Перезагрузка

Жене кажется, что она отпустила это очень давно, так давно, что уже и забыла думать, когда в последний раз волновалась из-за подобного всерьез: все это осталось где-то там, в прошлой жизни, ходу назад нет, да ей это и не нужно, здесь и сейчас все иначе, все по-другому, но… Но здесь и сейчас, когда на нее словно ведро ледяной воды опрокидывают упреки в недостаточной подготовке, в том, что она недоработала, в том, что все не то и все не так, она на мгновение ощущает себя маленькой девочкой, стоящей перед тренером, ей кажется, что ее отчитывают, и отчитывают вполне заслужено, ей кажется, что она действительно виновата, что она отвлеклась не на то, увлеклась не тем, забыла, что она такое, кто она, чем она должна заниматься, в чем вообще состоит ее призвание, дело ее жизни… «Ты давно», - нашептывает ей внутренний мудак, - «давно не считаешь это делом своей жизни. Ты не хочешь признавать это, разумеется, потому что тогда все твои замки, возведенные на песке, разрушатся, но в глубине души ты прекрасно понимаешь это. Ты сама сказала, ты хочешь как Бузова, ну так о чем речь?» Женя поджимает губы, в ответ на обвинения, и чувствует, что сейчас заплачет, она не знает, что расстраивает ее больше – сам факт того что это произошло, или тот факт, что это все еще задевает ее, что она так и не сумела до конца освободиться от своего нелепого желания всегда получать похвалу, похвалу высшего сорта, получать чужую оценку, которая, на самом деле, совершенно не влияет ни на качество ее жизни, ни на нее саму. - Забей, - ожидаемо говорит он, избавляясь от костюма, - только не начинай грузиться, ладно? - Как ты, - говорит Женя, и пытается подобрать корректные слова, но не может, - как ты так просто на все реагируешь? Все так легко, я не знаю, так же… Так же невозможно! - Возможно, - коротко бросает он, - ты научишься. Женя молчит, и копит в себе раздражение, она снова не знает, что раздражает ее сильнее – то, что он прав, или то, что он никак не старается подтвердить свою правоту. - Невозможно достичь успеха, если не работаешь над собой, - в конце концов, выдает она, - а чтобы работать над собой, нужно уметь себя наказывать. - Че, - говорит он, и замирает на месте с майкой в руке, - наказывать? - Да, - кивает Женя, и внимательно, в упор смотрит на него, - мотивировать… - Значит, - перебивает он, отворачиваясь, - ты занимаешься какой-то хуйней, если чтобы довести ее до конца тебе надо себя наказать. Не для себя. Для кого-то. Когда это твое, это не работа. - А что, - говорит Женя, и ежится, потому что разговор заходит в тупик, и это становится опасно, - что тогда? - Жизнь. Когда ты тупо делаешь что-то, потому что не можешь не делать. А не потому что надо, тебе так сказали, заставили. Тогда и успех будет. Но он будет твой. А не тот, который тебе нужен, чтобы вон они, - небрежным жестом показывает он на дверь, - поставили тебе шесть-ноль. - Это бесполезно, - говорит Женя, опуская глаза к носкам кроссовок, - знаешь, мне иногда кажется, что мы с тобой говорим на разных языках. И это нормально, вроде как, но… Но меня пугает. Я не знаю, как можно так, а еще меня бесит, что то, что ты говоришь, похоже на какой-то не очень тонкий намек на то что я не пытаюсь стать кем-то, я пытаюсь стать кем-то в их глазах, и самое, наверное, отвратительное, что я понимаю, что ты прав, и если бы ты мне это сказал прямо, в лицо, я бы очень обиделась, но я даже не знаю, на кого больше… На тебя, или на себя. - На что это влияет? – говорит он, спустя минуту, запихивая в сумку коньки, пинком загоняя их под лавку, и садится рядом, - ты так расстроилась из-за того что нас решили вальнуть? Типа, ну… Ты же должна была понимать. Никто не даст тебе первое место. - Нам, - тихо поправляет Женя, - нам не даст. Или что, тебе это все совсем… Не нужно, не важно? Она не знает, что он ответит, и в этот момент ей почему-то кажется, что его ответ станет камнем преткновения, что он неизбежно изменит что-то в ее восприятии, в их отношениях, потому что его нездоровые, колоссальные амбиции не могут не распространяться и на это, но… - Я уже сказал, - просто говорит он, - я делаю это для тебя. Нет, это прикольно, круто, да, весело, мне нравится куча просмотров на ютубе, но… Но если бы это была не ты, то. - Ты бы забил? – серьезно спрашивает Женя, поднимая на него глаза, – вот просто так, взял и забил бы? А как же желание быть первым, лучшим? Ты же… У тебя же это болезнь! - У тебя, - хмыкает он, и Жене становится не по себе, - у тебя это болезнь. Желание быть первой, лучшей. А у меня нет. Потому что я и так первый. И так лучший. Мне нравится делать так, чтобы люди об этом узнавали. Но это не они за меня решают. Это у них есть такое право. Узнать меня. Увидеть меня. А