Маленький танатор

      Куда ни глянь, здесь всё — всё на земле анурай — было покрыто костями. Костями огромных животных, пожелавших отправиться в свой последний путь именно на кладбище. Костями на’ви, усопших на родной земле. Тут и там чёрный горизонт выбеливало костяное крошево; тёмные непролазные леса начинались за местом упокоения огромной Последней Тени, некогда — первого Торука. Поля прощания находились в другой стороне, где покоился череп исполинского оленя тонитруа. Такие звери водились здесь и почитались за редкость; рогачей тонитруа в этих местах не видели уже давно, а встреча с ними, как запугивали старики племени, сулила беду и несчастья.       Анурай строили длинный общий Дом Матери: приставляли его к стволам гигантских деревьев, прячась от пронзительных ветров, или предпочитали разбивать одиночные жилища на самом кладбище. Прежде Дом Матери также стоял между скал и костей, но kawng faketuan изменили привычки на’ви очень быстро, когда приучились обстреливать их жилища с воздуха даже в яростные циклобури.       В здешнее время года было холодно; пронзительным ветром пробирало до костей, и анурай предпочитали носить штаны из шкур шестиногов. Обычно они молчаливыми призраками бродили тут и там, занимались каждый своим делом, но сейчас было тихо. Стояло ранее утро. В такое время даже дозорные дремлют вполглаза. Но Цэ-Сэ, выбежав из Дома Матери, поделённого на две половины, мужскую и женскую, и, стараясь никого не разбудить, торопилась куда-то едва одетой.       Она согнулась и пробежала под окнами Дома, чтобы тот, кто не спал бы в этот час, не заприметил её. Сердце колотилось испуганно — не как у охотницы, а как у девчонки, которую вот-вот поймают за руку на очередной шалости. Анурай не любили проказ и шуток, спуская их с рук разве что малышне. Появись Цэ-Сэ вот так у входа в мужскую половину и заметь её кто, проблем не миновать — kxanì. Но она не могла не прийти. Особенно когда дежурил Це’Кан.       Она пригнулась у тотемного столба и, присев, осторожно выглянула из-за большого опорного камня. На дозорной башне, спрятанной в тёмной листве, не различить ни единого движения, но Цэ-Сэ умела хорошо приглядываться. Она коснулась трёхпалой рукой твёрдой каменистой почвы. Десять лет назад, когда они с Тиу’пи случайно отыскали Це’Кана в корнях древнего сада оматикайя, давно уже покинувших те места, Цэ-Сэ проходила тан’икнимайя и в попытке соединить волю и дух с танатором потеряла палец. С той потерей она давно смирилась, то было взаправду ничего страшного — немного крови во время обряда только укрепило её связь с хищником. Танатор, с которым она обрела связь через сайлук, получил имя Фтуэ. Когда он был нужен Цэ-Сэ или она звала его, Фтуэ приходил из Чёрного леса, окружавшего земли анурай; никогда по собственной воле, всегда — в качестве акта служения.       С мыслью об этом пришла мысль о Це’Кане и танаторе, которого он назвал Лил. Лил явился ему внезапно, словно наваждение: Це’Кан не искал с ним встречи и связи. Он был тогда сам не свой, много молчал, много смотрел за окружающим миром и наблюдал, словно дикий, и взгляд его часто был таким испуганным, что Цэ-Сэ могла поклясться на священных камнях Эйвы — он пережил что-то столь болезненное, что никак не мог прийти в себя. Но Лил сам появился из леса оматикайя и сопровождал на’ви до тех пор, пока не решил вернуться к своим охотничьим угодьям, кружа близ деревни. Меньше чем через две полных луны Це’Кан, тогда ещё чужак, установил прочную связь с Лил и смог оседлать её: она была самкой, большой, гибкой и свирепой, с красивыми серыми полосами по гладкошурой спине.       