Маленький танатор

      Винты конвертоплана туго проворачивали холодный воздух, томящийся в ущельях парящих гор Аллилуйя. Последний раз они делали это прежде, чем «Самсон-24», кружась в воздухе в предсмертном танце аборигены пронзили пилота копьём, оно торчало у него из груди и прямо в лобовом панорамном стекле упал.       БУМ!       Водой высоко плеснуло от падения обвалившихся винтов. До скалы было совсем близко, и Тони Рэд выпрыгнул из «Самсона» ещё до того, как тот столкнулся с каменной грядой. Последовал взрыв.       Тони упал рядом с инерционально работающими винтами, прокручивающими воду, и с турбиной, рухнувшей следом подобно ракете, как полагается — с дымовым шлейфом за собой. В небе разворачивалась панорама боя. Небесные всадники на ярких крапчатых икранах люди просто звали их «грёбаными ящерицами» атаковали конвертопланы, налетая на них из пелены густых облаков и облепляя как блядскими праздничными гирляндами.       Тони был оглушён падением и взрывом, у него из уха шла кровь. Он был единственным, кто выжил на «Самсон-24» и при этом остался относительно цел. Лёгкая контузия и ранение в плечо — не оправдание. Он всё ещё при оружии. Размеренно и глубоко дыша благодаря кислородной маске, ушёл на большую глубину, чтобы проплыть между каменных столпов и обломков гор, некогда упавших в воду и ныне покоящихся там. Под ним чернела пропасть — и таинственная тёмная глубина, таящая в себе неведомые опасности.       «Нужно скорее убираться отсюда».       Над ним прогремел ряд новых вспышек-взрывов. Небо расцветилось огнём подобно салютам. С диким визгом ящер пролетел совсем низко над поверхностью. Тони перевернулся на спину, наблюдая за панорамой сражения под толщей — и увидел, что человек, тоже упавший в воду, как и он, но ещё дрейфующий на поверхности, был схвачен когтями летучей твари и, очевидно, растерзан.       Тони оскалился. Между густых бровей залегла складка. Он ненавидел Пандору.       Техасские земные прерии были роднее и ближе, но там, откуда он родом, было так бедно, самоубийственно и жалко жить, что он вынужден был бросить всё и всех — любимую, которая вышла замуж полгода назад за другого, так и не дождавшись солдата из космоса; больную мать, ради которой и подался на заработки — она умерла в прошлом году на Рождество от лейкемии; братьев, теперь наверняка оставшихся на попечении пьющего отчима. Он просрал надежду на собственное будущее, родившись среди хикарилья апачей, умирающем племени умирающей расы — и потому улетел прочь с Земли, чтобы не смотреть в голодные глаза братьев без такого же будущего, как у него. Здесь он хотя бы был всё время нужен и при деле. Его боевые навыки и умения хорошо ценили в Службе Безопасности RDA и достойно за них платили. На личный счёт, который он нигде не тратил — разве что переводил деньги лично Кейлу брату в этом году будет восемнадцать и он позаботится о Брендоне, потому что у них уже есть бабки.       Об остальном заботились в RDA. Он был сыт, одет, тренирован, физически крепок и здоров. А ещё его злость, точащая Тони с самого рождения, была наконец утолена и умыта — пусть даже чужой кровью.       На Земле не осталось места принципам, когда те же, из RDA, пришли в его резервацию и оттяпали от неё здоровенный кусок, чтобы выкачать из почвы всё до последнего. Мать прокляла Тони, узнав, что он летит на службу компании белых выблядков, которые могут только отнимать чужое, но Тони сказал, что не вздёрнулся в петле только потому, что по характеру он — не такое ссыкло, как отец. И что братьям нищенствовать не даст. Он знал, что мать не взяла ни цента с его счёта, и что она подписала отказ на лечение. С того дня, как он ступил на трап транспортника, он не видел её лица.       Беспринципный.       