ты ведешь себя так, будто вот то, что ты есть, это… Ну, знаешь… Как будто это определяет что они скажут. Скажут, что ты не «шесть-ноль», значит, так и есть. - А что, - медленно говорит Женя, - что, не так? Мы ведь и правда накосячили… - Ну и хер с ним. Разговоров о нас все равно будет больше, чем о тех, кто все сделал ровно. - Я фигуристка, - вбрасывает Женя последний, решающий аргумент, - я должна держать марку, иначе я… Иначе меня забудут. Вот ты, ты же блогер, ты… - Я – это я, ты – это ты, - снова хмыкает он, и Жене кажется, она готова удавить его за эту усмешку, - мне так похуй, кто я там. Блогер, тиктокер, певец, ебаная хуйня! Я – это просто я. И знать они будут меня. Даже если не хотят. Вот когда ты сделаешь также, тебе тоже будет похеру, какую оценочку тебе поставила старая тетка в нудном костюмчике, потому что какая разница? Кто она, я ее не знаю… - Балерина… - А я работал официантом. Но она вот меня знает. А я ее – нет. - Это звучит, - назло ему говорит Женя, - как высокомерие. - Это звучит, - парирует он, - как то, что на планете дохулиард людей, и все как я. Прям все. Из костей и мяса. И все сдохнут однажды. Но кто-то просто живет, и берет свое. Больше, лучше, знаешь… Вот пройдет год, два, три, и у меня всего будет больше. А кто-то пытается заработать оценочку. Одно отличие, вроде… - То есть, - говорит Женя, - мы, по-твоему, откатали хорошо? И это они несправедливы? Он смотрит на нее, молча, и это какой-то очень странный взгляд, Жене кажется, так смотрят на детей и на идиотов, на душевнобольных, Женя чувствует, что желание расплакаться, которой овладело ей еще в КиКе, становится все более очевидным. - Ты спортсменка, - в итоге говорит он, - ты, ну… Другая. Вас с детства дрючат, чтобы вы доказали тетке тренеру какие вы молодцы, и вас потом всю жизнь ебет что и кто скажет. Вы доказываете. - Ты делаешь вид, что ты никому не доказываешь? - Нахуя? Кому мне доказывать, матери? - Это не смешно! - Это очень смешно, Женечка. Я правда никому не доказывал. Я просто мог жить в говне, потому что ну, знаешь, у меня вот было бы оправдание. Жалость там… А мог не жить. Я решил не жить. Все остальное пришло, потому что должно было. Это сложно, это действия. Нужно делать, не сидеть и не ждать, пока тебя придут и наградят, но нужно – мне. А тебе что нужно? - Мне… - Тебе, - говорит он, ладонью несильно стукая ее в грудь, - тебе, тебе. Не маме с бабушкой, не фанам, которые порой хуеют, не тетке Этери… Не судьям, вон. Если тебе нужен миллион, скажи, я… - Ты свихнулся! – вытаращивает глаза Женя, - о чем ты вообще! Я не для этого, мне не надо, я просто хотела доказать, что я… - Ага, - кивает он, и неожиданно заправляет ей за ухо выбившуюся прядь, заставляя вздрогнуть от неожиданного контакта, - ты хотела доказать, что ты. Нахуй. Не надо ничего доказывать. Вышла, кайфанула, ушла. Вот мне нравится твое платье, оно как из порнушки, знаешь, я видел такую херню про Красную Шапочку, так вот там было… - Ты больной! – вспыхивает Женя, и пытается подскочить, но ее перехватывают, и усаживают обратно, затягивая на колени, - пусти, сейчас сюда войдут, и скажут… - Что мы хайпим, чтоб побольше тетенек после трудной рабочей недели посмотрело Ледниковый? Или что я забил тебе голову всякой хуйней и ты больше не хочешь работать тренером, а хочешь сосать… - Я убью тебя! – визжит Женя, выворачиваясь, и лупит его по груди, наваливается так, что они падают на пол, едва не переворачивая за собой лавку, - ты охренел! Что ты несешь… - Свет истины, ты хочешь сосать член, красивые трусы, и тебя заебал твой универ, потому что ты ждала другого, и… - Я ждала, - рычит Женя, - другого мужика! Милого, чуткого, хорошо воспитанного… - У тебя уже есть две суки, заведи кобеля, все равно ты описываешь псину… - Понимающего, с твердыми принципами… - У меня тоже есть что-то твердое… - Уйди! Слезь с меня! - Зачем? - Затем, - шипит Женя, - что мы в раздевалке, я не буду заниматься сексом в раздевалке, это ужасно… - Мы уже. - Тогда был другой случай, тогда мы… Я, мы… А сейчас кто-нибудь придет, и скажут что мы… - Заткнись, - говорит он, и коротко целует ее в губы, прикусывая нижнюю, - я закрылся изнутри. Так и знал, что тебя придется успокаивать. - Это, - чеканит Женя, теряя былую уверенность, - не успокоение! Это… - Терапия. Задеру тебе юбку, и вылечу от занудства, - смеется он, и Женя тоже смеется, но когда он действительно задирает юбку, моментально забывает о смехе; ее привычно топит жаром, и она решает не думать о том, как вообще все это выглядит, что это вообще такое, она просто снова расслабляется, и мало помалу, забывает все события прошедшего дня, которые не включают в себя их перепутанные тела на не слишком чистом полу раздевалки ледового дворца.