ода сирийским пескам

мир узится в квадрате четырех стен – обшарпанных, заляпанных чем-то темно-красным или коричневым, в таком освещении не сказать точно, покрытых плохо прибитой, ободранной плиткой в трещинах и отслойках. в этом мире пропадает все – имена, цифры дат рождения и дат смертей, цвета глаз и волос, кожа, кости, люди; в этом мире, узком, составляющем всего примерно восемь квадратных метров – олег мог бы сделать по три шага вдоль стен и обойти его весь, – нет ничего, кроме отчаянных, полных непонимания, скорби, боли и ужаса глаз напротив, и ничего, кроме огня волос, растрепанных и давно не чесанных. покалывает кончики пальцев; олег вспоминает, как перебирал их в детдомовские годы, как они непослушно метались по грязной наволочке, как сережа ворчал, собирая их резинкой в тугой хвост на затылке, и олег потом закалывал одолженными у девочек заколками выпавшие пряди длинной сережиной челки. пальцы колет от нежности, от тепла, от любви, и волкову приходится сжать ладонь в кулак. в этом мире, промозглом и сыром, места нету всему этому, время не на их стороне, пространство тоже, и нет никого, кто был бы на их стороне, кроме пуль и кровавых луж на плитке в коридорах, а такие вещи, кажется, далеко не о нежности – у олега щемит в груди. мир узится в квадрат, потом – сходится до круга. волкову не нужно смотреть по темным углам и искать в них черные тени, чтобы чувствовать их взгляд на себе; он только не понимает, кто они. как будто бы слышит хлопанье крыльев вороньих, как будто бы слышит карканье, чувствует на коже яростные клювы, цепляющие плоть по кускам. олег не понимает и не хочет понимать, почему долгожданная встреча так саднит, почему они такие надломленные и разбитые, почему сережа в белой больничной одежде, бледный, осунувшийся и худой больше, чем обычно, выглядит и ощущается так же, как грязная плитка в молниях трещин. олег не понимает и не хочет понимать, почему он не может подойти и обнять сережу — его сережу, рыжего, угловатого программиста, которого он оставил здесь когда-то; не понимает, почему чувствует на себе взгляд чего-то, чего нет в помещении, и почему этот взгляд переполняет всю комнату и вытесняет из нее кислород. мир узится в вакууме, и в этом вакууме, если убрать внешние раздражители вроде выстрелов и подбадривающих друг друга криков наемников, не остается ничего из того, что олег когда-либо знал. волков, если честно, просто теряется — не в глазах сережи, потому что они округленные, напуганные, немного нервно подрагивают и горят лесами сибирских язв и истерик, но в пространстве и времени. ему кажется, что прошло не чуть больше года, а десятилетия, он как будто оставил сережу не в петербурге, а в прошлой жизни, и теперь у них как будто бы не осталось на руках ничего, кроме шрамов в напоминание об этом. олег перебирает плечами. понимает — ему нужно собраться. прямо сейчас, если не соберется — быть беде, и они не вытащат разумовского отсюда, но на долю секунды шальной пулей проскальзывает мысль о том, что они оба должны здесь остаться. в конце концов, если даже волкова кроет здесь так, будто он принял чего, то может им двоим самое место в похожем заведении. то что, черт возьми, происходит с сережей. нужно собраться, но олег не может избавиться от ощущения, что за ним следят — ебаный параноик; списывает это на военные травмы — чрезмерную осторожность в любое время суток, постоянную готовность, руку вечно на оружии привычку держать. старается не думать о том, что за ним следит и сережа тоже. покалывает затылок — помнит сережину привычку сжимать в руке волосы на загривке, когда они долго не виделись и он запрыгивает на руки олегу за дерзким поцелуем. кожа будто собирается и стягивается, олег поднимает руку и проводит по волосам сам, но у него так же, как у разумовского, не получается, и он с досадой рычит и руку опускает обратно на оружие. в ребрах томится взрыв, лучшие саперы их армии не смогли бы его обезвредить, и единственный ключ к нему — хотя бы один-единственный, крохотный, заметный