Тони хмыкнул и кувыркнулся в воде, чтобы плыть дальше, между покрытых водорослями скал. Пусть его называют как хотят. Те, кто остался на Земле из его людей, вот-вот и так потеряют себя. На той планете нет места милосердию и жалости. Так какая разница?! Он делает то, что умеет, и делает это хорошо. И дьявол с ними всеми, кто бы как его ни называл.              Предателем. Захватчиком. Таким же, как они.       Огромная тень мелькнула сбоку. Тони был уже начеку. Он метнулся вправо и нырнул под отрог скалы, прячась в тени и ухватившись рукой в перчатке за скользкое каменное ребро. С минуту всё было тихо. Тони мысленно поблагодарил создателя кислородных масок за специальные фильтры, которые выжимали кислород буквально из нихрена того, что тебя окружает, и обладали собственными мощными циркулярными запасами. Без такой хрени он сейчас бы уже загнулся.       Ещё один «Самсон» с протяжным свистом и грохотом рухнул в воду, в бурлящий и кипящий столб. Во вспышке электроники внутри, в загерметизированном отсеке, Тони увидел лица двух выживших, освещённые голубым светом. А затем близ «Самсона» скользнуло что-то огромное и гибкое, страшное, чёрное — чернее тьмы на самой глубине — и вокруг него вспыхнули десятки подводных неоново-жёлтых светлячков.       Точно заворожённый этим зрелищем, Тони подвинулся ближе к краю каменной гряды, наблюдая за движением в воде. Он не сразу увидел, как змееподобное тело оплело кольцами экраноплан. Треугольная голова с развернувшимся капюшоном раззявила огромную зубастую пасть. Усеянная «удочками» с теми светлячками, она изогнулась в броске, а затем бросилась на «Самсон», сдавив стекло в челюстях. Оно хрустнуло, этот звук прокатился низким вибрирующим эхом между скал. Гигантский змей сунул треугольную морду в кабину пилота и, проигнорировав мертвеца в кресле, взялся кроваво пировать теми несчастными, кому не повезло сдохнуть при крушении.       Пока змей сжимал «Самсон» в удушающих кольцах, сминая металл и полипласт в крошево, Тони уплывал прочь. В царстве подводного мрака и тихой смерти он больше не желал оставаться.

‘ ‘ ‘

      Когда ноги коснулись песчаного ребристого дна, стало легче. Тони выполз из воды на четвереньках и окинул взглядом побережье: вынесенные водой жалкие обломки человеческой техники и оружия смешались с чёрным топляком. Только там, в тёплом мелководье, упав на живот и впившись в песок пальцами, Тони понял, как сильно устал.       За спиной гудели далёкие взрывы и стрёкот автоматных очередей. Бой в горах Аллилуйя не прекращался. Напротив, как всякая схватка, готовая вот-вот подойти к концу, он стал злее и ожесточённее. Тони устало опустил голову между рук. Дыхание овевало лицо и испариной остывало на стекле маски. Теперь у него нет другого выхода, кроме как бежать к джунглям.       Они темнели зелёно-коричневой массой там, на краю побережья, за песчаной косой и отмелью. Тони собрался с силами и проволочился по воде ближе к суше. С надеждой поднял глаза.       Сумеет ли он добежать? Нет, он неправильно поставил вопрос. Как далеко отсюда джунгли?       Над головой стремительно пролетели небесные охотники верхом на банши. Не обращая внимания на жалкого человечка, распластавшегося на отмели, они устремились в молочную пелену гор Аллилуйя — один за другим, исчезая неоново-сверкающими точками между скал.       Вот и славно. Валите подальше отсюда.       Тони не хотел даже думать, как жарко сейчас его ребятам там, в воздухе. Посмотрев вперёд и насторожено — по сторонам, он понял одно. Бежать — либо сейчас, либо никогда.       