Я наказан?

Когда Виктория сообщает о нормальном течении беременности и возможной стимуляции родов, напряженно выдыхаю. Я женат. У меня скоро будет ребенок. Но все мое естество противится этому, не желая мириться с таким поворотом. Не верится. Не принимается. Не готов, а может, так и не осознал, еще не прочувствовал и просто нужно время. Увидеть его снова не ожидаю: он съехал сразу после нашей связи. Но, зайдя домой, почему-то не удивляюсь белым, аккуратно стоящим на пороге кроссовкам. — Откуда ключ? — нахожу Антона на кухне. — Сделал копию, — не удивляюсь и подобному самоуправству. По сути эти мелочи сейчас волнуют меня меньше всего, потому что я уже с точностью могу определить варианты развития нашей встречи, и они отнюдь не утешительны. — И какова цель твоего прихода? — Хочу Тему. Один раз. С тобой, — выпаливает заготовленными обрывками фраз. — И Тема, конечно же, подразумевает логичный переход в секс? — не смотрю на него — ставлю в микроволновку купленный готовый ужин, — но даже так чувствую, что он самодовольно кивает на мой вопрос. Вида не подаю, а сам уже знаю, что согласен. И знал об этом еще с прошлого раза — если он захочет снова, я уже не смогу отказать. Ведь я примерил его на все роли, присвоил, распробовал в своих мыслях во всех ипостасях, а теперь, одолеваемый разогнанными фантазиями, уже не могу от него отказаться. Он для меня — особенный, ворвался в мою жизнь спонтанно и не вовремя, нарушил искусственно созданный ритм, которому я тщательно пытался следовать последние полгода, и заставил меня трепетать. Мы просто поиграем. Необременяющая легкая сессия — только лишь для того, чтобы он угомонился и только лишь для того, чтобы отпустило меня. И опять-таки знаю, что это — только лишь пустые отговорки. — Хочешь, значит. Хорошо. — Хорошо? Серьезно?.. — спрашивает на удивление робко, видимо, сомневается, что так легко получил согласие. — Серьезно. Раздевайся. Цепляет пальцами низ футболки и тянет вверх, оголяя торс. Стоящий передо мной. Пока я сижу за столом. И жую рис. Отчаянный. Но такой послушный. — Стоп, — резко торможу и наблюдаю удивленно-встревоженное лицо. — Я все понимаю. Ты весь в нетерпении и хочешь побыстрее перейти к делу — вдруг я передумаю? А как же обсудить границы? Определить стоп-слово? Я не предоставлю тебе дикий экшен, было бы неправильно начинать с чего-то экстремального не зная друг друга, но даже для бархатной Темы требуется предварительная договоренность. Присядь. Сначала ужин, разговор и душ, потом — все остальное. Согласно кивает. Волнения нет. Я делал это сотни раз: проводил сессии с опытными нижними, неоднократно вводил в Тему новичков, устраивал насыщенные экшены. И ясное дело, что устраивать садо-мазохистские оргии я сейчас не собираюсь. Но доступ к телу получен. Я хочу его не меньше, чем он меня. Добровольно, осознанно и долгожданно… безопасно и разумно наконец он будет моим, хотя бы единожды. Есть чувство все сильнее разрастающегося предвкушения. А вот моего мальчика, усевшего на подвернутую ногу, пока мы обсуждаем нюансы, заметно потряхивает. Постоянно облизывает губы, и сейчас это совсем не выглядит как что-то чрезмерно эротичное, скорее — умиляющее. Заламывает пальцы, обтирает руки об одежду, чешет бровь и без конца что-то делает. Дергает ногой. Неужели предстоящая сессия способна так его взволновать? И куда же испарилось наше решительное бесстрашие? Хочется подойти, присесть перед ним на корточки, уткнуться в колени, обхватив их руками, и сказать: «Все хорошо, я не сделаю ничего из того, что тебе будет неприятно, ты же сам этого хотел». Не хотел даже — требовал. Я вообще не собираюсь наказывать его по-настоящему, с учетом того, что совсем не знаком с границами его болевого порога. Для начала достаточно просто поиграть. Для какого начала и достаточно для чего — рассуждать не хочу, ведь знаю наверняка, что одного раза будет не достаточно. Точно не достаточно. Катастрофически