Минуло семь полных лет с тех пор, как Це’Кан очнулся. Этого срока было достаточно, чтобы он стал одним из анурай, но не хватило, чтобы стал полностью своим. Хотя его хвост был таким же длинным и с привычно жёсткой кисточкой, как у костяных резчиков анурай, и так же гибко обвивал его лодыжку или ляжку, как у других мужчин или рослых женщин, но никто из старожилов деревни не помнил его. Анурай всегда жили уединённо и обособленно ото всех. Оло’эйктан правил этим местом многие годы, но не мог вспомнить на’ви с таким лицом и такими глазами — бледно-жёлтыми, крапчатыми, более узкими, чем у остальных; и с таким крепким телом — тоже. Анурай были высокими и тонкими, точно стебли жеоды. Це’Кан — гибкий и сильный, как ствол саговника, с длинной статной шеей, широкой грудью и расправленными мускулистыми плечами.       Он был молчалив, спокоен и тих, как кладбище древних тонитруа — черты, несомненно, положительные для воина-анурай. Оло’эйктан рассудил, что, быть может, Це’Кан — сын изгоя или результат кровосмешения с лесными на’ви; это объясняло бы, почему в племени его не знают: он, верно, вырос в других местах, среди другого племени, а в борьбе с людьми, пришедшими с неба, потерял память. Цахик Соам, считала, что история Це’Кана сложнее, чем можно вообразить. Хотя он был молчуном и ничего не рассказывал о себе, но она предположила, погадав на минералах, что его судьба была тесно сплетена с судьбой людей с неба, и из-за их присутствия он впал в непрерывный сон на долгие годы, сплетясь своей протокосой с сайлуком танатора и став его братом по духу и энергии.       Это подразумевало, что Це’Кан в любом случае оставался среди анурай, почитавших танаторов своими священными зверьми. За несколько лет он хорошо вжился в племя. Послушный и быстро соображающий, он под руководством старших воинов быстро получил воинское копьё и боевой пояс, поселился в Доме Матери, научился охотиться и ездить верхом на танаторе и кайдане, невероятно быстрой ящерице; размерами зрелые кайданы намного превосходили равнинных па’ли. Они обитали в долине гейзеров и грели свои синие, сиреневые, лиловые и красные брюшки, похожие на змеиные, на горячих камнях. Шесть пар их когтистых сильных лап располагались вдоль длинного чешуйчатого тела. На шеях у них были пёстрые флюоресцентные капюшоны, а вытянутые морды и пасти, усеянные острыми зубами, внушали любому естественному врагу только трепет. На головах у взрослых кайданов были рога; чем старше особь, тем длиннее эти рога казались откинуты к широкой гибкой шее. У взрослых и старых кайданов мягкие пластинки на спине и шее затвердевали в острые длинные шипы, и нередко анурай приходилось спиливать их, чтобы садиться на ящера верхом.       Це’Кана приняли, дали гамак в Доме Матери и разрисовали его племенными узорами, навсегда оставив имя, данное при первой встрече — Маленький Танатор, поскольку другого он никому не говорил.       А Цэ-Сэ за эти семь лет окрепла, стала хорошей охотницей, одной из лучших среди анурай. Пусть она была мягкой и добросердечной с близкими, но стрелы её разили беспощадно, а копьё она метала не хуже мужчин. Тиу’пи, её брат, тем же не мог похвастаться и часто слышал безобидные насмешки в свою сторону, но был устроен иначе, чем она, и каждый анурай в глубине души это понимал. Не было в племени никого, кто разбирался бы в камнях и минералах лучше Тиу’пи. Даже сама Цахик прислушивалась к его словам и мнению. У Цахик не было иной женщины, столь же мудрой, сколь она, той, что продолжила бы её дело, и Соам медленно, но упорно готовила племя к тому, что после её смерти Тиу’пи станет новым Цахик, как великое исключение, поскольку его одного из целого племени богато одарила знаниями Эйва, как не одаривала порой своих дочерей.       