Конечно, в лесах Пандоры, было не менее опасно, чем на берегу. Но на открытой местности он не жилец. Словно в подтверждение мыслей, воздух загудел, зашумели листья. Задрав подбородок, Тони оторопело глядел, как со всех сторон к парящим горам слетаются пестроцветные хищные банши — разрезая воздух четырьмя крыльями и вытягиваясь в струны, они мчались в потоках ветра, чтобы налететь на «Самсоны». Что-то подсказывало Тони: сейчас там, в каньонах Аллилуйя — начнётся резня.       Тони скрипнул зубами. Времени осматриваться не было. Он встал и поплёлся к джунглям, шлёпая ботинками по воде, а затем, когда под подошвами оказался сначала сырой, а потом уже сухой и золотистый песок, собрался с силами и с духом — и побежал.       С пронзительными криками над ним парила огромная стая банши. Тони не подозревал, что их может быть так много. Откуда только? Он на миг оступился, зачарованно проводив взглядом чудовищ, заслонивших собой небо, и понадеялся, что ни один из них не решит полакомиться человечиной в его лице.       Тебе нужно только добежать до деревьев. Там, дальше, будет легче. По внутренней навигации на армейском паде, встроенном в прозрачное «забрало» шлем-маски, он найдёт базу RDA. Главное — добраться туда. За высокими стенами и при вооружении всё безопаснее. Там хотя бы есть корабли…       Леса дразняще выстилали горизонт тёмной полосой. Багровое небо, кажется, впитало кровь тех, кто погиб в бою. Тони бежал, не слыша и не слушая ничего вокруг себя — даже громких, до пляжа доносящихся человеческих воплей. И не оборачивался. Иначе за спиной увидел бы подобное падению метеоритов зрелище — «Самсоны» рушатся в воду, сбитые банши и на’ви; падают, сгорая во вспышке взрывов, осветивших облака. Корабли гибли, гибли экипажи. Аллилуйя содрогнулись от сокрушительного падения небесного крейсера, с громким стоном рухнувшего в воду, отчего брызги плеснули на всадников верхом на икранах.       Тони ничего не слышал. Контузия его тоже не волновала. Он заметил бы её после — если бы добрался до базы. Уже там он потерял бы сознание, не понимая, откуда взялись силы бежать и спасаться. В голове промелькнуло воспоминание.       ‘ Он бежал, как ровно пол-жизни назад, ещё на Земле. Тогда за ним — пацаном, которому едва стукнуло двенадцать — спустили двух доберманов, из модифицированных. Они были крупнее и злее обычных собак, с прекрасно развитым обонянием.       Никогда до и никогда после Тони не встречался со столь опасными противниками. Пёсье дыхание тяжело и хрипло слышалось за спиной в шаге от него. Стоял поздний вечер, сумерки. Он лазал по чужим складам в поисках чего-то съестного — или того, что можно было продать, чтобы хватило на съестное — и вот его поймали охранники. Недолго думая, на мелкого краснокожего свистнули псов.       — Ну-ка, давай!       — Взять его!       Тони не чуял под ногами земли. Он бежал так быстро, что сердце забыло, как биться. В ушах совсем как сейчас свистел ветер — не инопланетный, земной. Ветер родных мест, где тяжело пахло химикатами и пылью. Мать постоянно надсадно кашляла. Отцу было наплевать — он повесился, когда Тони было восемь.       Собаки мчались бесшумно. Только тяжело сопели их влажные чёрные носы. Тони впереди увидел тупик — кучу картонных коробок и ящиков, сваленных вместе с деревянными палеттами и прочим хламом. И за всем этим — высокий забор, дырка на дырке вместо алюминиевой сетки, и кудрявая колючая проволока сверху. Этот забор отделял обычную территорию от резервации, и Боже упаси было выбраться за её пределы без кода, как это делал обычно Тони и другие такие же беспризорники, как он. Сколько их было вот так загрызено собаками, замучено и подстрелено? Никто не считал.       Задержав дыхание от страха, он оставил в голове только пульсирующую мысль — бежать, бежать! И запрыгнул на сетку, ловко карабкаясь по ней. Лёгкий, как пушинка, и цепкий, как крыса. Пёс подпрыгнул высоко следом за ним и полоснул клыками ему по ноге. Ещё бы секунда — и разорвал. Второй доберман лишь хмуро глядел на сбежавшую добычу.       