мало. Вместо этого черт дергает спросить: — Когда у тебя было в последний раз? — Недавно, — слышу его равнодушно-незаинтересованный ответ. А сам надеюсь, что не с человеком, которого мы теперь знаем оба и которого я не переношу на дух. Развивать эту тему не хочется: ответ не нравится, заставляет ревностно напрячься и хоть каким-то образом обозначить, что со мной он бегать туда-сюда не будет. Да вот только незадача: он и со мной-то никогда не будет. А на что я рассчитывал? Услышать что-то вроде «Нет, ты что, у меня никогда ничего такого не было, да и вообще ты у меня первый и последний Верхний»? Сейчас уже точно знаю — не первый, а к Теме он имеет прямое отношение. — Но мне не зашло, — добавляет он, прерывая мои размышления. Хотя бы так. И отчего-то хочется сделать для него все красиво. Чтобы зашло. Со мной зашло. У мальчика, несмотря на всю его прыть, оказывается уйма запретов и сомнений. И не такой уж он отчаянный и всеядный, как может показаться на первый взгляд. А может, просто недостаточно опытен и не готов открываться каждому Верху. И это для меня не имеет определяющего значения: я хочу его любого, несмотря на то, какой была предыстория. Хочу и понимаю, почему он привлек мое внимание чуть ли ни с первого взгляда — он живой. Он эмоционален. И его эмоциональность — черта, которая завораживает, влечет за собой, подсаживая на себя. Меня, как Доминанта, вынуждает хотеть прочувствовать абсолютно все его эмоции, и особенно — его, доведенного до допустимых границ, его, раздвигающего эти границы под моим контролем. Понимаю, как сильно хочу сделать это с ним, показать, насколько хорошо может быть даже от того, что больно, и насколько многогранна может быть сама боль; насколько может «унести», когда перестаешь контролировать себя и передаешь тело в руки своему Верхнему, идешь за ним и уже не зацикливаешься на страхе и на болезненных ощущениях, а распознаешь рядом с собой только его голос, значимость и власть.

...

— А вот теперь иди в комнату. — Для предстоящей сессии конечно же выбираю его комнату, гостевую. И иду следом. Зашториваю окно, включаю свет и занимаю место на стуле у двуспальной кровати. — Раздевайся. И в стойку, — говорю односложно, без лишних пояснений и уточнений. Раздевается не торопясь, но и не дергаясь от смущения. Не происходит заминки и на последней детали — трусах, — стягивает их одним махом и кидает к вещам, уже свернутым на комоде. Опускается на колени. Посередине свободного пространства комнаты, лицом ко мне. То, что я вижу, вызывает у меня тихий восторг. Взгляд в пол, ровная осанка. Его поза сдержанная и статичная, идеальная для нижнего. Вижу мелкие недостатки, но даже они сейчас не смущают на фоне его неожиданной расторопности. Встаю, подхожу к нему. Кладу руку на плечо, от чего он раскрывает рот и чуть вздрагивает. Провожу по плечу — и вниз, к запястью. Поглаживаю, царапаю ногтем, скользя по коже вверх-вниз. Вижу, как он расслабляется под моей лаской. Выжидаю несколько секунд — и размашисто бью по руке. Не сильно, но ощутимо для того, чтобы он охнул. Наклоняюсь к уху и вразрез с быстро испарившейся нежностью произношу стальным тоном: — Руки не должны быть опущены. Ты должен быть собран. Расслабляться можешь только тогда, когда я тебе это позволяю, — помогаю соединить руки за спиной под лопатками и принять нужную позу, хотя он и сам сразу понимает, что от него требуется. — Вот так. И ноги шире, — кладу ладонь на внутреннюю часть бедра, под самую промежность, и, быстро скользнув вниз до колена, так же размашисто хлопаю, вынуждая его снова вздрогнуть. — Опускаясь передо мной на колени, ты должен не только проявлять покорность, но и демонстрировать свое тело. Начиная с тобой сессию, я хочу вдохновляться тобой, каждым изгибом твоего тела, напряжением, что заложено твоей собранной, преклоненной передо мной позицией. Пока он стоит с опущенной головой и ждет дальнейших указаний, захожу за его