Тиу’пи был умён и наблюдателен, и он часто видел, как Цэ-Сэ смотрит на Це’Кана. Це’Кан ему не нравился. Он был чужаком. Тиу’пи не понимал его природу, и то, что в своём долгом сне Це’Кан был связан с сознанием мёртвого танатора, пугало его. В то утро Цэ-Сэ прокралась к кладбищенской границе, где всю ночь дежурили Це’Кан и Наутхве-Яхи. Она осторожно выглянула из-за стены, чутко вслушиваясь, как сопят за ней спящие на’ви, и понадеялась, что не разбудит ни одного мужчину. Длинный анурайский хвост взволнованно вилял в стороны. Она отвела от лица мелкие косички, в которые заплела чёрные волосы, и нашла взглядом дежурных.       Наутхве-Яхи стоял под высоким хвойным деревом, прячась в его тени, и наблюдал за занимающимся рассветом, оперевшись на копьё. Це’Кана Цэ-Сэ нашла не сразу: он сидел на ветке дерева, усеянного острыми голубыми иглами, и свесил с неё ногу в кожаной коричневой оплётке, куда спрятал нож с костяной ручкой. Он смотрел вдаль, поверх деревьев, на пепельное кладбище, раскинувшееся костяными глыбами до самого горизонта.       Затем, скучающе покачав ногой, он легко спрыгнул с ветки, ухватившись за другую рукой, и подошёл к Наутхве, хлопнув его по плечу.       Це’Кан заступил на дежурство раньше, а потому уходил раньше со своего поста, чтобы как следует выспаться. Цэ-Сэ замерла, как только он сошёл с места. Она превратилась в тень своей тени: не шевелила хвостом, не дёргала ушами и даже не моргала, а когда Це’Кан пошёл мимо Дома Матери, бесшумно отступила назад, к стене, и отвела взгляд. Она знала лучше прочих, что он чувствовал, когда на него смотрят в упор, и безошибочно определял, кто это делает и откуда. Верно, это было особым талантом Це’Кана, и искушать судьбу Цэ-Сэ не хотела.       Он быстро прошёл от серебрящегося леса до стен Дома Матери и двинулся вдоль него. Внутри было тепло, спящие согрели воздух своим дыханием: здесь же, снаружи, он стылым паром шёл с губ, и Цэ-Сэ дышала вполсилы, чтобы Це’Кан её не обнаружил. Она не раз наблюдала за ним и хорошо знала, куда он идёт. Прежде, чем уснуть, он раз в два- три дня полностью мылся — песком или водой. Другие анурай предпочитали обтираться влажными листьями дерева тона: в здешних холодных камнях, в этот сезон особенно, земли не радовали теплом. Но Це’Кан был странен и порой непонятен в своих привычках, но Цэ-Сэ со всей нежностью юной на’ви, влюбчивой и влюблённой, завороженно следовала за своим sunu.       Ловкая и быстрая, как тень, она прошла вместе с ним весь путь вдоль Дома Матери, а затем выждала, когда он свернёт между гигантских костей в неглубокую скалистую рощицу из кристаллов, где здешние анурай устроили себе купальни. Те, что когда-то жили западнее, у границы Серого леса, охотились, спали и пели родовые песни близ корней Дерева Дома, больше похожие на лесных жителей, чем на тех, что заселяли скалы. Так было до того, как пришли небесные люди и уничтожили и Дерево Дома, и анурай: оставшиеся в живых, утолив жажду мести, ушли вглубь леса и растворились в нём, точно призраки. Больше о них никто ничего не знал.       Це’Кан затерялся между кристаллов и вильнул вбок, к излюбленному маленькому озерцу в чёрной каменистой почве. Вода там была всегда прохладной, только если не гудел глубоко под землёй беснующийся раз в несколько сезонов горячий вулкан. Тогда озёра и источники обливались серой, и приходилось пользоваться водой из лесных ручьёв, пока эта не очистится.       