Как закалялась сталь

Марку Кондратюк умело обманывал весь мир — но не Сашу Трусову. Саша знала цену успеха и аккуратно платила её день за днём, тренировку за тренировкой. Чтобы три минуты и сорок три секунды слушать гимн, стоя на пьедестале, нужно положить годы труда, своё здоровье и любой шанс на жизнь вне катка. Нужно отказаться от детства, от посиделок с друзьями и от первого поцелуя на школьной дискотеке. Саша прекрасно знала цену и платила её, потому что цель того стоила. Она всегда мало улыбалась и много считала. Считала элементы, выполненные соперницами-сокомандницами, сравнивала с собственной работой, догоняла и перегоняла — всегда. Так было удобно и спокойно, потому что можно было покидать лёд с чётким осознанием, что она сделала всё, что могла. Саша в жизни могла быть какой угодно, но на тренировках — особенно сейчас, когда Пекин на носу — система, порядок, стабильность. Разум. Марк Кондратюк, когда Саша встретила его в первый раз, показался ей каким-то недоразумением, ошибкой системы. Случайностью. Он этого и не отрицал — совершенно искренне удивлялся баллам и медалям. Каждый раз радовался докрученному прыжку, смущался, краснел. Он говорил, что здесь — в фигурном катании — не ради титулов, а потому, что любит кататься, любит искусство, выступления, и Сашу это раздражало, потому что она терпеть не могла ложь. В большом спорте все остаются ради титулов — она-то знала. Вдобавок, к Марку Кондратюку всё отчего-то само, как ей казалось, шло в руки, тогда как она ломала кости и рвала сухожилия, чтобы приблизить себя к заветной цели. Они потом, конечно, ещё много раз встречались на сборах и турнирах, и Саша начала понемногу узнавать, что Марк соткан, на самом деле, далеко не только из смеха и улыбок. Было в нём что-то ещё, большое и тёмное, стальное, как радужки его глаз, скрытое от товарищей по команде и болельщиков. Это нечто поднимало его утром на пробежки раньше всех, заставляло отжиматься сто пятьдесят раз (Саша считала), заставляло уходить со льда, только когда уже охранники выгоняют. Заставляло его широкую улыбку давать трещину, когда никто не видел. Здесь, в Красноярске, они уже здоровались, как друзья, подтрунивали друг над другом и иногда делили общий стол за завтраком. Марк — когда она научилась смотреть сквозь его тщательно выстроенный легкомысленный образ — на самом деле оказался интересным, очень. Много знал, хорошо говорил и никогда не позволял себе лишнего. Олимпийский сезон тяжело ему давался, но он, не изменяя себе, не подавал вида. Саша же видела его насквозь, причём так ясно и безапелляционно, что сама удивлялась. Аню, Камилу или Майю, несмотря на постоянное присутствие, она прочесть могла не всегда, а вот одиночника с грустным взглядом и усталой улыбкой — вполне. Они не были друзьями, но может — хотя Саша в жизни не призналась бы в симпатии к раздражающему Кондратюку — ей бы этого хотелось. Как будто бы, если сбросить с него брендовые толстовки, а с неё — напускную строгость, они окажутся не такими уж разными. Ей нравилось выходить с ним на один лёд, слушать ругань Соколовской на его кривые выезды и то, как он неизменно отшучивался. Он никогда не сдавался на тренировках и не жалел себя — это ей тоже нравилось. Это ей было понятно.