спину, осматриваю его всего, наконец увидев желанную картину воссозданной. Наконец я могу смотреть на своего мальчика неприкрыто, так, как хотел с самого начала, с момента нашего знакомства, когда даже и представить не мог, что он опустится передо мной в стойку. Сейчас он весь мой, и я хочу, чтобы он понял это даже без моих приказов и прикосновений, ощутил на себе мой прямой взгляд, оценивающий и испытующий. — Идеально. Молодец. На время сессии ты мой, так же, как и твое тело, и я буду делать с тобой все, что посчитаю нужным. Если тебе больно, психологически некомфортно и ты не можешь продолжать сессию по любым другим причинам, ты обязан оповестить меня об этом посредством стоп-слова, это мы уже обсудили. Твоя задача — беспрекословное подчинение. Нарвешься хоть на одно замечание — и мы останавливаем процесс, нарекая его неудачной затеей. А потом, после пары минут пристального осмотра, добавляю: — Сессия закончится и в том случае, если ты кончишь. Я запрещаю тебе кончать без моего разрешения. Это опасный ход, я не имею понятия, знаком ли он с практикой контроля оргазма и способен ли ей подчиняться. Не знаю, хватит ли его молодому организму выдержки, но надеюсь, что, придя ко мне, он подготовился со знанием дела. И отчего-то не могу не рискнуть — уверен, что мой мальчик справится. Сознательно не включаю в свою «инструкцию» пункт о том, как ему стоит ко мне обращаться. По-прежнему хочу услышать это от него, узнать, как нравится именно ему, заодно и проверить собственную реакцию на это возможное обращение. — На меня смотри, — произношу чуть слышно, и он сразу реагирует, послушно поднимая голову. — Тебе все понятно? — Да, — уверенно кивает. — Готов продолжить? — Да. Молчу. Смотрю. Смотрю на это чудо, посланное мне, словно в дар. На красивое, даже больше — идеальное, тело, на позу, что он безропотно принял с максимально точным попаданием в мои запросы. Прекрасный мой мальчик. Хочется испробовать на нем все любимые мной практики, но не сейчас, не в этот раз, чтобы не перегнуть и не испортить миг нашего первого «знакомства». Смотрю и прокручиваю в голове целый список вопросов. Откуда же ты взялся? Правда ли настолько нижний, раз с такой уверенностью демонстрируешь готовность зайти дальше? Как долго в Теме? Что действительно любишь и что не приемлешь? Чего ожидаешь от меня? Смотрю на него и наслаждаюсь, понимаю, что втягиваюсь все сильнее, а он притягивает все мое внимание и завораживает. Чей ты? Какой Верхний тебя отпустил и много ли у тебя их было? Почему… не зашло? — Голову вниз и не двигаться, — говорю приказным тоном и ухожу на кухню, запомнив до мельчайших деталей положение его тела. Сознательно оставляю на несколько минут, чтобы запустить в нем процесс осмысления и погрузить в атмосферу самоанализа. А по возвращении заодно проверить, насколько точно он исполнил мое требование. Жалею, что не сохранил в квартире ничего из своих «игрушек», поэтому приходится выбрать пару вещичек из подручных средств. Прячу принесенное под одеялом, а прямо перед ним, на паркет, кладу кухонный нож. Не шевелится. Почти не моргает. И кажется, не дышит вовсе, сохранив свою позу до мельчайших деталей. — Тебе нравится то, что ты перед собой видишь? Хочешь познакомиться с этим предметом ближе? — Да. Хочу, — голос сухой, севший, слегка отстраненный — отлично, процесс запущен. Сейчас мы тебя немного взбодрим. — На спину. На пол. Руки и ноги — вдоль туловища в максимально удобное положение. Укладываю его на пол для большей устойчивости. По хорошему следовало бы зафиксировать во избежание лишних движений, но опять-таки нечем. Все игрушки перекочевали на работу, а особо крупные девайсы — в гараж. Но в играх с колюще-режущими предметами я и без того всегда предельно осторожен. Достаю первый заготовленный предмет — свой кашемировый шарф — и завязываю ему глаза. — Удобно? — дождавшись кивка, дезинфицирую нож, устраиваюсь на полу рядом с ним и