Перезагрузка

Штука состоит в том, что Женя не хочет изменять. На самом деле, она даже не уверена, что сделай она что-то такое, это могло бы называться изменой, потому что Яна, конечно, права, все так, все видят и понимают это, но тем не менее – официально они никто. Никто друг другу. Здесь не о чем говорить. Здесь не о чем говорить, но дело даже не в этом: Женя думает о том что это был бы неплохой небольшой коварный план, и сама Яна оказала бы ей содействие, считая что оказывает содействие ему: разумеется, Яна передаст ему все, абсолютно все, до последнего слова, не пройдет и пары минут, поэтому… Женя не хочет признаваться себе, но это немного развеивает ее скуку помноженную на нервяк – странное сочетание эмоций, которое стало ее постоянным спутником на протяжении вот уже длительного времени с его отъезда, она наконец перестает ощущать себя бесполезным наблюдателем, она снова становится активным участником событий… Активным настолько, насколько это возможно. Женя думает, что ее первоначальная идея не потреблять определенный контент, на самом деле, не такая уж и хорошая, по крайней мере сейчас этот контент вполне может выступить в роли стимулятора, вдохновить ее, если не смотреть на него так, как она собиралась смотреть… Она не может сказать точно, так или нет, как ей хотелось, но оно работает, о, оно определенно работает, когда она за каким-то чертом лезет в ветку комментариев под очередным тиктоком из не самого классного – ее мозг ехидно акцентирует на этом внимание моментально – отеля, и буквально погружается в болото дерьма. Оно работает, потому что теперь она точно должна показать им всем, что вообще-то, все не так, как выглядит, вообще-то никто не бросал ее, вообще-то у нее все прекрасно, лучше всех, лучше, чем у этой его… Женя начинает с того, что перестает отвечать – когда-то кто-то наверняка умный наверняка говорил о том что это прекрасный способ показать человеку, что ты не то чтобы не хочешь с ним контактировать, но он не центр твоего мира, он должен понять это и принять, если хочет продолжать ваши отношения; эта умная мысль преследует Женю, и когда она сознательно читает и оставляет без ответа очередное его селфи, что-то внутри нее заставляет ее чувствовать себя лучше и комфортнее, очень резко и очень остро, как какой-то внезапный прилив эндорфинов, и несмотря на то что нечто другое внутри нее пытается подсказать ей, что это не совсем нормальное, не совсем здоровое ощущение, она плюет на это настолько уверенно, насколько может. «Все ок», - коротко отвечает она утром, даже не вчитываясь в его очередное сообщение, потому что у нее и правда все ок, это странный прилив бодрости, подозрительно похожий на тот, на волне которого она столько лет вывозила соревновательные моменты, все кроме происходящего с ней здесь и сейчас буквально перестает существовать, она работает четко и технично, она едет на тренировку, она пашет как не в себя, она спокойна за артистическую сторону: в конце концов, это совсем не «Каренина», здесь можно обойтись без истерического погружения в образ внезапно ставшей ей чужой Кити, и Женя довольна собой впервые за долгое время, и это… «Это такой большой контраст», - с удовлетворением думает Женя, опираясь на борт, чтобы отдышаться, - «настоящая работа, не все это, не то что, не то, чем…» Женя не хочет признаваться себе только в том, зачем она это думает, что она призывает, кого, потому что ее Внутренний Мудак будто заснул какое-то время назад, и не хочет просыпаться, не хочет отвечать ей, не хочет поддерживать разговор, а без него она будто… «Вот как должны выглядеть тренировки», - говорит себе Женя, и улыбается, потому что это очень привычная, правильная штука, почему бы ей не улыбаться, если она молодец, если она все делает так, как требуется, и когда она предлагает парням записать тикток она тоже делает исключительно то, что от нее требуется, ведь на самом деле и это ее работа, ведь так? Теперь она не только фигуристка. Теперь она может сделать куда больше. Как минимум, она может играть на его поле, потому что теперь – и навсегда – это и ее поле тоже, и это будет весело. Чувство выполненного