Мне снился сон

Жизнь оказалась не такой уж и сахарной, как тебе обещали. Джорджу уже за двадцать, но он не готов протирать задницу на душном песке, заводить детей, не горит желанием быть великим, а ещё не готов выходить из зоны комфорта. То есть, нет, не то чтобы жизнь была разочарованием. У Джорджа есть место, куда можно вернуться, где доски не выжрут термиты, он может позволить себе есть шесть раз в день и не мучается мыслями о самоубийстве. Это вроде как очень даже круто, когда у тебя нет желания сунуться в петлю при малейшей неудаче, но не то чтобы у Джорджа были эти неудачи. У него и успехов-то толком не было с конца седьмого класса, когда он выиграл олимпиаду по математике. В какой-то момент твоя жизнь будто застывает между «до» и «после», только обычно люди несутся дальше, в это самое метафорическое «после», а ты стоишь между, где прошлое кажется туманным и чужим, а будущее бесконечно далёким и неопределённым. Ты смотришь на него, каким бы оно могло бы, возможно, быть — с нормальной работой, с друзьями и кабельным телевиденьем по вечерам, но не делаешь к нему ни шага. Обычно людям такое существование наскучивает быстро. Джордж их не понимает. Джорджу комфортно в четырёх стенах, тёплой постели, где-то на другой стороне страны идут митинги, а Джордж о них ни разу не слышал. Он читает Камю по вечерам, подрабатывает недалеко от дома, не общается с соседями и чувствует себя хорошо. Сейчас, размышляя о том, что ещё одни его недолгие взаимоотношения сошли на нет, Джордж смеётся над одной деталью. Сколько бы Джорджу ни было лет — двадцать, семнадцать, десять, даже и того меньше, когда он только научился говорить, — ему всегда надо было правильно попрощаться. Он был ласков, а ещё делал это долго и церемонно. Джордж научился говорить «пока» раньше, чем «привет», и, думая об этом, находил за сим свою иронию. Кто знает, может быть эта маленькая, забавная деталь, смешившая его маму, заложила эдакое подспорье всей его будущей жизни. Впрочем, Джордж знал одну вещь — истинно одиноких в этом мире людей на самом деле единицы. И он не был частью этой угнетающей статистики. — Дрим, знаешь, что он мне однажды сказал? — Что же, Джордж? Дрим становится сродни той вазе, что всегда ровно стоит на кухонном столике. Или сродни книжки Камю по вечерам. Дрим — это твоя обязательная деталь в жизни, которая никак не меняется, не принимает другой формы и ничем не обязывает, кроме как хотя бы иногда обращать на неё внимание. Джордж толком не может вспомнить, как они познакомились. Может, они познакомились на работе, а может, что ещё раньше, когда ещё была школа и общая тревога от неумолимо наступающих экзаменов. Ты мог познакомиться с Дримом и всего полгода тому назад, но ты даже не помнишь, что с тобой было вчера. Наверное, это всё-таки проблема. — Он сказал, что у меня депрессия. Джордж глупо улыбается. Дрим такой остроумный и обаятельный, он всегда знает о чём рассказать и когда помолчать. У него спокойная, немного отстранённая улыбка, в которой Джордж в силу отсутствия природной интуиции не может уследить лёгкого холода. Дрим громко смеётся, его волосы очаровательно завиваются, иногда Джордж хочет это подметить, но в итоге вместо комплимента выходит какая-то лажа. У Дрима этот вкрадчивый, глубокий голос. Дрим говорит: — О, из всего, что тебе говорили, это самый неожиданный вывод. Он чем-то это объяснил? — Ну, он сказал, что зачастую люди с депрессией спят так же много, как я. А ещё упомянул, как я забываю поесть или... ты знаешь, не нахожу в себе сил принять душ по расписанию. Всякое такое, в общем. Грубо говоря, он просто рассказал мне обо всех моих вредных привычках, о которых я и без него прекрасно знаю. — А ты сам как думаешь, Джордж? — Думаю что? — Есть ли у тебя этот ужасный недуг. — Как сказать... Думаю, «депрессия» это слишком громкое для меня слово. Ты знаешь, я иногда чувствую себя подавленно. Но скорее физически, будто из меня все силы выкачали. Но не