продолжаю: — Ты видел, что я сейчас буду использовать. И я запрещаю тебе шевелиться, даже пальцами. Ты можешь шевелить только губами. Я спрашиваю — ты отвечаешь. Захочешь меня остановить — в твоем распоряжении есть стоп-слово. Нож в руке во время сессии всегда ощущается иначе — приятным покалыванием кожи от всепоглощающей сосредоточенности. От того, как я им владею, насколько уверенно держу и как точно рассчитываю силу воздействия, напрямую зависит восприятие этого элемента сабом. Воплощать подобную практику с новым человеком — особенно впечатляет. Когда впервые наблюдаешь за реакцией не только его самого, но и его тела — как кожа реагирует на прикосновение холодного лезвия, как покрывается мурашками, как белеет под легким нажимом руки. А на фоне его светлой, еще не загоревшей под летними лучами кожи, острие выглядит особенно опасным и будоражащим. Игры с ножами требуют точной координации и горячо мной любимы, особенно с максимально эффектными девайсами — остро заточенными и с острым кончиком, — которыми можно бесконечно долго испытывать саба. Но сейчас мой нож небольшой, десертный, весь из стали, с мелкими зубчиками и тупым закругленным концом — совсем безобидный вариант. Моя цель — не причинить боль, не напугать и покалечить, не оставить следы на теле. Моя цель — взбудоражить и подарить новые тактильные ощущения от своей руки. Сначала чуть касаюсь плеча, ненавязчиво вожу по коже тупой стороной лезвия — знакомлю с предметом, с его температурой. — Значит, так сильно хочешь мой член?.. Так хочешь снова мне отсосать?.. — негромко спрашиваю и продолжаю медленные движения вниз по руке, в какой-то момент перевернув лезвие зубчиками к коже. Притормаживаю на каждом сантиметре, уводя то на внутреннюю, наиболее чувствительную, сторону, то возвращаясь на внешнюю часть руки. И наблюдаю за реакцией, за возможным проявлением дискомфорта. — Хочешь, чтобы я поставил тебя на колени и трахнул в рот? А потом взял тебя так, как мне захочется? — довожу до ладони, перетаскиваю круглый кончик с пальца на палец, обвожу каждую косточку и чувствительные места между пальцами. — Да… — выдыхает почти беззвучно. Но лежит смирно и не дергается. — И как давно ты об этом мечтаешь? Когда увидел кучу девайсов в шкафу кабинета и понял, что мы с тобой увлечены одним и тем же? — Раньше… Дотрагиваюсь пальцами ключицы, оставляя нежный мазок и давая знать, где ждать следующего воздействия. Кожа здесь особенно тонкая и чувствительная, а близость уязвимой шеи накаляет ощущения в разы. И от прикосновения лезвия мальчик плотно сжимает губы и слегка отводит голову назад, совсем чуть-чуть, почти незаметно, поэтому пока простительно. — Раньше?.. Ах да. Когда я показал тебе заставку на мониторе. — Е-е-еще… раньше… — Еще раньше? И когда же ты захотел мой член, а? — вожу острием вдоль ключицы, опускаюсь в яремную ямку и чуть надавливаю круглым кончиком. — Отвечай. — Сразу… как зашел… в кабинет, — замирает он, отвечает с паузами, только еле-еле раскрывая губы. И начинает дышать глубже. — Как зашел в кабинет, значит. То есть ты был у меня на собеседовании, а сам только и думал, как бы опуститься передо мной на колени… Испытываю неприкрытое удовольствие от того, что в тот момент, когда мы еще не были знакомы, когда видели друг друга впервые и когда нас связывала исключительно деловая необходимость, он, возможно, думал о тех же вещах, что и я, фантазировал о нас. Начинаю уводить нож вниз, вычерчивая им узоры на груди. Играюсь с кожей вокруг сосков то надавливая, то наоборот ослабляя воздействие. Шарф на глазах не позволяет увидеть, как наверняка подрагивают его веки, а ему — выражение моего лица. Я жадно, до мельчайших деталей осматриваю его всего — как вздымается грудь, как учащается дыхание, как завораживающе напрягаются мышцы живота. — Может, еще и представлял во всех красках, как я прямо там, у входной двери, когда любой может заглянуть, стаскиваю с тебя джинсы