Уже дома Тони скулил от боли. Да что там. Отбежав метров десять в резервацию и упав в пыль, он схватился за ногу и понял, что не сможет ни шагу ступить — ногу зубы раскроили от колена до лодыжки. За ним волочился кровавый след. Но там, на заборе, он карабкался так быстро, как никогда прежде не умел. Одно неверное движение — и полетел бы вниз, чтобы накормить собой псов.       Но Тони не позволял себе таких страшных ошибок. ‘       Вот и сейчас он должен был бежать. Не думая, не глядя никуда, кроме цели — прохладных объятий джунглей, где его тоже поджидала вероятно мучительная и вполне возможная смерть. Но Куоритч не зря держал его в отряде лучших в Службе Безопасности. За ним прочно закрепилась кличка — свои кликали Призраком, потому что Тони умел бродить по джунглям, делал это тихо и осторожно. И те, кто шёл с ним, всегда возвращались живыми на базу. Ценное умение на Пандоре, где всё создано природой, чтобы убивать.       Коричнево-зелёный атолл свободы. До него футов сто или сто пятьдесят. Сердце забилось в надежде, что он успеет. Бег стал ровным и техничным. Теперь ничто не могло сбить Тони с толку.       Но из молочной пелены, вспыхивающей взрывами падающих экранопланов, вылетели три банши, верхом на которых были всадницы. Они только что потеряли сестру в бою и жаждали крови. Торопясь на подмогу тем, кто дрался с людьми в джунглях Пандоры, они подгоняли икранов, пролетая низко над песчаной косой. И там, среди тех, кто кое-как выплывал из воды, барахтаясь в волнах икраны ловили их и пожирали, отрывали головы и взрывали тела фонтанами крови и кишок, а на кровь эту приплывали огромные соммаи — рыбы, готовые поживиться чьей-то плотью они увидели человека, отчаянно бегущего к деревьям.              — Tso’rei, swizav’la’faketuan!       Охотница вскинула лук и примерилась. До цели далеко. Он почти у края джунглей. Добежит — деревья прикроют.       Тони споткнулся и упал на песок, кувыркнувшись. Он вскочил на ноги сразу, не замечая, что в спине падение откликнулось пульсацией. В ушах коротко свистнуло, а затем тело сотрясло, будто его кто-то толкнул. Тони перелетел через чёрный топляк и снова рухнул на песок. В груди стало сыро — он кашлянул на экран маски кровью.       Тони посмотрел на смуглые ссаднённные руки, испачканные в песке. С них опустил взгляд ниже и не сразу понял, что из его торса ниже диафрагмы торчит наконечник стрелы.              Его пронзили насквозь двумя стрелами, чудом не задев сердце. Острие вышло где живот, второе засело в боку. Тони коснулся раны пальцами. На них осталась кровь.       — Тspang’po!       Тиньк!       Стрела сорвалась с лука, вырезанного из Дерева Дома, погибшего и поруганного. Она вонзилась между лопаток Тони, и охотница с удовольствием подумала, что теперь чужак похож на ойхтриэ — зверя размером с мелкого змееглава со спиной, утыканной иглами. Человек упал на локти и медленно поволочился по песку к джунглям. До них было всего несколько шагов. Он знал, что это бесполезно — но ничего не мог поделать. В нём ещё трепыхалась набрякшая где-то вместо сердца надежда, потому что Тони Рэд не хотел умирать. Не здесь. Не сейчас.       Охотница пролетела над человеком и обернулась, стрела посмотрела вниз. Она пронзила солдата в четвёртый раз, попав в правое бедро. А пятая, посланная сестрой, пробила лёгкое.       Стрелы на’ви были достаточно крепки и велики, чтобы Тони не смог пошевелиться и замер навсегда на пляже, положив голову на песок под чужим небом, устало глядя на высокие деревья. Они шумели под порывами пандорского ветра, но Тони почудилось — он почти дома.       И прикрыл глаза.