Це’Кан сбросил широкий ремень с груди и освободился от колчана, сложив его у мутно-белого высокого кристалла, растущего из земли. Лук он оставил там же, как и кожаные поножи, которые пришлось сперва расшнуровать. Це’Кан давно наловчился этому, хотя прежде, когда Тиу-Пи и Цэ-Сэ только привели его в деревню, позволял Цэ-Сэ облачаться в одежды охотника, совсем как неразумный ребёнок.       Цэ-Сэ прильнула к прозрачной жиле в гнезде из нескольких кристаллов и нашла прогал, чтобы как следует разглядеть Це’Кана. Он завёл за спину руки и легко снял кожаный боевой пояс, шитый простой чёрной нитью. После этого он громко вздохнул, с явным наслаждением разминаясь. В отличие от тонких худощавых анурай с длинными гладкими мышцами, он отличался телесной крепостью и тяжёлой мускулатурой. Над повязкой и ремнём нависали мышцастые узловатые бока; в груди он был шире, в руках — сильнее, и казался более коренастым, непохожим на их бесплотное прекрасное племя. Вкупе с выдающимся ростом Це’Кан легко впечатлял внешним видом и выглядел очень внушительно, но на кого походил, Цэ-Сэ не знала: она не видела ни одно племя, кроме анурай.       Немногие из них странствовали — кроме тех, что избрали путь мести или решили навсегда покинуть земли, выжженные огнём небесного оружия.       Це’Кан снял наручи и ремень для ножа с бедра, а затем и повязку с тканевым мешочком спереди. Он потянулся, с наслаждением разминая затёкшие за время дежурства мышцы, и опустился в воду, соскользнув в неё с берега. Места там хватало лишь ему одному, но воображение живо нарисовало Цэ-Сэ, как он заметил бы её в предрассветной мягкой тьме, как протянул бы руку и предложил присоединиться. Она представила его кожу на ощупь и тугие гладкие мышцы под ней. Представила его взгляд с прищуром — он смотрел так часто, и длинные прямые волосы, убранные шнурком в косу на макушке.       Великая Эйва!       Цэ-Сэ прислонила ладонь к загоревшейся щеке. О том ли ей фантазировать, когда она видит этого мужчину наяву? Взволнованно взметнув хвостом, она подняла немного пыли с чёрной земли. И застыла, когда он вдруг сказал:       — Kaltxì si, — Цэ-Сэ прижала к голове уши и опустилась ниже к земле, прячась за кристаллическим бирюзовым деревом. — Я тебя вижу, оло’эйктан.       — Я тебя вижу, Hì'i Palulukan, Маленький Танатор — послышался глубокий низкий голос вождя анурай.       Цэ-Сэ едва не перестала дышать, когда на тропе между кристаллов показалась высокая фигура. В ней она и без приветствия легко узнала бы Аунгпейяр’итана, их оло’эйктана.       — Ночь дежурства прошла спокойно?       — Да, оло’эйктан. Наши земли никто не потревожил.       — Это хорошо. — Он помолчал. — Я знаю, ты внимателен к любой мелочи. Пусть будет хоть толика опасности, ты её заметишь.       Це’Кан молчал. От воды лёгкий пар ложился на его влажные щёки и плечи. Он спокойно ждал, что скажет оло’эйктан дальше, потому что не верил, что тот просто так пришёл к нему, без дела: вождь всегда думал о своём племени, и у него было много хлопот из-за этого. Це’Кан оказался прав.       — Я давно хотел переговорить с тобой, но не было повода. И вот наконец он появился. Семь лет ты живёшь в нашей деревне; семь лет помогаешь нам, а мы помогаем тебе. Таковы законы племени анурай: мы впустили тебя сюда, хотя не впустили бы никого другого.       Це’Кан всё ещё молчал, хотя молчание это можно было расценить уважительным. Цэ-Сэ охватила странная тревога, и она пригнулась ниже к земле.       — Но ты, маленький брат танатора, много раз доказывал, что я могу тебе довериться, хотя и не доверяю до конца из-за твоей странной связи с небесными людьми. Не отрицай: я знаю, что она есть, не знаю только, что было между ними и тобой. Я пришёл к тебе сейчас за помощью, Це’Кан, и надеюсь, ты в ней не откажешь.       