администрации, поэтому опекунство оформили быстро. Она не просто дала им крышу над головой — она дала им то, что принято называть домом. — Она была, — сказал Сасори, — единственным взрослым, который нас не бросал. — Она же и тебя растила с мелких, — напомнил Дейдара, получив в ответ кивок. А потом Долорес познакомилась с Виктором. Он был известным режиссёром — ставил спектакли в том самом театре, снимал фильмы, получал награды, ездил на фестивали. И он был богатым — по-настоящему, не так, как люди вокруг. Он не просто располагал большими суммами в долларах, но был добрым и обладал широкой и щедрой душой. Они встретились, когда Долорес привела мальчишек на премьеру. Виктор посмотрел на них, потом на неё и сказал: «Вы просто прекрасна этим вечером. И мальчики у вас замечательные». А через год он сделал ей предложение. — И он не побоялся взять двух придурков в придачу? — спросил Хидан. — Он нас не боялся, — ответил Сасори. — Он нас принял. Никогда не повышал голос, не лез в душу, не пытался заменить отца — просто был рядом. Если нам что-то было нужно, он помогал. Если мы ошибались, он не ругал, а объяснял. — Это он научил меня кататься на коньках, — неожиданно добавил Дейдара. — Я тогда был мелким, злым и ничего не умел, кроме как драться. А он взял меня за руку и сказал: «Пойдём, я тебя научу как не падать». И я не падал, но в основном потому, что он держал меня. А Сасори он научил играть в шахматы, — продолжил Дей. — Они могли сидеть часами за доской, не говоря ни слова. Просто двигать фигуры. Я думал, это скучно, но потом понял: это их способ разговаривать. Виктор никогда не давил, не требовал, чтобы мы его называли отцом. Но однажды, когда Сасори заболел, он просидел у его кровати всю ночь. А потом я услышал, как Долорес сказала ему: «Ты для них уже отец. Просто они пока не умеют это проявлять». — И что, научились? — спросил Кисаме. — Когда пришло время, — ответил Дейдара. — На выпускном, когда Сасори получал диплом, Виктор стоял в первом ряду и хлопал громче всех. А потом мы пошли в ресторан, и Сасори поднял бокал и сказал: «Спасибо, папа». Я тогда чуть не заплакал, клянусь, это был самый трогательный момент в моей жизни. — А ты что сказал? — спросил Хидан. — А я не люблю такие речи. Я просто купил ему хороший виски и сказал: «Это тебе, за всё». Он улыбнулся и сказал: «Вы мои сыновья. И я вас никому не отдам». — Он до сих пор так говорит, — добавил Сасори. — Когда приходит в гости, мы пьём чай и смотрим старые фильмы. Он всегда спрашивает: «Ну как вы, орлы?» или что-то в этом роде. Как в дурацких семейных фильмах по телеку. Дейдара усмехнулся. Конан вытерла глаза краешком рукава. — У тебя была хорошая история, — сказала она. — Тяжёлая, но хорошая. Я имею в виду, в итоге же все хорошо. — Не жалуюсь, — ответил Дейдара. — У всех по-разному. Главное, что теперь мы здесь. Они помолчали. За воротами давно стихла ночь, и где-то вдалеке уже начинало светать. — Ладно, — сказал Обито, поднимаясь. — Пора закругляться. Спасибо, что поделились. Получилось упражнение на сближение коллектива. — Это тебе кстати спасибо, командир, — сказал Хидан, хлопнув его по плечу. — Что приютил всех нас. Ты тут местный Доминик Торетто. — Не за что, — ответил Обито. — Никогда нельзя отворачиваться от семьи, или как там было? Но без вас никакой семьи бы и не было. На лицах у всех заиграли улыбки, и в этот вечер все стали друг к другу ближе. Все разошлись не сразу. Конан ушла первой, забрав с собой пустую бутылку и коробку из-под пиццы. Кисаме помог Какузу донести его старый рюкзак до машины — тот ворчал, что у него «ещё есть дела», но Кисаме просто взял его под руку и вывел. Хидан кивнул на прощание и словно растворился в темноте. Сасори задержался на крыльце, глядя на звёзды. Дейдара подошёл к нему, хлопнул по плечу. — Ты как? — Нормально, — ответил Сасори. — Устал. — Спасибо тебе. Не могу себе представить лучшего брата и друга, чем ты. —. Взаимно, мелочь. — хмыкнул Акасуна, взьерошивая блондинистые патлы Дея одной рукой. Они посмотрели друг на друга. Сасори чуть заметно улыбнулся, потом повернулся и ушёл в сторону парковки, где стояла заведённая тачка Кисаме. — Завтра на работу не опаздывай, — крикнул Дейдара вслед. — Сам не опаздывай, — донеслось из темноты. Дейдара усмехнулся и вернулся в ангар. Обито сидел на старом диване, один. Он не курил, не пил, просто сидел, опустив голову, и смотрел на свои руки. Дейдара остановился в дверях, чувствуя, что что-то не так. Обычно Обито не оставался после всех, а наоборот уходил самый первый. — Ты чего? — спросил Дейдара, подходя ближе. — Уснул тут, что-ли? Обито поднял голову. Его лицо было спокойным, но в глазах — том единственном глазу, который видел, — читалось что-то неловкое, почти виноватое. — Помнишь, — сказал он негромко, — когда ты только пришёл работать, что я тебе сказал? Дейдара удивился такому повороту и даже не сразу въехал, что имелось в виду. Но потом к нему пришло озарение. — А.. Ты про тот случай? Про то, что я якобы с нортсайда? — Я был не прав, — неожиданно выдал Обито. — Я не знал твоей истории. Ты, естественно, мне не рассказывал, а я не спрашивал. И это было херово с моей стороны. — Обито... — Дай закончить, — перебил Обито. — Я назвал тебя так, потому что ты выглядел как мальчишка из хорошей семьи, который пришёл поиграть в грязные игры. А ты был... Он замолчал, подбирая слова. Дейдара ждал. — Ты оказался тем, кто выживал, — наконец сказал Обито. — Так же как и я. Как и все здесь. И я должен был это увидеть сразу, но не увидел. Прости. Дейдара смотрел на него долго. Потом улыбнулся — не своей обычной яркой улыбкой, а другой, спокойной, почти грустной. — Ты не знал, — сказал он. — Откуда тебе было знать? Я сам никому не рассказывал. — Это не оправдание. — Может быть. Но ты извинился. А это уже больше, чем делают многие. Он подошёл, сел рядом на диван, прислоняясь плечом к плечу Учихи. — И вообще, — добавил Дейдара, — я и есть золотая техасская молодёжь. Сейчас. Со всеми своими тараканами. Обито усмехнулся — чуть заметно, краем губ. — Тараканов у тебя много, тут не соврал. — Зато они дружные, как бригада китайцев на стройке. Они помолчали. Где-то на улице завелась машина, потом стихла. Ночной воздух тянул прохладой через приоткрытые ворота. — Ты иди, — сказал Обито. — Отдыхай. — А ты? — Я ещё посижу. Дейдара встал, направился к выходу. У самых ворот обернулся. — Обито? — М? — Ты тоже прошел через многое, наверное. Не знаю ещё. Но я вижу, что ты за человек. И я горжусь тобой. Обито не ответил, но его плечо чуть расслабилось. Дейдара вышел и исчез в темноте ночи, а Обито остался сидеть в ангаре, глядя на пустой стакан и чувствуя, как внутри постепенно отпускает какая-то давняя, незваная тяжесть. За воротами светало.