Копье в груди

      Хэй-ла-лэй-ла, хэй-ла-ла-лэй!

Свершилось проклятье, свершилось се с ней!

— Ні, ти не бог! — Ти не король ящірок! — Ти не можеш пити вино, як воду, ти війшов у цю ріку, не знаючи броду, ти дуже повільно тиснеш гачок! — Який же ти бог?!              Эти безумцы даже не подозревают, чем обернется для них их беспечная и самозабвенная жестокость. Не знают они и о том, что уже несколько лет их жалкий городишко не был стерт в порошок лишь потому, что находился под попечительством любящей богини. Богини, которая подобно солнцу согревала черствые и охладевшие сердца горожан — в особенности же тех, кто всем своим черствым сердцем любил ее. — Ні, ти не бог! — Ти не король ящірок! — Ти не можеш змусити сонце встати, ти не можеш впасти — і з мертвих повстати, ти дуже повільно тиснеш гачок! — Який же ти бог?!       Но — увы, увы! — люди неблагодарные существа! Она больше не вернется, не согреет ничьего сердца, никого не влюбит в себя одним взмахом ресниц. Ибо даже божьей милости и божьему терпению есть предел — и теперь, подвешенная за лодыжки к ветви раскидистого дуба, что на обагренном кровью высоком холме, она не собирается никого жалеть. Стервятники сидят на ветках этого дерева, и с их черных клювов капает кровь, а под самим деревом ее уже целая лужа. Беснующиеся старообрядцы горстями швыряют в эту лужу принадлежавшие богине золотые украшения, гогоча над ее изуродованным телом, что раскачивается из стороны в сторону. О! Душа ее далеко, очень далеко отсюда, а с каждым выкрикнутым оскорблением каждый из них неминуемо приближает свою гибель. Она уйдет и навсегда оставит их своей милостью, однако гнев, смятение и скорбь ее, материализуясь, обрушатся на город лавовыми потоками совсем скоро. И тогда, вконец обезумев, люди переломают друг другу позвоночники, обрушат друг на друга все самое мерзкое и черное, что до поры тенью таилось в их алчных сердцах, и, снедаемые неутолимой жаждой, разрушат свой город до основания, после чего навечно сотрут его с лица земли. — Якби ти був те, що про тебе я чув, ти б не висів на дереві зі списом у грудях! — Твоя посмішка стерта, тебе всі забудуть! — Ти дивишся мовчки, я тисну гачок! — Який же ти бог?!       А когда, вкусив вдоволь божьей крови, безумцы разойдутся по домам, несколько фигур в темных плащах, что до того ждали в кустах, выйдут и снимут тело богини с дерева. Сгорбленный рыжеволосый юноша омоет ее лицо отваром душистых трав; высокий, светлолицый и ясноглазый парень вместе с веснушчатой златокудрой девушкой осторожно положат ее во гроб; девушка, увешанная оберегами, прочитает молитву и зарыдает. Они закроют крышку с нарисованным на ней алым солнцем, засыплют гроб землей и тихо удалятся прочь.       Остальные же наутро сделают вид, будто забыли о произошедшем; однако не смогут они позабыть ее, и станут подражать ей во всем, что о ней запомнили, пытаясь избавиться от гложущей вины. И однако же никто не затмит ее, богиню, что танцевала в шелках и золоте, что сияла ярче солнечного света и костра в безлунную ночь — вовеки.       Лишь только к запомнившим ее танцы под луной призрак богини былого величия не будет приходить по ночам, как восставшая из праха и тлена — полным отчаяния ночным кошмаром. Лишь для них она, что некогда звалась Менестрелью, будет петь свои нежные печальные мотивы, что для остальных прозвучат хрипом и стоном.