‘ ‘ ‘

      Цахик Мо’ат медленно брела по пляжу. Она внимательно осматривалась, словно искала что-то утраченное. Кругом ни души. Наверняка здесь были падальщики, ведь кто-то же растаскивал трупы — потому ей нужно быть вдвое более осторожной. Если падальщиков много, они могут сожрать и кого-нибудь живого…       Цахик чувствовала, как ветер шевелит распущенные вокруг косы волосы и треплет красную тунику жрицы оматикайя. Песок был холодным под огрубевшими босыми ступнями. Стояли сумерки второго дня после боя за Пандору. Тихо ступая между распластанных мёртвых тел, Мо’ат шептала одними губами призыв к Эйве, надеясь, что та не оставит её в неспокойный час и подскажет цель.       Вопреки своему желанию и обычаям оматикайя, Цахик пришла в место скорби, хотя не должна была. В племени никто, даже оплачивающий участь ближних, не смел пересекать черту, незримо отделявшую одну часть леса от другой. Эти горы ещё нескоро очистятся от крови. Тела на’ви и людей поглотит Пандора. Эйва заберёт из них своё — ровно столько, сколько у неё забрали.       Которую ночь кряду Цахик виделся сон из тех, что посылала Эйва, но только в эти две шепчущий многоликий голос был громче прежнего.       С тех пор, как Эйтукан покинул этот мир в день вырубки Дерева Дома, а Торук Макто обрёл собственное тело и возглавил оматикайя, Цахик не знала покоя. Её гложило дурное предчувствие — теснило грудь ожиданием грядущей беды, ещё худшей, чем утрата дома и гибель близких в бою. Хотя что может быть страшнее?! Цахик боялась даже думать. Встав этой — третьей и последней — ночью и покинув временное стойбище, она оседлала своего икрана и домчалась сюда, чтобы свершить волю Эйвы.       Небо гасло последними солнечными лучами, протуберанцево вспыхивало на горизонте. На Пандору опускалась ночь.       И в этой ночи Цахик наконец смогла увидеть то, что было скрыто от её взгляда при дневном светиле. Среди пустого безмолвия она увидела слабое умирающее семечко из Дерева Голосов, Utral Aymokriyä — пандорских ив, святыни всех оматикайя. Огромные ивы образовывали целую непролазную чащу, пуская к себе лишь изредка — и тех, кто искал успокоения. Они встретили человеческие бульдозеры первыми, когда те приехали, чтобы уничтожить Дерево Дома, и всю чащу безжалостно сравняли с землёй, уничтожив до основания не только само существо, связанное с Эйвой — но и всех предков оматикайя, что жили в ней памятью, волей и голосами.       Цахик знала. Пока эти голоса звучат, духи ещё живы. Она молилась денно и нощно, чтобы они не замолкали, и не ведала, откуда звучат, если Древо уничтожено.       И вот оно — семечко… возможно, последняя, изящная аtokirina', чистая душа, полуживая дочь погибшего Древа. Семечко легло на труп, утыканный стрелами, и прильнуло к плечу, слабо вспыхивая. Улыбнувшись «чистой душе» в ответ, как старому другу, Мо’ат поспешила ближе, думая, что её цель — забрать частицу Эйвы с мёртвого побережья.       Стоило ей присесть на колени в песок близ семени, как-то скользнуло с человеческого плеча вниз, осветив разбитую дыхательную маску, испачканную в крови, слабым дрожащим светом.       Очень бережно, стараясь не навредить семени, Цахик перевернула человеческое тело и вздрогнула. Фосфоресцирующие крапинки на её коже сочетались с тихим сиянием «чистой души»: они обе были дочери Эйвы — но никак не существо, которому семечко влетело под маску и тиснулось в приоткрытый, багровый от крови рот.       — Rä'ä! — испуганно воскликнула Цахик, срывая маску с головы человека.       Было слишком поздно. Чужак словно проглотил горсть света. Из-под его губ брызнул лиловый свет гаснущей «медузы», дрогнувшей в последний раз. Тёмные веки пришельца слабо задвигались, и свет полился из глаз, вспыхнув на миг и погаснув навсегда. Мо’ат горько зарычала, обнажив клыки. Эйва одарила семенем впустую. Совершенно впустую…       Цахик постигло горькое разочарование. Она поджала губы, когда голоса с ветром вновь коснулись её ушей, положила маску обратно на лицо и неохотно взялась за одну из стрел, торчащих из человеческого тела. Прошла минута, прежде чем жрица вынула её — с немалым трудом, и положила рядом с собой на песок.       Освободив плоть от стрел, она подняла человека на руки. Он по сравнению с ней был что ребёнок.       — Кэ’хэ! — Цахик подозвала своего икрана, и тот опустился близ неё на пляж, хотя до того беспокойно летал над головой всадницы. Сев на спину голубому ящеру с жёлтыми подпалинами и посадив перед собой безвольно откинувшего назад голову человека, Мо’ат пустила зверя в полёт, сплетясь с его протоотростками своей косой и установив связь.       