***

Надлом случился на восьмой день сборов, после выходного. Саша падала с акселя, Марк упрямо разбивался раз за разом с риттбергера. У неё ныла недавно залеченная стопа, что не слишком добавляло позитива. Вообще эта трещина, как многие говорили, сослужила ей добрую службу, ведь именно страх остаться без ледовых тренировок из-за травмы теперь всё чаще и чаще останавливал её от сумасбродства. Саша превосходно научилась отключаться от собственных эмоций и мыслей на время тренировок, оставляя только холодный разум. Она считала, взвешивала и приценивалась, совершенно не расстраиваясь неудачным попыткам чёртового акселя. Эмоции много раз приводили её к травме, и больше этого допускать она не собиралась. Не получилось сегодня — получится завтра, значит. Аксель удался за всю тренировку дважды. После последнего падения Этери Георгиевна поджала губы и коротко махнула ей, мол, закончили. Саша моргнула, глядя в её тёмные глаза, кивнула, недовольно поведя плечом — и поехала на заминку. Прежде бы она сделала ещё двадцать попыток, но сейчас на кону была Олимпиада. Оставалось только подчиниться, сжав кулаки. А в смехе Марка под конец тренировки начала звенеть подкатывающая истерика, но вида он не подавал. Молча делал заход, молча падал, молча подъезжал к борту с натянутой улыбкой, чтобы выслушать тренера. У Саши внутри что-то сжалось, когда он один раз особенно болезненно влетел в борт. Секунд десять он стоял на коленях, приходя в себя. Потом ударил кулаком по льду, потёр спину и поехал на очередной заход. Саша, выдохнув, отвернулась. Он мог убиваться о риттбергер, которого даже не было в его программах, сколько ему угодно, ей не должно до этого быть никакого дела. В конце концов, это же Марк Кондратюк, поцелованный удачей и наделённый вагоном таланта — он справится. На душе, однако, скребли кошки. Дурацкий был день. Новые коньки поцарапались, любимая книга не заинтересовала, а душ в гостиничном номере долго плевался ржавчиной. Дома её отвлекали хлопоты с собаками, здесь же, в Новогорске, она была предоставлена сама себе. Саша не жаловалась — она, вообще-то, смирилась со своим одиночеством. Дружбы с девочками у неё никогда особенно не клеилось, мешали амбиции. Женя вот Медведева всегда умела поддержать, но её не было в Новогорске. Саша Трусова, когда чувствовала, что вот-вот сорвётся, шла бегать — решила и сегодня, и плевать, что вечер, почти ночь, и что холодно. Перед глазами почему-то раз за разом появлялся образ Марка, на полной скорости влетающего в борт — интересно, его левое плечо в порядке? Сколько раз он ещё упал после её ухода? С комом в горле Саша заплетала волосы в тугую косу, глядя в собственные усталые глаза в отражении зеркала. Километры давались ей тяжело, как и всё сегодня. Голова была тяжёлая, ноги гудели — эйфории, которую обычно приносила пробежка, всё не было. Она заглядывала в лица встречных пешеходов, и все они казались удручающе пустыми. И Саша просчиталась — всё же замёрзла, несмотря на активный бег. Решила дотянуть до ледового дворца, чтобы отогреться. Она с удивлением увидела, что на арене горит свет. На часах — половина двенадцатого, все группы уже давно должны были закончить тренировки. Охранника не было, раздевалки пустые. Подгоняемая интересом, она зашагала в сторону льда. Саша почти не удивилась, когда обнаружила Марка, штурмующего риттбергер. Какая-то часть её ликовала — она разоблачила его обман! Ничего и никому в этом спорте легко не даётся. Цена успеха высока — и теперь она своими глазами видела, что Марк Кондратюк, чемпион России и Европы, платил её тоже. Сейчас он не улыбался: взгляд — стальной, губы сжаты в тонкую полосу. Саше он чем-то напоминал хищную птицу. Через его тонкую тренировочную футболку просвечивали тейпы на плече и на боку, он то и дело болезненно морщился и ругался себе под нос. Риттбергер шёл лучше — он поменял заход на более сложный, и это каким-то образом помогло. Когда он вновь улетел в борт, почти как на тренировке, Саша резко втянула в себя воздух и приподнялась было с места, которое тихонько заняла, но уговорила себя сесть обратно. Марк вставал долго, слишком. Ноги подрагивали от усталости, плечи поникли. Ей подумалось, что теперь-то он закончит, но нет — он постоял с минуту, подъехал к борту и включил с телефона музыку произвольной. С третьего раза прыжок был докручен. Саша, поджав губы, смотрела, как Марк заходит ещё и ещё, прекрасно зная про себя, что сейчас он только всё портит — со льда надо было уходить еще минут тридцать назад. Её сердце, кажется, остановилось, когда она увидела, как криво он вылетел в очередном прыжке. Саша прекрасно знала, что такое риттбергер со сбитой осью, и сейчас смотрела, как Марк неэлегантно теряет группировку и разбивается плашмя об лёд. — Всё, заканчивай! — она не выдержала, вскочила на ноги и побежала к борту. — Хватит, слышишь? Пора заканчивать. Марк со льда не поднимался. Она ускорила шаг. — Я в порядке, — выдавил он, когда она нависла над ним, загораживая прожектор. — Просто не повезло. При ударе об лёд у него рассеклась правая бровь, и теперь кровь заливала лицо, делая стальной взгляд ещё более тяжёлым. — Ты так себя убьёшь, — безапелляционно выдала Саша, протягивая руку. — Я знаю. Он дёрнул уголком губ, хмуро на неё глянув, но руку принял. — Сегодня сказали, что мне катать в Пекине четыре программы, — пустым голосом сообщил Марк, когда она силком выволакивала его со льда, — Че-ты-ре, — и сухо рассмеялся. Саша всем корпусом развернулась к нему, гневно толкая на лавку, где лежал его рюкзак. — И это повод пойти и убиться? Ты идиот. Наоборот бы сократил нагрузку. Я… — она с сомнением посмотрела на его залитый кровью глаз, — дай сюда футболку. Саша не ожидала, что он даст ей ту, которая сейчас на нём надета. Странная получилась сцена — ночь, каток, полуобнаженный Марк Кондратюк и Саша Трусова, вытирающая его лицо от крови потной футболкой. Она, как могла, старалась не смотреть на подтянутое спортивное тело, чтобы не отвлекаться, но выходило из рук вон плохо. Марк — потный, побитый, в тейпах и в кровавых разводах — казался ей непозволительно красивым. — Ты справишься, понял? Четыре — значит, четыре. Он кивнул и улыбнулся ей — искренне. Она отчего-то покраснела до кончиков ушей и сунула ему грязную футболку. Обратно возвращались на такси. Саша куталась в его большую пахнущую мятой и, кажется, яблоками, форменную куртку с символом олимпийского комитета и одинокой себя совершенно не чувствовала — впервые за весь сезон. В конце концов, они с Марком Кондратюком не такие уж и разные.