Перезагрузка

Желание – странная штука для человека, который привык принимать за него необходимость. Что ты должна, что тебе стоит делать, как тебе стоит думать, чего положено хотеть – это простейший перечень. Женя выучила его раньше таблицы умножения, и с ним похожих проблем не возникало. С ним все было прозрачно: ты хочешь быть первой, потому что зачем это все, в ином случае? Хочешь работать много, очень много и еще больше, работать, пока с тебя не сойдет седьмой пот, потому что иначе ты не станешь первой; посмотри, ведь в тебе, по сути, нет ничего особенного, ну что в тебе такого, чего нет в других? Только работа. Ты должна быть упорной. Разочарование – это неизбежная ступень, на пути к победе, но это не повод для остановки и рефлексии. Ты должна быть благодарной: посмотри, как много эти люди для тебя сделали. Ты отдаешь себе отчет в том, какую цену все они платят каждый день? Это цена за твой грядущий успех. Ты не должна разочаровать их. Не должна проиграть. Ты должна быть сильной, а сила конкретна. Ты не должна плакать, не должна обижаться, не должна злиться – если только на себя за собственные промахи, эта злость полезна, она подстегивает, толкает вперед. Смеяться, конечно, можно, но у умного человека для этого всегда есть причина. Ты должна быть умной. Тебе ведь нужно будущее? Достойное будущее, будущее человека, которого уважают. Ты знаешь о столпах уважения, не так ли? Это стабильность, уверенность, достоинство. Не распускай сопли. Меньше говори, больше делай. Не отлынивай, ты обманываешь не других, себя. Еще раз вспомни о достоинстве – оно неразрывно связано с силой. Сильный человек никому не показывает свою слабость. Ты должна принять за аксиому и никогда не забывать, что твое тело – это инструмент. Тело спортсмена – его оружие, его хлеб и вода, все, что у него есть. Но одновременно с этим – его нет. Оно не принадлежит тебе, и пока ты в работе, оно не станет твоим. Ты должна беречь его вне льда, потому что оно принадлежит льду. Чувственность – интересная вещь, но она возможна только там, где нет места сосредоточенности, а ты должна быть сосредоточена всегда. Однако, ты не штангист, и не бегун. Разумеется, они захотят увидеть чувственность. Для этого ты должна научиться ее играть. Здесь снова вспомни о достоинстве. Не скатись в пошлость – люди не любят пошлость. Она в избытке есть в них самих. В тебе они должны видеть воплощение мечты, мраморную статую, фреску, на стене древнего храма, женщину с глазами ребенка, и ребенка с глазами женщины… Помни об этом, держи спину, и не расслабляйся. *** Женя трогает языком припухшую губу и зарывается лбом в подушку. Губа болит, во рту пересохло, а звенящая пустота в голове напоминает штиль на море, когда ты смотришь на него, в него, словно в звенящую бесконечность. На самом деле, болит не только губа – Женя сжимает зубы, сдерживая жалкий, судорожный всхлип, и жмурится до желтых точек перед глазами. В другие моменты жизни, гораздо более привычные, ей нравится придумывать вещам нетривиальные определения. Может, определение этому она придумала бы тоже, если бы в голове оставалась хоть капля мыслей; она сказало бы, это похоже на монашеское отречение, с точностью до наоборот: монахи отрекаются от плотского, острее чувствуя душу. Она отрекается от души, острее чувствуя плоть. И в этом есть что-то чудовищное, какая-то ужасная привлекательность: она вся словно узкая полость, предназначенная для того, чтобы ее заполнили, натянутая тетива, покорная чужой руке. Она больше никому и ничего не должна, одного ее существования уже достаточно, чтобы приносить пользу. Здесь, в узком в сравнении с огромным миром пространстве чужой спальни, наполненном спертым воздухом, наконец есть только она и ее желание. Настоящее, животное, прорвавшее скучный перечень, который к желанию не имел никакого отношения. Только к необходимости. Женя задерживает дыхание, заполошно облизывает губы, и по инерции пытается свести бедра, тянет дрожащую руку вниз, чтобы облегчить это тяжелое, густое, тянущее. Жесткая ладонь мягко перехватывает запястье, и также мягко, но уверенно возвращает назад, на подушку. - Куда? – мурлычет он в самое ухо, и чувствительно прикусывает мочку, мокро лижет, горячо дышит в сгиб