Он поднялся в потоках свежего ночного ветра и скрылся в клубах облаков, тянущихся с гор. Всадница направляла его по знакомой Небесной Тропе к священному месту — и в переливчатых оттенках её мыслей икран уловил горечь. Попрано, уничтожено, поругано. Так зачем мы туда летим?       Под крыльями кроме скал, утонувших в пенной белой воде, простирались обломки земных затопленных кораблей. Теперь они навсегда станут частью Пандоры. Икран развернулся, чтобы ветер нёс его к разрушенному дому, куда больше не вернётся ни один оматикайя, как не возвращаются жить живые — на могилу.       Дом был огромной щепой, прогоревшей свечой, уродливой сажистой кляксой на теле леса. Сколько счастливых дней прожила здесь Мо’ат с Эйтуканом? Сколько горя испытала, когда военные на глазах младшей, Нейтири, убили ещё одну её дочь, её девочку, должную стать когда-то преемницей Цахик — Сильванин…       С болью на челе, Мо’ат погладила низко заклокотавшего горлом Кэ’хэ. Икран чувствовал и разделял всё, что перекипало в её душе. Больше всего Цахик хотела бы сейчас сбросить человека со спины небесного ящера, но то не путь, предложенный Эйвой — а значит, и не её путь. Проглотив мрачное желание смерти своего едва дышащего врага, она закружила над лесом — там, где изумрудную землю, взрытую траками бульдозеров, покрывали погасший сиреневые лианы ив. Распиленная плоть деревьев, вмещавших в себя Голоса целых поколений оматикайя, в глазах Цахик была не меньше чем искалеченным мертвецом.       Икран мягко, как лист по осени, опадал на ветру, чтобы приземлиться на поляну. Тотчас Цахик очутилась на земле и свезла следом за собой найдёныша, взяв его на руки. Он свесил руку, и теперь та болталась вдоль полосатого синего бедра жрицы. Над кадыком слабо пульсировала жилка — единственный признак, что он ещё дышит. С такими ранами два дня под палящим солнцем пляжа близ гор… Цахик признала, что он или силён, или несчастлив — никому не пожелаешь такой долгой и мучительной смерти. Бесшумно ступая по земле и стараясь не касаться смятых и погасших лиан, оматикайя продвигалась вглубь рощи, вспоминая, как впервые с мужем пришла сюда за первым тсахейлу.       Трепетно вздохнув и прикрыв на секунду глаза, Мо’ат пошла дальше, преисполненная решимости. Голос Эйвы подбадривал, шептал, заполняя собою всё вокруг и рядом — и чем ближе Цахик подходила к огромной чёрной яме, тем лучше слышала голоса не только Первобожества, но и чьи-то ещё, но очень знакомые.       Возможно ли это? Ведь Дерево уничтожено!       А затем она сделала ещё шаг и увидела это. Вылезшие наружу фиолетово-голубые пульсирующие корни Дерева, похожие на сплетение тысяч и тысяч щупалец морских глубоководных чудовищ. Живые корни голодной памяти сотен поколений оматикайя.       Светлая улыбка коснулась губ Цахик, и глаза заблестели от слёз, когда она внезапно поняла. Для рощи ещё ничто не закончено. Быть может, однажды здесь вырастет новое Дерево новых Голосов, сохранившее часть ушедших в небытие душ отцов, матерей, сыновей и дочерей клана.       Там, в этих корнях, лежали тела павших оматикайя, и щупальца-корни уже мягко обвили их, питаясь и поглощая — чтобы вырасти и выжить.       Сглотнув, Цахик увидела там же некоторых мёртвых зверей. И огромное, чёрное, мускулисто-гладкое тело усатого шестилапого танатора.       Она присела на корточки близ корней, словно у святыни, и почтительно склонила голову, прежде чем сделать то, ради чего она здесь. Человеческая кровь из открытых ран обагрила её одежду, живот и руки — и Цахик, немного подумав и повинуясь лёгким голосам, доносимым до неё ветром, сняла с человека прозрачную кислородную маску, из-под которой упала длинная тугая чёрная коса ниже плеч.       Цахик крепко удивилась. Он враз для неё отчего-то стал похож на на’ви — и ей пришлось осечь себя. Никто прежде не был так же схож, как этот, смуглый, с тяжёлыми веками и миндалевидными глазами. С большими губами, с орлиным носом и точёным скуластым лицом.       Хвост нервно оплёл её лодыжку, и она даже подумала, почему бы не коснуться его косы — своей, и попробовать, не получится ли чего… Внезапный порыв, туго наполнивший горюющее сердце, пропал так же быстро, как появился, и она положила близ танатора, в его когтистые объятия, едва дышащего человека, которому на лицо вновь наложила маску, сохранявшую остатки кислорода.       Солнце погасло в свой последний час, и корни засветились в темноте, как и нетронутый лес вокруг изрытого пятака земли. Как глубоко они уходили вниз, Цахик не знала — но посмотрела внимательнее в лицо странного человека, к которому вела её Эйва, чтобы запомнить его навсегда. Прежде, чем уйти той же тропой, которой пришла, и наутро вместе со своим племенем исчезнуть в предрассветном тумане.

