Миллион свечей

- Смотри, смотри! Это «фонтаны»! Твои самые любимые. Залп праздничного салюта медленными искрами рассыпался в воздухе, раскрываясь наподобие пальмовых листьев. Потому Фрайде и окрестила их «фонтанами», за неспешное перетекание в воздухе. Сходство усиливалось за счёт голубого цвета ярких искр. Шум толпы и грохот салюта, на губах песни и сладкий вкус кихелаха . Мало кто верил, что в такую тяжёлую эпидемиологическую обстановку ворвётся праздник. Но так уж устроен человек. Всё плохое проходит и забывается. И вот уже Йом а-Аймаут воспринимается не как пир во время чумы. А как обещание нового времени, где всё плохое осталось за спиной. Совершенно незаметно для празднующей толпы всё поменялось в один момент. Не стало свистящих залпов салютов. Тихий гул разрезанного воздуха и гром удара, сотрясшего землю. Под непрерывный гром салютов; к запаху пороха примешался запах пыли, гари и крови. Постепенно укореняющийся в воздухе звук криков и плача. Что-то в краю глаза колыхнулось, поднялся ещё один столб пыли и ближайший многоэтажный дом сложился как карточный домик. - Бежим, Рахамиэль, ну же! Он и не думал никогда, насколько сильные руки его самаль, что сейчас буквально волокут его из зоны бомбардировки. В этом хаосе происходит что-то ещё. Люди… быть может, от страха, а, может, и нет, но тела некоторых из них начинают сводить дикие судороги, а кожа покрываться отравленной венозной чернотой. Какая-то хрупкая белобрысая девчонка, оттеснив плечом крепкого блондина, подхватывает споткнувшуюся женщину с большим животом под мышки и оттаскивает к дежурящему на торжестве автомобилю скорой помощи. Фрайде прицельным пинком отшвыривает жилистого полицейского, застывшего в кататоническом ступоре, после чего выхватывает из его кобуры пистолет. - Рахамиэль! Ну же! Только в тот момент, когда чёрное дуло пистолета нацелено на него, Рахамиэль понимает, что не может пошевелиться. В одеревеневшем теле струится только боль по венам, что медленно захватывает всё тело и глушит сознание. Золотая блондинка в коже со спины хватает Фрайде за руку, стабилизируя её, пока Рахамиэль недоумённо осознаёт, что его ноги, неуверенно, но делают несколько шагов навстречу любимой Фрайде. - Стреляй! Это уже не он! Всего пара мгновений. То, что стало им, на пробу делает несколько шагов вперёд, осваиваясь в его теле. Рахамиэль ощущает это, то, как его новому хозяину тесно в его теле. Это ощущается так, словно попытка влезть в джинсы десятилетней давности. А потом с мерзким визгом бросается вперёд, превосходя в своём стремлении реальные возможности этого тела. Жилы рвутся, а вены вспучиваются от натуги. Неосвоенные голосовые связки издают мерзкие визги и хрипы. Рахамиэль, всё ещё осознающий себя, даже не уверен, что он кидается на Фрайде. Но боится. Боится за неё. Рука золотоволосой всё так же крепко держит крепкую руку Фрайде. Направляя её ему в грудь. Но Фрайде ждёт. Самаль уже не тупо выполняет приказ. Самаль научена думать. Но неизбежное становится очевидным. Рахамиэль всё меньше ощущает себя собой в своём теле. То, что сидит в нём, смотрит не на Фрайде, а на девушку в китчевом наряде за ней и в ярости бросается вперёд. По красивому лицу Фрайде катятся крупные слёзы. Но курок спущен и Рахамиэль ощущает лёгкое торжество, что её, его жену, не приняли всерьёз. Так напрасно. И он проваливается в темноту. Без страха и сожалений.