шеи. Он знает даже это – именно это он просек еще в самом начале, и с того момента не раз издевался, устраивая ей неловкое положение при посторонних. Она просекла многое уже позже, но и тогда не могла сказать, что они квиты. В конце концов, он-то мог ехидно сыграть недоумение, заговориться, перевести тему. Она так не умела. Она умела только держать лицо. Сейчас она не может держать лицо, не хочет держать лицо, нахер, вообще, это лицо, нахер все, все, все на свете… Она дергает рукой, пытаясь освободить запястье, но не добивается ничего, кроме очередной мучительной смены угла и ритма – становится будто глубже, распирает сильнее, и от этого больнее, и острее, и слаще… Жене отчаянно, безумно хочется материться, так, как не материлась никогда, придумывать грязные эпитеты тому, что она чувствует, тому, что происходит, хочется плакать, хочется смеяться, хочется орать во всю глотку, и она действительно чувствует это – как слезы подступают к уголкам глаз, а в горле рождается так долго удерживаемый то ли всхлип, то ли стон. Сквозь эту пелену она смотрит вверх, на его руку, которая все еще сжимает ее запястье, и не думая, самопроизвольно, тянется губами: целует вязь татуировок, сбитые костяшки, сильные пальцы, сейчас сжатые добела, целует, чувствуя как его влажная от пота грудь крепче жмется к ее лопаткам, как вторая рука скользит вдоль ее дрожащей шеи, проходится по груди, поочередно прихватывая, оттягивая соски, по впалому напряженному животу, пальцы щекотно гладят место над лобком, а потом, без предупреждения, давят, словно в попытке разрушить тонкую стенку. И это так пронзительно, что Женя воет, наконец, в подушку, и рвется из под него, потому что это слишком хорошо, слишком сильно, настолько, что так не бывает, так не должно быть, этого не может быть с ней и ее телом. Он жмет ее к кровати, и хрипло смеется на ухо: - Ничего себе, пупс. Что, так приятно? Женя вспыхивает всем телом, но раньше всего – щеками, несмотря на ситуацию, она еще может краснеть. В этот момент она почти ненавидит его животную непосредственность, и стремление попробовать все, что приходит в голову, потому что он не фильтрует даже, не пытается думать, во что это может вылиться. Женя снова вспыхивает, вспоминая, как он выдал однажды: «Опыт – это круто, но все любят разное. Надо общаться, чтобы понять» Жене почти стыдно, ведь он, скорее всего, говорил не о сексе, ну или не только о сексе, или… - Прекрати, - смеется он, и жестче поддает бедрами, вырывая ее из размышлений, - ты опять думаешь, а надо… - А надо? – злится Женя, и мстит, потираясь о него всем телом, словно большая кошка, - надо не думать, да? Это как? Еще минут десять, или пятнадцать, или двадцать, - Женя не помнит, сколько, - он показывает ей, как надо не думать. Женя теряет их почти сразу: и осанку, и лицо, и все свое осточертевшее достоинство, она чувствует только, как колени предательски разъезжаются по влажной простыне, слышит похабные шлепки кожи о кожу, его хриплые выдохи, и ловит каждую частичку этих ощущений – все, нет ничего кроме них, никаких правил, запретов, стыда, ничерта больше нет, и ей никто ничего за это не скажет, она не должна никому… - Дань, Дааань, - сдается она, когда его пальцы сначала ласково, а после жестко обводят место соединения их тел, и в такт толчкам растирают набухшую плоть, - ты здесь, здесь? Крепкая сильная рука охватывает ее плотным кольцом, привычным коконом, прижимает, защищает, и она почему-то думает, что если бы кто-нибудь сейчас увидел все это, кто-нибудь чужой, враждебный, он бы сказал что ее сейчас просто пользуют, дерут, как какую-нибудь… Как будто она не чемпионка, будто она не должна помнить о достоинстве, и это.. - Я здесь, - шепчет он, - здесь, малышка, ну же… Тетива внутри нее с треском лопается, и Женя кричит – это неприлично, грязно и мерзко, так не должны вести себя чемпионки. - Похуй на все, слышишь, - шепчет он, и Женя судорожно кивает, расслабляясь всем телом. Желание – странная штука, для человека, который привык принимать за него необходимость. Женя жмется к нему крепче, заглядывает в хитрые блядские глаза, и видит, что они смеются. Желание – нормальная штука – думает Женя. Идеальная. А необходимость идет нахуй. И осанка. И все остальное.