‘ ‘ ‘

» Двадцать лет спустя “

      Анурай знали, что та огромная чёрная щепа, обросшая лианами — обломки старого Дерева Дома оматикайя, давно покинувших эти места. Они же явились сюда, в леса чужбины, потому что их привела первоохота и тан’икнимайя — обряд, во время которого молодой охотник должен установить связь с танатором, доказав своё совершеннолетие.       Вот только где он прячется — тот зверь, к которому Тиу’пи вела судьба и Эйва?       Юноша в кожаной повязке из шкуры стурмбиста и в нагрудной защите соскользнул с ветки вниз, незаметно двигаясь между деревьев, слушая и наблюдая. Его сестра-близнец, Цэ-Сэ, обрела связь с танатором совсем недавно — вот ещё вчера вечером. Одержав в короткой схватке с ним победу, она лишилась мизинца, но сплела свою косу и его отросток — сайлук, чтобы навсегда стать всадницей бога-хищника. Теперь пришёл черёд Тиу’пи.       Он шёл осторожно, не касаясь ничего, скользя между лиан и ветвей. Чужие леса его тревожили, но охотник беспочвенному страху не должен поддаваться, тем более — охотник-анурай. Их племя слыло жестоким и воинственным. Они также были великими мастерами искусств по резке из кости, и свои чудесные поделки лишь изредка — нелюдимые и отъединённые ото всех прочих племён — подносили как ценные дары.       Тиу’пи был не так силён, как многие из его племени — скорее тонок и гибок, подобно ивовой лозе. Это давало ему преимущество в лёгкости и скорости, которым он намерен был воспользоваться, когда придёт время…       — Т’ц! — щёлкнула языком Цэ-Сэ, следовавшая неотрывно за братом в отдалении. Тиу’пи сердито повернулся к ней. Он её охоте не мешал! Чего тогда она делает?!       — Ты сбиваешь меня с мысли! — шикнул он на сестру и оскалился. — Отстань!       Цэ-Сэ завела назад уши, словно не слыша брата. И позвала вновь, коротко щёлкнув.       Да чтоб тебя, упрямая девчонка!       Тиу’пи пошёл на сигнал, отвернувшись от прежней тропы и последовав в гущу непролазных лиан, зелёных, голубых и фиолетовых. Что это… ивы? Как много ив. Они у народов на’ви были священны, и Тиу’пи постарался отринуть все злые мысли — выкинуть их прочь, как лист паутана в огонь. Усмиряя дыхание, он шёл на зов сестры, а когда выбрался из ивовых петель, в которые сплетались лианы, застыл как громом поражённый.       Цэ-Сэ шептала тихую молитву близ костей огромного танатора, павшего здесь когда-то и вросшего в ствол ивы. Две святыни слились в одну в странном соитии — такого Тиу’пи никогда не видел, и знал также, что не видели и взрослые, иначе то место назвали бы священным для анурай.       — Смотри, — обронила Цэ-Сэ и вытянула руку, указывая на что-то. Жёлтый и голубой раскрас на теле делал её похожей на джунглевую птицу, спустившуюся с ветки.       Тиу’пи послушно проследил и обмер, не веря своим глазам.       — Что это, Цэ?       — Не знаю, — занервничала юная охотница, переступив с ноги на ногу.       Там, в костях танатора, в его крепких лапах, обвитый словно путами — ивовыми выступающими корнями, лежал и крепко спал тем сном, который отдаёт привкусом вечности, рослый, взрослый на’ви, не моложе тридцати циклов на вид.       — Це’Кан… — прошептала Цэ-Сэ и отшатнулась. — Нужно привести сюда взрослых охотников. И скорее!