долга ощущается практически на границе с истерикой, когда по пути домой она зачем-то едет в знакомое кафе, и вместо ставшего привычным за последнее время стейка, заказывает себе куда более привычный для ее прошлой версии салат, чувство выполненного долга становится всеобъемлющим, пока она давится им, повторяя что это лучшее, что она ела за последнее время, чувство выполненного долга манит ее зайти в комментарии под своим новым детищем, но на этот раз здравый смысл оказывается сильнее, и когда дома мать смотрит на нее как-то странно, не так, как обычно, Женя даже находит в себе силы улыбнуться, на автомате, но… Он ничего не пишет целый день, и это иррационально, Женя все еще продолжает пытаться разложить происходящее по психологическим полочкам, это неправильно хотя бы даже потому что за последние дней пять он писал ей раз по двадцать каждый день, слал всякую херню, дебильные мемы, стикеры, над которыми она орала так, что риск умереть от удушья становился вполне реальным, нюдсы – кучу, в разное время суток, совершенно ни к чему, неуместно, как будто она без этого не чувствовала себя странно дерганой, в каком-то смысле голодной, будто ты вынужден сидеть на низкоуглеводной диете месяц, и к концу у тебя буквально начинают трястись руки и литься слезы, как будто без этого она не чувствовала себя больной, зависимой, так, наверное, ощущают себя наркоманы? Он ничего не пишет весь вечер, всю ночь, которую Женя конечно же спит, по крайней мере она уверена, что спит, она пьет чай и ложится вовремя, потому что завтра очередная тренировка, она должна быть готовой, полной сил, работоспособной, она должна, но когда утром она открывает глаза, в них словно насыпали песок. Пока она тупит в душе, в телегу прилетает Янино «как дела»,и судя по отсутствию знаков препинания, дела у них не очень, Женя чувствует это сразу, Женя чувствует это жопой, Женя ждет вчерашний энтузиазм, но он не приходит, и Женя отвечает что все прекрасно, заранее зная, что за этим последует. «Вы посрались?» - пишет Яна, и это уже наглость, в конце концов она не обязана докладывать о личном, поэтому здесь можно даже нахамить, или почти нахамить, Женя идентифицирует свое «как мы могли посраться, он в другом городе» именно так. «Вы посрались бы даже если бы он был на Марсе», - пишет Яна,и в этом уже есть привкус ее фирменной вконтактноцитаточности, Женя давно по себя окрустила так манеру Яны стараться гвоорить как-то… Так, как-то, Женя даже не знала, как это можно было описать еще, прищедшее в голову определение подошло великолепно. «Я не сралась ни с кем, у меня все замечательно, а что?» - вбрасывает Женя, и думает что вообще-то у нее и правда все замечательно, она молода, она здорова, у нее есть любимая работа, что еще нужно для счастья? «Ты с кем-то познакомилась, милая», - сонно гундит Яна, не выдерживая, и стреляя в лоб голосовым, - «то, что ты залила вчера, два мальчика, это кто-то настолько интересный, что тебе надо было это выставить, конееечно, да?» «Да в чем проблема», - думает Женя, откладывая телефон, потому что отвечать на это она, конечно же, не станет, - «как будто я не имею право выставлять тот контент, который захочу» Думать так выходит смешно, это не то чтобы момент самоубеждения, это момент когда две линии мыслей наслаиваются одна на другую, как будто самопроизвольно в ее голове течет одно, что-то, что она старательно пытается прикрыть другим, правильной осмысленной позицией взрослого человека, девушки, в конце концов, которая может быть интересна многим, которая может нравиться парням, что в этом плохого, она же не сделала ничего… Он ничерта не пишет ей весь день – снова, но контент пилит исправно, Женя пролистывает тиктоки как можно быстрее, чтобы избежать искушения снова влезть в комментарии, чтобы в принципе избежать… «Наверняка она там», - думает Женя, насилуя себя очередным туториалом по мейкапу, - «конечно они прекрано общаются, почему бы им не общаться? Интересно, ее не смущает когда он ходит при ней полуголый, интересно…» Женя дергается, как будто ее ударяет молнией, потому что эти дебильные мысли пятнадцатилетнего пубертатного