ментально же. Для депрессии, наверное, должна быть какая-то причина, а у меня её нет. Мне не грустно, что у меня нет работы покруче, меня и моя устраивает. И мне не грустно, когда я с кем-то перестаю общаться, потому что у меня всегда есть ты, например. Я не чувствую, что хочу жизни лучше или чего-то ещё. Мне и так хорошо. Наверное, я такой человек по натуре, как думаешь? — Может быть, Джордж. На этот вопрос можешь ответить только ты. Я же думаю, что ты просто необычный человек сам по себе. Джордж без всякого выражения посмотрел на него. — Дрим, ты вообще умеешь отвечать однозначно? — Кто знает, кто знает. — И вот опять. Однажды я прибью тебя за это. Дрим рассмеялся. Дрим ведь знает, что ты никогда этого не сделаешь. Тебе просто не хватит смелости, не так ли? А ещё ты слишком его ценишь. Ты ценишь его настолько, что простил бы ему даже оппозиционный террористический акт. Конечно, побесился бы немного, но преданно пустил бы его обратно. Но ты никогда не признаешься. Потому что просто не умеешь. — Джордж. — Что? — Может, расскажешь мне лучше про свои новые сны? Думаю, люди, с которыми тебе не по пути, должны скорее остаться в прошлом. Давай лучше поговорим о чём-то хорошем. О, Джорджу есть что рассказать. Джордж рассказывает, как ему снилось яркое солнце, кукурузное поле, как ветер толкал его вперёд, как в воздухе пахло цветами, как кто-то далеко-далеко включил радио, а он всё равно слышал звон барабанов. Джордж рассказывает, как ему снился дом у озера, как он ступал внутрь, как лежал на диване и ему казалось, что тот в два раза мягче, ведь чужое всегда милее своего. Джордж рассказывает, как ему снился почтальон, торопливо разносящий газеты по утрам. Там значилось, что страну ждёт глобальное потепление, что какая-то новая рок-звезда замешана в крупнейшем скандале и что цены на бензин упадут. Джордж рассказывает, как ему снился лес, где деревья доставали до самого солнца. И Джордж взбирался вверх по веткам, зная, что те не дадут ему упасть. Он касался рукой облаков, сравнивая их с касанием до мягких волос, и сверху мир казался таким маленьким. Джордж рассказывал, как ему снилось, что... — Знаешь, Дрим, иногда мне снишься ты. У Дрима на лице прослеживается удивление. Джордж этому улыбается. Дрима было тяжело удивить, но когда получалось, для Джорджа это была его личная маленькая победа. — О, и что же я там делаю? — Если честно... — Джордж задумался, постучал пальцами по столу. — Трудно сказать. Ты больше похож на какой-то мираж или тень. Как-то раз я пытался поймать тебя, но чем дальше я бежал, тем дальше был ты. Ты больше похож на какого-нибудь духа, который мне там покровительствует. — Ты чувствуешь себя безопаснее от моего присутствия во сне? — Наверное, да. Я знаю, что могу бежать куда угодно и что могу прыгнуть даже в самую глубокую реку, потому что ты рядом, чтобы помочь мне. Или могу остаться где-нибудь и быть там долго-долго, не чувствуя себя одиноко. Даже если ты не говоришь со мной, ты всегда рядом, поэтому мне хорошо. Джордж устало закрывает глаза — сонливость берёт своё. Дрим тепло ему улыбается по другую сторону стола, или по крайней мере Джордж находит эту улыбку тёплой. — Вот как. Тогда я только рад тому, что могу помогать тебе даже во сне. В каком-то смысле это честь для меня. — Ой, Дрим, не бери на себя слишком много. То, что ты на меня пялишься, ещё не значит, что ты мне помогаешь. — Когда ты хочешь спать, то спорить с тобой бесполезно, Джордж. Поэтому я не буду говорить о том, что ты противоречишь сам себе, а только услужливо встану и позволю тебе отдыхать. Спокойных снов тебе сегодня, приятель. Джорджа хватает только на хмурое: — Ненавижу, когда ты так делаешь. Ты ведёшь себя как идиот, Дрим. Где-то у выхода Дрим снова смеётся. А затем дверь за ним закрывается, и остается только запах затхлости и сигарет. Ночью Джордж снова видит чужую опекающую тень. И он готов поклясться, что тень, пусть и на краткое мгновение, улыбнулась.