Тот молчал, опустившись в воду по грудь и положив локти на каменный шельф. Оло’эйктан продолжил своё, совершенно не смущаясь вида Це’Кана. Уж это на’ви друг в друге не могло удивить: к наготе они были почти равнодушны. Цэ-Сэ прижала уши к голове, пришипившись, как лесная кошка.       — Ты, верно, слышал в голосах ветра и птиц, которые летят с далёкого леса, что небесные люди пришли на старые земли и занимаются вырубкой деревьев?       — Да.       — Тогда ты знаешь, что Серый лес примыкает к нашей деревне, и что вчера наш разведчик, посланный к роще Эйвы Возрождённой, нашёл её останки.       Це’Кан был невозмутим. Ни один мускул не дрогнул на его волевом лице. Он воспринял эту новость так обычно, что любой другой на’ви подумал бы, что это ступор или он не в себе. Но о его особенностях знали все, и даже оло’эйктан многое спускал ему с рук.       В бледно-жёлтых глазах, похожих на протуберанцевые вспышки солнца, заслонённого в час затмения, не было ни секунды ужаса или скорби об участи вновь утраченной, как много лет назад, Эйвы. Цэ-Сэ же закусила до боли костяшки пальцев, скривившись. Она слышала в голосе оло’эйктана ту же боль, которая отозвалась и в ней, словно эту боль породила сама Всематерь.       — До деревни анурай — три затмения пути. Как быстро смогут небесные люди добраться до нас?       — Очень быстро, — тихо ответил Це’Кан. Он оставался неподвижен, но, кажется, ему стало не до купания. — Однако я бы дал вам не больше пары смен дня-ночи.       — Этого будет достаточно, чтобы подготовиться к их появлению. У нас хорошие смелые воины.       — Двух дней вполне хватило бы увести племя, — коротко сказал Це’Кан.       Оло’эйктан резко взглянул на него. В его больших и выпуклых апельсиновых глазах возникло что-то вроде гнева пополам с бессилием. Он, конечно, доверял мнению воина, который за семь лет сумел доказать свою опытность. За эти годы ни один из анурай в деревне не вступал в бой с небесным человеком. Анурай жили так обособленно, что даже сама смерть должна их обходить стороной.       — Все не смогут сбежать. Обременённые женщины, старики и дети — они слишком слабы, медлительны или немощны: двух дней не хватит на такое. И куда мы побежим? Недруги из огненного клана поджидают нас там, где закатывается светило. Небесные люди — за спиной.       — Кто ждёт на одном месте со смиренно сложенными руками, тот дождётся от бури только разрушения, — Це’Кан уже понял, что разговор будет серьёзный, и со вздохом встал из воды: она схлынула с тела прозрачными дорожками.       Но Цэ-Сэ, пришедшая сюда ради любования им, теперь была серьёзна и даже не обратила ни на что внимания. Оло’эйктан не пытался скрыть своего гнева и разочарования.       Це’Кан прямо спросил:       — Если тебе нужен не мой совет и не мой взгляд на то, что делать дальше, что ты хочешь услышать от меня?       — Не услышать, — поджав тонкие губы, сказал оло’эйктан. — Попросить. Двадцать семь лет назад там, где люди строят большие дороги для своих машин, жило племя оматикайя. Двенадцать лет назад небесные люди уничтожили лесных анурай. Теперь, чувствую, пришёл и наш черёд. Так говорит моя цахик. Я склонен ей верить.       — Если вы останетесь здесь, всё случится так, как говорит мудрая Соам.       — Этот исход неизбежен, как неизбежна смена дня и ночи.       Це’Кан знал: тонкая мрачная Соам, исполосованная пеплом и прахом погибших здесь животных и на’ви, никогда не ошибалась. Многие её гадания и видения были поразительно верны, хотя сам Це’Кан с недоверчивостью относился к ним даже через столько лет. Единственное, что сейчас овладело всем его существом — понимание, что делать здесь, на земле анурай, ему больше нечего. И он почти на одном только терпении дослушивал оло’эйктана. Он был вождём, конечно, но не догадывался, что Це’Кан и это тоже только терпел, как необходимость.       