подростка в припадке ревности вообще не должны были зародиться в ее голове, она должна была задушить их на корню, это стремно, это очень стремно, это характеризует ее как незрелого человека, и она… «А если она ночует с ним, то может и она ходит так», - думает Женя, не додумывая, как, отгоняя от себя образ, и наверное если бы он вот прямо сейчас закинул ей один из тех идиотских стикеров, она была бы спасена, но он не делает буквально ничего, потому что… Потому что наверное, ему надоело делать все это, или потому что он слишком занят чем-то… Или кем-то. Потому что возможно все кончится именно так, именно здесь и сейчас. «Они могли бы переспать», - думает Женя, уже лежа в постели, и эта мысль внезапно не опустошает, потому что ее, кажется, некуда больше опустошать, это самое дно, - «это же неважно, что она ну… стремная, толстая, и вообще, просто у него же давно не было, я не помню сколько, похуй, просто он там, и если она тоже там, это же… Это как у нас, наверное, может я тоже не особо понравилась ему сначала, я же не знаю, он бы не сказал, может…» Женя переворачивается на живот, и утыкается лицом в прохладную подушку, в надежде провалиться в сон, но сон не идет, это какое-то издевательство, Женя хочет чтобы сейчас было Рождество, она должна попросить у Санты способность не накручивать себя, потому что наверное на самом деле эта девушка не такая стремная и толстая, в целом она вполне интересная, у нее милое лицо и большая задница, ему же нравятся… Это жуткое, ни с чем не сравнимое, выедающее ее изнутри чувство, теперь Жене кажется что все ее предыдущие вспышки ревности продиктованные неуверенностью были ничем, в сравнении с этим, так она не ревновала даже к бывшей, может потому что знала, насколько он от нее устал, может потому что знала, что он считает ее ребенком, может потому что в какой-то момент поняла, что бывшую он скорее жалел, чем любил, умилялся, как будто у него была эта странная потребность, вылить на кого-то прототип эмоций, которых не хватило ему самому, может потому что она точно знала, из всех его невразумительных рассуждений – Юля не была хороша в постели, она была истеричной и прохладной, как будто это совсем не было ей нужно… Ревновать сейчас гораздо проще, потому что это всегда просто – ревновать к невидимому сопернику, Женя думает что вся беда в том, что она совсем ничего не знает об этой Кате, она вообще старалась не говорить с ним о ней, как будто ее нет, и теперь ее собственный мозг наполняет эту Катю достоинствами… Возможно – достоинствами, для него. Возможно в ней есть что-то особенное, возможно, это может быть в ком угодно. Что если с ней будет проще, лучше, что если ему больше понравится ее тело, что если он не пишет потому что прямо сейчас он трахает ее, а она смотрит на него своими большими рыбьими глазами, и… Женя встает, накидывает халат, и идет на кухню, ей кажется что если сейчас она не будет двигаться, она не сумеет обогнать свои мысли, и мысли обгонят ее, оплетут ее такой паутиной, что к утру от нее совсем ничего не останется, Женя думает о том что наверное можно было бы заплакать: от обиды, от злости, от безысходности, но хрень в том, что думать мало, она хотела бы, она действительно хотела бы, но она не может. Сейчас она может только делать что-то, совершать любые действия на автомате, как заведенная, чтобы не рехнуться, чтобы не написать ему первой, потому что это будет поражение, и плевать, что это не сраное соревнование, это будет… Это будет, наверное, окончательным и бесповоротным признанием того что ее собственная внутренняя перезагрузка завершена, и даже если на этом все закончится, даже если они больше не встретятся, а если встретятся, даже не поздороваются, не кивнут друг другу, сделают вид, что всего этого и правда не было, а если и было – какой в этом смысл, подумаешь, мало ли кто из коллег крутит интрижки и забывает на утро? Даже если все сложится так, она никогда уже не сможет отмотать все обратно, вернуться к старой себе. А еще она всегда будет помнить, кто именно сделал это с ней. А значит, так или иначе, хотя бы в собственной голове, она всегда будет к нему возвращаться.