Мартовская Зина

Ночь, улица, фонарь, аптека, бессмысленный и тусклый свет. Живи ещё хоть четверть века — всё будет так. Исхода нет. Из Питера нельзя сбежать. — Гордей, — обратился князь Воронцов к фонарщику. — Я правильно понял? Ты уходишь из города? Гордей пропустил мимо ушей вопрос Воронцова. Он был где-то там, где солнце растворялось среди монументальных зданий. — А день все короче… — веки Гордея, как тяжелые годы, нависали над глазами. Гордей болел и вечно кашлял. Но несмотря на старость, взгляд его оставался чистой росой, что по утрам оседала на металлических оградах Санкт-Петербурга. — Помоги мне зажечь фонари. Гордей и Воронцов шли медленно, ноги фонарщика уже подводили. А навстречу им неслись пышущие здоровьем, словно сошедшие с греческих скульптур петербургские Аполлоны. — Ох, эта молодежь, им все веселье подавай! — расхохотался князь. Воронцов сам был молод, хотя был старше Гордея на много лет. Просто, Гордей был последним из стариков в этом граде-тюрьме. Петербуржцев уже почти столетие держали в своих цепких лапах улицы. И не желали отпускать. Уже двадцатый век минул, а дамы все в пышных платьях с кавалерами ходили по балам. Танцевали в свете свечей, стаптывали туфли о мраморный пол, а головы их крутила блистательная жизнь в дыме дорогих сигарет и запахе роз. Все началось, наверное, в начале века. Каждый, кто пытался выехать из Санкт-Петербурга, волшебно оказывался в самом центре. Этим все не закончилось. Удивительные вещи стали происходить в новорожденном мирке: вскинешь руку, желая серебряный портсигар, так он появится, возжелаешь прекрасный сад в комнате — получи. Аптеки не хватало у твоего дома? И фармацевт, и лекарства будут тебя ждать. Никто не кичился. Чем больше они творили чудеса, тем прекрасней становились их лица. Вечно молодые. Вечно прекрасные! Их пальцы искрились, а ночи блистали. А жителям окраин как стало удобно! Идёшь вроде из города, как в центре оказываешься. Сразу с корабля на бал. Только Гордей — прах среди тысяч живых людей до сих зажигал фонари сам. Его руки пропитались гарью, загрубели от тяжелого труда. Сам он перебивался тем, что ему совали неравнодушные, и то, не всегда брал все. Гордей был, наверное, скорее памятником, чем человеком. Тем, кто никогда не использовал в маленьком Петербурге чудеса. — Не используй больше чудеса. Не используй. Дай своему телу покой пока, ночи не слились в одну, — бормотал Гордей, пока спичка в его руках дрожала. Маленький огонёк то и дело хотел потухнуть от каждого порыва ветерка, от каждого возгласа празднующих петербуржцев. — Ты о чём Гордей? — Ну все… закончили, — прокряхтел он, зажигая последний фонарь. — Как легко не заметить сотню таких. Вот один… Два… Двадцать… и все, конец. Князь Воронцов, знал его ещё маленьким сиротой, что сын взял на посылки. За балами и не заметил, как малыш Гордей совсем одряхлел. Стал похож на разрушающиеся стены Санкт-Петербурга, на ношеные туфли или закопченный фонарь. И все равно, этот осёл, Гордей, все продолжал каждую ночь возиться со светом и считать сколько минут убывало в дне. Одна… Две… Сто… — Ночи становятся всё длиннее, — прошептал Гордей, усаживаясь на поребрик. Его легкие пробил жуткий кашель. — Давая я чудом доктора вызову! Но Гордей покачал головой, неохотно вытер рукавом кровь с уголков рта. — Не используй чудеса… Пока день ещё не закончился… Дай нашей эпохе уйти, пока её не затянул последний закат… Где-то вдалеке, из окон особняка, лилась музыка. Смеялись вечно молодые дворяне, не зная конца, пили вино и шампанское, а может курили сигареты. Гордей же уснул навсегда с лицом страдальца избавившегося от мучений. К счастью, навсегда, оставив все те чудеса. Князь Воронцов ещё долго смотрел на него, не осознавая до конца свидетелем чего стал. Умрёшь — начнёшь опять сначала и повторится всё, как встарь: ночь, ледяная рябь канала, аптека, улица, фонарь. Гордей ушел пока в небесах ещё сияли не только хрустальные люстры в отблесках свечей, а яркое-яркое солнце.