***

— Дрим, как думаешь, действительно ли возможно отличить сон от реальности? — О чём ты, Джордж? Они встречаются снова через два дня. Дрим приносит зелёный чай. Джордж не знал, где тот покупал это ведьминское варево, но мог сказать, что с радостью пил бы его чаще. — Ты когда-нибудь просыпался неуверенным в том, что ты в реальном мире? Казалось ли тебе, что сон всё ещё продолжается? Дрим глянул на него участливо. Джордж смог распознать в этом взгляде лёгкую заинтересованность. — Опиши подробнее, Джордж. — Да разве вообще возможно сказать это ещё яснее? — Джордж делает вздох, но, зная Дрима, просто сдаётся и начинает говорить: — Понимаешь, вот подумай, я засыпаю в своей кровати, да? — Ну, да. Не на полу же ты спишь. Ты слишком нежный для такого. Джорджу требуется так много усилий, чтобы игнорировать этот комментарий. — И просыпаюсь в ней же. Но ведь и мой сон начинается с того, что я просыпаюсь, но только в другой реальности. А иногда и заканчивается на том, что я там засыпаю. Но просыпаюсь-то я уже здесь, в своей существующей постели. — О, правда? Знаешь, Джордж, а ведь на самом деле люди редко помнят свои сны так же хорошо, как ты. Мне редко снятся сны, — Дрим выдержал паузу. — Или снятся, но я их не помню. Но суть в том, что я помню только короткий их отрывок. Как правило, только середину. А что было в конце или в начале я не знаю. Они редко разделяли тишину вместе. Говоря точнее — вообще никогда. Будь это четыре стены, недолгая прогулка или же плохо вяжущийся разговор, но они извечно продолжали тянуть эту дурацкую комедию, тянущуюся уже невесть сколько дешевой резиной. Но сейчас Джордж притих. Дрим порой мог сдерживать паузы — паузы, а не тишину, и тут стоило отдать дань его актёрскому началу, — но Джордж не помнил себя молчащим так долго рядом с ним. Джордж думает о снившемся ему загадочном лесе, о старом амбаре, где началось его приключение. Джордж думает о том, как засыпал там же, как пелена одеяла была тёплой и мягкой, ничем не отличавшейся от того, что он испытывал в своей настоящей комнате. Джордж думает о тени, которая всегда рядом. Она следит, и она, боже, Джордж клянётся, что она ему улыбнулась. Он смотрит на Дрима — такого же безукоризненного, с лёгкой весёлостью в глазах, всё с теми же родинками на шее. Он тоже ему улыбается. И на секунду его силуэт становится мутным и серым. Глаза сливаются с кожей, очертания лица теряют всякую форму, яркий принт на худи — ты не мог назвать цвета, но, должно быть, зелёный — выцветает, где-то за ним прослеживается спинка стула. «А по соннику, кстати, прогулки по лесу — это к переменам со знаком "плюс"», — так говорил резвый голос по радио. Только вот, Джордж, было ли то радио в амбаре или у тебя в спальне? Ты закрываешь глаза — Дрим наверняка подумает, что снова из-за сонливости. Открываешь, и всё как всегда. Улыбающийся, абсолютно нормальный Дрим напротив, две пустые кружки и пиала с сахаром посредине стола. Ты молчишь ещё с несколько секунд. Дрим никак не комментирует, что, определённо, к лучшему. А затем говоришь: — Но ведь и во сне мы помним не так много. Не больше, чем помним о сне тут, что принято считать реальностью. Можно ли тогда вообще сказать, где правда, а где нет? Или, может быть, всё это правда в равной степени? На лице Дрима до сих пор сияет улыбка, он смотрит на Джорджа. — Я бы сказал, что для грезящего предпочтительнее считать, что твоя гипотеза верна. Если это делает тебя счастливым, то почему бы не считать это правдой в равной степени. Вот скажи мне, Джорджи, не скучно ли тебе так много спать? Джордж без всякого сомнения отвечает: — Мне скучно, когда я не сплю. Не подумай, что