и, прижав грудью к стене, вхожу своим членом? — мечтательно рассказываю, давая ему выдохнуть. — Тем самым, от которого ты так обильно течешь. Вхожу без растяжки… без смазки… сразу по самые яйца, чтобы заполнить тебя собой полностью. У тебя ведь там и так было мокро, ты же готовился к нашему собеседованию, как прилежный ученик — к экзамену, да? — Да-а-а… — Готовился, значит. Славненько. Продолжаю играть с ножом. Осторожно обвожу ареолу кончиком. А после накрываю сосок широкой стороной лезвия и надавливаю, так, что весь нож, лежа на теле, опасно упирается в кожу. Облизывается, шумно выдыхает, кусает губы. Приподнимаю нож и наблюдаю затвердевший маленький сосочек, который не могу не стиснуть меж пальцев и растереть, и получаю в ответ соблазнительное постанывание. Нож на животе. Очерчивает впадину пупка, рисует на талии. И ему это уже определенно нравится. Расслабившись, осознав, что я не наврежу и не сделаю больно, он доверился и начал наслаждаться процессом. Он абсолютно точно заведен, от чего и меня самого окатывает волной желания. — И ты опять же, как прилежный ученик, умолчал о своих извращенных желаниях? — острие у самого паха, скользит по коже, лениво обводит член — совсем близко, но аккуратно, филигранно. — Умолчал о том, как растягивал себя пальцами, вливая в себя смазку и хлюпая ладонью в мокрой дырке? Дрочил, потому что не мог выйти из дома со стояком. А потом явился ко мне весь самоуверенный, горячий и возбужденный, зашел с блестящими глазами и текущей по ногам смазкой, чтобы я сразу нагнул тебя и взял на своем столе? — кладу нож на член, так же, как на сосок, широкой стороной, и придавливаю, удерживая с обеих сторон и подстраховывая себя собственными пальцами. — Бо-о-оже… — выдыхает со стоном. — Да-а-а… Чувствую усиливающуюся напряженность — не страх, а стремительно растущее возбуждение, мой мальчик вот-вот потеряет способность сдерживаться и начнет подаваться навстречу моим рукам. И откладываю «игрушку». — Хороший мой. Умница. — Ласкающе провожу ладонью по телу, охватывая и плечи, и грудь, и живот — все те места, куда касалось лезвие, давая знать, что ножа больше не последует. Стягиваю с глаз шарф и вижу, как изменился его взгляд: от яркого, взбудораженного в самом начале нашего общения до глубокого, блестяще-влажного, мягко проваливающегося в туман теперь. С явно уже запущенным осмыслением процесса. Наклоняюсь и поочередно скольжу языком по соскам, оставляя на них слюну. Затем сжимаю пальцами — чуть больнее, чем следовало бы, гораздо больнее, — и он реагирует на мои действия чувственным прогибом и сорвавшимся стоном. Бросаю взгляд на его член, с которого уже стекает на живот не желающая обрываться капля смазки. Хочу добраться и до него, но сегодня мой мальчик кончит без прикосновений — уверен, его возбуждения будет вполне достаточно. Возвращаю свое внимание соскам — маленьким, соблазнительно торчащим и, судя по его бурной реакции, достаточно чувствительным. Играюсь с ними пальцами, оттягиваю и скручиваю, от чего он раскрывает рот в немом вдохе. — А теперь — на кровать. В коленно-локтевую. Поднимается, встряхивается и быстро принимает указанную позицию. Уже достоверно правильно угадывая, что я хочу видеть склоненную голову и широко расставленные ноги. А еще… — Раздвинь ягодицы. Без пререканий и без единой нотки смущения делает то, что я говорю. Удерживает пальцами, показывая всего себя. Но мне мало, хочу большего откровения и знаю, как этого хочет он, мой ни капли не зажатый, уверенный в своей красоте и своем теле, мальчик. — Сильнее. Хочу видеть тебя везде. Покажи мне, как ты хочешь меня принять. Вижу, как ему нравится то, что я говорю, как он заводится от моих слов, как все сильнее набухает и сочится его член. Вжимается лицом в кровать еще сильнее, выставив передо мной во всей красе свой зад, передвигает пальцы к самому входу и раздвигает, натянув и удерживая кожицу. Колечко припухшее, слегка покрасневшее, он