только ему и никому больше сережин взгляд такой, как раньше, каким он был до того, как петербург сережин весь к чертям погорел, а из легких олега альвеолы вымело песками сирийских пустынь. но он смотрит на сережу и может думать только о том, что мир безумно красив за секунду до взрыва. взрыва не происходит. хорошо, сережа выдыхает, и олег опускает плечи. он почти поверил, что разумовский с ним не пойдет, почти поверил, что важнее это сейчас, чем его спасение. почти смеется даже, истерически скорее, чем всерьез, но сережины приоритеты всегда были очень сомнительными — и в конечном итоге, растеряв их и все свои ориентиры, он разнес в жуткой панике и истерии половину так бережно и нежно любимого им серого города, и это, конечно, ни капли не смешно, но на волкова накатывает волнами то облегчение от того, что родной и любимый сережа все же слышит его и не злится, не будет бить, не будет кричать, то адреналин, бьющий по венам пульсациями. они меняют друг друга, как часовые на страже, и волкову приходится вцепиться в оружие, чтобы напомнить себе, кто он и зачем здесь. сережа сказал хорошо, сережа пойдет с ним, он заберет сережу из этой жуткой комнаты с тенями и черным туманом по углам, и когда они выберутся, когда будут в другой комнате, светлой и теплой, он обнимет его так, чтоб ребра хрустели, и заберет себе всю ту боль, которую в нем поселил. олег мысленно себе в этом клянется — сереже больше не должно быть больно. он не понимает, что тени пойдут следом. что туман стелется под худыми ногами сережиными, что это черный дым горящих зданий, пропитанный конденсировавшейся кровью жертв этого ночного кошмара. не понимает, что исполинский гриф, раскрывший клюв над его головой, летать над ними будет еще долго, пока не уличит момент, чтобы напасть. олег обещает себе, что не даст сережу в обиду — но он уже дал. одному богу известно, как вымаливать прощения за это у себя самого. но сейчас все хорошо, и он кивает, хватает сережину руку — такую холодную, такую сухую, тонкую, и сердце сжимается на секунду, — и уводит его за собой. заслоняет от пуль телом в прочном бронежилете, закрывает грудью, защищает, как всегда должен был. волков чувствует себя на своем месте, когда ощущает сережины пальцы, сжимающие ткань его черной одежды, сминающие ее на лопатках, и чувствует, что разумовский тоже как будто успокаивается хотя бы на пару минут. олег усмехается себе под нос от мысли, что им спокойно и легко, когда в любой момент любого из них могут просто-напросто пристрелить. наверное, им все же следовало бы остаться в психушке. все заканчивается хорошо — они не потеряли людей, только пару рулонов бинтов, но это не страшно; они отвоевали сережу. его сережу. они выгрызли его зубами у этого вакуумного мира и кафельной плитки, отодрали от железного стола. олег лично пригрел его у сердца и забрал с собой, своими собственными руками провел его в безопасность. олег сидит напротив него и пытается прочитать его взгляд. тяжелый, задумчивый, такой, каким обычно сережин взгляд бывал в моменты недобрые, но приправленный теперь как будто сверху чем-то еще. он не может себе этого объяснить, но чувствует почему-то, что в глазах сережи стало больше жидкого золота, плавленого до состояния, когда можно растереть его между большим и указательным пальцами. он понимает, что это, только когда видит фотографию — точнее, взгляд, каким разумовский провожает ее, когда поворачивает к нему телефон. он не знает, кто этот мужчина, но запоминает его черты лица тут же, потому что так надо, и передает фотографию всем своим. у волкова пара секунд уходит на то, чтобы понять, но понимание не делает жизнь проще — наоборот. кристаллизованная ненависть, чистая и концентрированная, вот что это за жидкое золото. олегу становится не по себе. сереж.. он говорит тихо, отвлекая его от окна. их никто не слышит, но олег все же наклоняет корпус поближе. не хочет чужих. поговори со мной. расскажи мне все, сереж, от начала и до конца. я хочу помочь тебе, слышишь?