наши с тобой разговоры мне не нравятся, но в остальном... — Можешь не продолжать. Я так и знал, что ты так ответишь. Так почему бы тебе не лечь спать, Джордж? Если хочешь, я могу посторожить твой сон недолго, а затем уйду. Так уж и быть, возьму обязанность вымыть кружки на себя. Джордж не хочет разрушать эту улыбку, слегка сощуренные глаза и легкие складки по углам мягкой ткани век. Он слабо осознаёт это своё желание; таков уж Джордж, жутко непроницательный и не умеющий придавать подсознательным мыслям внятное обличие. Он лишь благодарит Дрима, шутит невпопад да в завершение позволяет тому остаться ненадолго возле его кровати. Когда он засыпает, то последнее, что он видит, — Дрим, сидящий на коленях и положивший голову рядом. Во сне Джордж идёт по устью реки, проводит ладонью по воде, а затем ложится спать, чтобы проснуться в другой правде. Последнее, что он видит там, — тень, но она становится плотнее, закрывает солнечный свет и аккуратным жестом поправляет ему одеяло.

***

Не то чтобы Джордж жаловался на проблемы с памятью. Но постепенно начал признавать, что иногда «не жаловаться» не значит, что проблемы взаправду нет. Его не беспокоило, когда он не мог вспомнить, что ел на завтрак, потому что статистически это была весьма распространённая проблема среди молодых людей. И она редко несла за собой негативную подоплёку. Под шумом безобразного дождя, бьющего об асфальт, шумящего по свежей упругой траве, Джордж начал ловить себя на галлюцинациях. И начал их признавать. Это случалось не в первый раз. Даже то, что случилось между ним и Дримом, было не впервой. Иногда Джордж смотрел в окно, на дом своего самого близкого и дорогого друга, но видел не аккуратно стриженый газон, белый дом и лоджию с качелей, а старое, дряхлое здание, где не было стекла на окнах, где дверь давно унесли какие-то дети с улицы, где стены были облуплены и уродливы. Треугольная крыша скатилась набок. На пороге бездомная ободранная кошка мучила птичий труп. А ещё Джордж чувствовал запах. Отвратительный запах. Если бы у него спросили, то он бы сказал, что это был запах старости. Не той хорошей старости, в которой мечтаешь умереть, а той, когда вокруг ничего, кроме дерьма и мочи, но никуда не деться. Дождь так и бил по стеклу. Джордж быстро моргает, словно его только что ослепило ярким светом. И всё возвращается в норму. Очаровательный домик Дрима напротив и его кошка, сидящая на подоконнике. Дрим точно должен был сказать, как её зовут. Но вспомнить всё никак не получалось. Джордж пытается вспомнить, когда это всё началось. Вспомнить что-то всегда сложнее, чем забыть. Нужно было хорошенько напрячь извилинки. Джордж вспоминает, как грёзы стали видениями в реальности. Вроде это началось с того, что ты увидел своё одеяло из амбара здесь. Нет, постой, сначала был тот случай с разбитой кружкой. Ой, снова не то, тебе казалось, что за тобою бежит стая собак. Или это тоже не то? А может, тот раз, когда ты очнулся, а тебе казалось, словно у тебя все стопы в следах сырой земли, словно ты долго-долго бегал по поляне босиком? Стоп, было что-то ещё... Джордж вспоминает идею, преследовавшую его с месяц. Чем ближе подступало осознание, тем больнее это давило на черепную коробку. Словно стянутыми цепями, не позволяющими чему-то случиться или вырваться. Это было что-то, не признавать что было бы сродни эгоизму. Милое дитя не хочет сознаться, что само отдаёт себя в цепкие паучьи лапы. Джордж тихо хихикает, натягивая толстовку на размер больше на тонкие, мерзлые плечи. Есть вещи, которые лучше потерять, чем найти. В каком-то роде, вероятно, это должно было относиться и к воспоминаниям.