За столько лет он стал хорошим воином, но не хорошим на’ви. Все анурай это чувствовали.       — Я заметил, что ты собрал свой охотничий мешок шесть затмений назад, — невзначай сказал вождь и опустил взгляд.       Почти безразлично Це’Кан скользнул глазами по богатому костяному ожерелью на его груди, ставшей от возраста впалой: кости в нём принадлежали врагам и друзьям племени и символизировали великий баланс любви и ненависти, злого и доброго. Ожерелье передавалось от одного вождя к другому. Сколько десятков лет ему было, Це’Кан не знал. Теперь, разглядывая его, он думал, сколько поколений оно пережило и сколько уже не увидит.       У него не было никаких сомнений в том, что очень скоро, добравшись до кромки леса с костяной пустошью, люди не остановят свои машины: они заинтересованы в строительстве больших городов и транспортных узлов, развязок и сверхскоростных пандусов к ним. Ничто на материке не могло замедлить их неукоснительную волю сделать из Пандоры новую землю и терраформировать её.       И, положа руку на сердце, Це’Кан понимал, почему так. Что ещё делать людям на умирающей бесплодной планете, которая едва доживает даже не оставшиеся столетия, а только годы?..       Разумеется, поступить, как любое разумное существо: в таких случаях забирают, что получше, прибирают к рукам, что могут, подстраивают под себя новый дом, подлатывают его тут и там, а всех неверных, ненужных, неугодных старых жильцов изгоняют. Иногда радикально.       Уж ему ли этого не знать, он был индейцем.       Да, он впрямь шесть затмений назад собрал котомку на долгую охоту. Но никого из племени он не обокрал и никому не доложился об этом: хотел уйти тихо и быстро, только с самым необходимым.       Оло’эйктан смотрел на него с обречённым спокойствием существа, определённого на забой. В его чёрных волнистых волосах, опалённых серебром с возрастом, щёлкали при каждом движении костяные бусины. Он сказал:       — Ты одиночка, Palulukan. И таковым всегда был. Видно, не зря Эйва определила тебе в духовные собраться жестокого танатора, привыкшего только к собственной компании.       — Мне жаль твоё племя, — сказал Це’Кан, глядя на озерцо. Он всё же хотел бы славно выкупаться перед долгой дорогой. — Небесные люди потребуют уйти с этих земель. Сначала, может, по-хорошему. Потом — как придётся.       — Здесь наш дом, нам некуда идти. — Вождь поднял подбородок. Це’Кан пожал плечами.       — Моё племя тоже так говорило. Они загнали нас с привычных охотничьих угодий в голые скалы, где мы умирали от голода и жажды много лет, а потом прислали армию, чтобы уничтожить нас.       Цэ-Сэ, слушавшая всё это время так тихо, что позабыла в этом даже себя, растворившись в происходящем, поразилась. Его племя? Он никогда не рассказывал, откуда был родом. Впервые он вспомнил о доме: оло’эйктан тоже этому удивился.       — Ты из оматикайя? Из горных на’ви?       — Нет. Мы жили в прериях. — Он помедлил. — Быть может, ты слышал о таких — апачи.       — Никогда. Но меня это не удивляет, на равнинах много маленьких племён: все они рассыпаны, как кости из кулака, их не собрать, и они никому не подчиняются, кроме ветра и воли, а их вера — неукротимый бег табунов па’ли.       — Они больше остальных похожи на моё племя, судя по всему.       Равнинных на’ви анурай не уважали. Осёдлые и привязанные к своей земле до твёрдой решимости даже погибнуть на ней, но не покинуть, они не понимали, как можно враз срываться за бычьими стадами всем стойбищем. Це’Кан хорошо понимал, как — он был точно таким же.       — Так значит, ты намерен уйти, — сказал оло’эйктан.       Це’Кан помедлил. Он медленно наклонился, надевая то поножи, то оборачивая бёдра повязкой, и подумал — а ну как вождь решит отомстить за бегство и предательство и бросится с ножом? Душа анурай была для него потёмки. За годы жизни бок о бок они не сблизились с ним, и приятельских отношений между ними не было, разве что с девчонкой… Це’Кан бросил мимолётный взгляд на нагрудный ремень, где он хранил узкий нож из осколка центара — природного кристалла, по крепости своей не уступающей углеродному материалу или кевлару. Оло’эйктан поднял ладони, всё поняв.       — Нет, я не стану тебе препятствовать. Более того, я пришёл один.       — Тогда чего ты хочешь? Говори прямо.       — Хочу, чтобы забрал с собой Тиу-Пи и Цэ-Сэ.       Це’Кан оцепенел. Смежив веки, он пристально взглянул в усталое осунувшееся лицо старого вождя.       — Почему только их?       — Они мои дети, я хочу, чтобы они жили, — совсем неслышно прошелестел тот.       Цэ-Сэ в тот момент показалось, что волею богов услышанная тайна обрушила её жизнь, как если бы гигантские кости на здешнем кладбище с силой пнул великан. Она покачала головой, не веря тому, что услышала эти слова из уст отца.       Первый удар — Це’Кан сбегает их деревни, позорно, молча, как вор. Второй — она должна сбежать с ним точно так же.       Ещё и брата прихватить!       — Зачем они мне? — равнодушно спросил Це’Кан, и для Цэ-Сэ, которая эти годы наивно грезила им, несмотря на свой решительный характер, которая отваживала от себя других женихов, которая глупо влюбилась в незнакомца — для Цэ-Сэ всё стало совсем горьким на вкус.       Це’Кан словно спрашивал, зачем ему брать с собой какую-то ненужную вещь. Это когтило сердце не хуже ловчей птицы, и Цэ-Сэ не знала, что хуже: то, что он сбегает, или то, что он не хочет, чтобы она сбежала с ним.       — Затем, что в противном случае деревню ты не покинешь. — В голосе старого вождя послышалась угроза. — И если думаешь, что в странствии проще выжить одному — ошибаешься. Тебе пригодятся помощники и сообщники. В конце концов, Тиу-Пи — ученик цахик. Он умеет врачевать. Умеешь ли врачевать ты?       — Пока не доводилось заниматься лечением. — Но в голосе у Це’Кана уже был ленивый интерес. — Не было поводов.       — Что до Цэ-Сэ… она ловкая охотница.       — Я сам могу охотиться не хуже.       — И она молода и хороша собой.       Цэ-Сэ сжала руки в кулаки: что такое отец говорит?! Она расширила крупные жёлтые глаза, в повлажневшем взгляда застыла обида. Много обиды. Цэ-Сэ была одной из лучших охотниц анурай. Она хорошо пела, она умела ловко ткать: она бегала быстрее ветра, и от неё племени было много пользы, но его предложение подразумевало только одну, плотскую. Це’Кан невзначай заметил:       — В долгом странствии на выживание, пока я не знаю, куда подамся, вашим отпрыскам будет не безопаснее, чем в деревне.       — Но так у них будет шанс выжить и продлить род анурай, — спокойно парировал старый вождь. — Я знаю, мало запугать тебя, Це’Кан.       — Запугивают глупцы. К тому же, в дороге с ними многое может случиться.       — Ты угрожаешь мне, но не поднимешь руку на Цэ-Сэ. Я знаю, она дорога тебе. — Вождь прикрыл глаза веками и презрительно взглянул на Це’Кана. — Как бы ты ни считал, что ты с анурай не близок, хватит ли тебе духу обречь её на смерть? Сможешь ли бросить здесь, зная о её участи?       Це’Кан обратил на старого вождя взгляд — холодный, как кладбищенские кости, и молча кивнул.