***

— Знаешь, Дрим, я думаю, что скоро что-то должно случиться. Сегодня никакого тебе зелёного чая, дружок. Наступало жаркое лето, самое время переходить на свежий апельсиновый сок. — Опять слушал сонник? — Ага. — А не ты ли, Джордж, заявлял мне, что всё это просто бессвязный шарлатанский бред? Джордж сделал театрально обиженное лицо. Это выглядело настолько неестественно, что Дрим засмеялся даже громче, чем можно было предположить. — Дрим, иногда ты портишь мне всю малину. — Эй, ну я же говорю правду! — Но есть же не только сонник. У меня вот, Дрим, есть ещё и моя интуиция. Дрим фыркает, закатив глаза. Джордж чувствует себя почти что оскорблённым таким жестом. — Джордж, при всех моих необъятных к тебе чувствах, ты буквально самый лишённый интуиции человек, которого я только встречал. — Это ты с чего ещё взял? У Дрима тут же блестят глаза. Он говорит внезапно, словно обрушивая на Джорджа водородную бомбу, выедающую кору Земли вплоть до базальтового слоя: — Потому что если бы в тебе была хотя бы доля интуиции, ты бы уже давно понял, что я влюблён в тебя, Джордж. Дрим чеканит это под первым летним днём. Без всякой неловкости, паузы или чего бы то ни было ещё. Должно быть, вот каково это — быть уверенным в своих словах. Джордж чувствует себя форменным придурком без шанса на искупление. Конечно, между ними проскальзывали шуточки, неловкие словесные перепалки, а в начале общения Джорджу вовсе казалось, что флирт — язык общения Дрима. Найтись со словами как-то внезапно тяжело. Джорджу нечего сказать, кроме: «Дрим, я как бы влюблён в тебя с полгода так-то, а может, ну, даже побольше. Не знаю. Ты же знаешь, я немного потерян во времени». Но это было что-то из рода того, о чём Джордж может думать, что в голове звучит достаточно связно и чуть лучше неловкого молчания, но, видно, судьба у тебя такая — ты отвратительно плох с собственными чувствами. Вместо чего-то приличного выходит только неловкое: — Ну, Дрим, получается, что ты был прав. Интуиция у меня, видать, действительно ни к чёрту. — Боже мой, Джордж, да ладно тебе, мы сидим тут с глазу на глаз уже как сколько дней, я сторожу твой сон время от времени, и это всё, что ты можешь мне сейчас сказать? Дрим не звучит обиженно, то и дело позволяет себе тихие смешки. Джордж закатывает глаза, прежде чем сделать то, о чём, как он убеждает себя, ему не придётся пожалеть. — Хорошо, Дрим. Но у тебя-то с интуицией получше моего, не так ли? Как думаешь, чего я хочу от тебя прямо сейчас? Ты чувствуешь запах его одеколона — что-то с цитрусами, определённо. Дрим медленно поднимается со стула, идёт ближе, и ты впервые замечаешь, как громко в твоём доме скрипят половицы. Он кладёт ладони на твои угловатые плечи, прежде чем вы сметённо целуете друг друга. Ты целуешь своего лучшего друга неумело, жмуришь глаза и сбито дышишь. Ты кладёшь ладони на чужие щёки и даже чувствуешь себя счастливым. Дрим будет преданно сторожить ещё один твой сон, пока тень в другой правде становится всё яснее и отчётливее. А ты крепко спи и ничего не бойся.

***

Джордж не может сказать, сколько времени проходит. Может, то было лишь пара недель, а может, шли месяца. Может, это было десятилетие, в котором ты так ничего и не решал со своими проблемами, дорогой. Занавески на окнах стали обыденностью. Когда ты в последний раз заглядывал в окно? Тогда ли, когда видел на другой стороне улицы амбар, или же заброшенный дом? Сколько длилась эта галлюцинация? Это была всего минута или часов эдак шесть? Когда ты наконец-то стал замечать, что тень и Дрим стали неразличимы между собой? Когда ты наконец-то понял, что что-то не так, Джорджи? Однажды стрелка часов словно начала бежать быстрее. Словно с того момента, как вы с Дримом сблизились и он чаще стал оставаться с тобой, невидимый циферблат сбился с правильного времени. Тебя несло всё дальше, лесная тропа становилась всё длиннее, а ты не бежал обратно. Джордж лежит в кровати. Не может сказать, в той ли, где его дом на авеню, либо же в той, что посреди леса. Если думать об этом чуть глубже, то есть ли между ними какая-то разница? Дрим расцеловывает скулы, мягко держит за руку. Посмеивается ещё. Его смех — что-то тайное, сакральное, но то, что Джорджу необходимо, было необходимо всю жизнь, чтобы познать всю суть мироздания. В этом смехе все голоса, в этом смехе прошлое и настоящее, но не будущее — не для Джорджа. Либо же будущее не здесь, а где-то там, которое он ещё не способен описать или представить. Твой мир будто стремительно пожирают с чудовищным аппетитом. Джордж, когда ты в последний раз писал домой? Когда думал об имени матери? Когда оглядывался вокруг, точно зная где фальш, а где истина? Заметил ли ты, когда вокруг тебя стали появляться эти тёмные пятна? Ты смотрел на домик своих соседей, видя вместо него чёрное пятно. Это было ненормально, Джорджи. Что-то было не так. Но ты предпочёл отбросить это в сторону. Ты не заметил, как забыл, что у тебя есть работа. Тебя уволили, а ты даже не заподозрил этого. Вчера в твоём милом жилище отключили воду и электричество, пока ты спал. Ты даже не можешь сказать, что проснулся, хотя твои глаза открыты. Ты сам пускаешь зверя. Возможно, из вас вышли бы классные любовники. Вы могли бы быть вполне нормальными, пить пиво в дешёвых барах, смотреть дурацкие фильмы с едва ли играющими актёрами, играть в настолки, каждый раз переиначивая правила игры, переехать в конце концов в город получше, где асфальт не плавится под жарким солнцем. Были бы глупыми и влюблёнными, как в той книге, название которой никак не вспомнишь. Наверное, просто название было замудренным и совсем не в тему, как оно часто бывает. Жизнь могла бы быть понятной и обычной. Немного скучной, без всякой мистики и странных мыслей. Но это всё от луны и обратно не важно, ведь Дрим на коленях подле твоей кровати, прижимается щекой к твоему плечу, как огромный драный кот. Тебе немного так больно, ведь когда выжирают твой разум — это не самый приятный процесс. Всё ещё лучше, чем два ребёнка, собака и квартира в многоэтажке. Господи, ты ведь так боялся этого безутешного сценария, не так ли? Над Дримом сгущается жуткая тень. Но Дрим выглядит так влюблённо и ласково, что ты не обращаешь внимание. Ты действительно так любишь этого мальчишку. Но ещё немного и всё закончится. Ты не знаешь, куда это приведёт. Подарит ли тебе Дрим вечный сон, в котором будете вы, кукурузное поле и та речка? Тебе бы так хотелось показать Дриму тех забавных рыбок. Дрим смотрит на тебя и видит тебя насквозь. — Ты ведь взял только часть меня, да? — Тебе не стоит волноваться об этом, Джорджи. Я возьму всё. И всё хорошо. Вы скоро оба будете дома, Джордж. Крепко спи и ничего не бойся.