явно готовился, и, скорее всего, одной растяжкой подготовка не ограничилась. Мой мальчик оказывается не только хорошо подготовленным, но к тому же еще и ненасытным. — Вот так. Умница, — сглатываю от увиденного, — держи себя раскрытым, пока я не разрешу отпустить. Ему абсолютно точно нравится распалять меня так же, как это делаю по отношению к нему я. Нескромный. Сексуальный. Безумно желанный. Смотрю на натянутые мышцы, на раскрытый анус, и как же хочется сплюнуть… поцеловать… лизнуть… вставить… Хочется делать все, что только придет в голову, и все это — только с ним, только для него. Удивительно, но мысли о моих предыдущих партнерах, о моем последнем нижнем не всплывают вообще — это пройденный этап, к которому совсем не хочется возвращаться. И только лишь пару секунд трачу на воспоминание о своем семейном положении, которое острым лезвием впивается в самое сердце, отрезвляет, но уже перестает быть препятствием к обладанию этим телом. — Какой же ты развратный, — говорю ему, стремясь быстрее выбросить из своей головы все, что сейчас не к месту, — так настойчиво предлагаешь себя. Как шлюшка, натренированная и весьма способная, которая готова давать всем подряд за копейки, потому что уже не может обходиться без члена в своей заднице. Со всеми такой доступный или только мне выпала такая честь? — продолжаю играть с откровенными фразами, уже заметив, как ярко мой мальчик на них реагирует. Смакую сам, позволяя ему услышать от меня жаркие слова. И получаю неописуемое удовлетворение от того, что ему нравится, что он волнительно слушает, заводится, сопит от каждой моей банальной пошлости. — М-н-м… — отвечает совсем уж не собранно и размыто. Улыбаюсь, ничем себя не выдавая. Умиляет его твердая показательная решимость «до» и такая дезориентированность и неспособность быстро и четко говорить «во время». Восхищаюсь тем, как он погружается в процесс с головой, как отдается не только физически, но и морально. Возможно, он бы смог довериться мне полностью. Да, определенно точно он бы смог быть лучшим нижним, которым ни с кем не захочется делиться; быть единственным его обладателем. Завожусь еще сильнее от мыслей о том, какие перспективы могли бы нам открыться, если бы он действительно стал моим. Моим талантливым мальчиком. — Неужели настолько сильно хочешь, чтобы я воспользовался тобой по своему усмотрению? — Да-а-а… — слышу сквозь нетерпеливое посапывание. Неуклюже ерзает по кровати — поза не для активных действий, руки все еще заняты тем, что я ему приказал, — прогибается в пояснице, напрашиваясь на прикосновения. — Какая же у тебя жадная до ласк дырка, смотри, в каком нетерпении она вся сжимается. — Вожу пальцем по входу вверх-вниз, по красивому, нежному и чувствительному анусу, уже и сам весь в нетерпении и на грани, и понимаю, насколько мой мальчик тактилен: подается ко мне на каждом касании, подставляется, постанывает и всем своим видом показывает, как ему нужны эти ласки и мои слова. — Надеюсь, ты и меня с таким же энтузиазмом будешь сжимать? Я люблю, чтобы было тесно, а если ты не доставишь мне должного удовольствия, придется помимо своего члена вставить в тебя еще и какую-нибудь немаленькую игрушку. И тогда ты окажешься заполнен до краев и оттрахан в два ствола, этого ты хочешь? — О боже, да-а-а… Хочу… хочу… Говорю, а сам наблюдаю, как он заводится от моих слов все сильнее. Самое желанное, самое любимое лакомство — довести своего нижнего до состояния невменяемости, чтобы был готов раздвигать ноги по первому требованию, чтобы стонал только от одного моего присутствия, а кончал только с моего разрешения. Самое прекрасное — довести, а потом наблюдать, как он мечется от желания, как подставляется под руки и просит большего, уже не в силах сдерживаться от возбуждения. Подобная реакция — лучшее, что Верх может получить от своего нижнего. И сейчас мой нижний — не побоюсь его так назвать, потому что сейчас он действительно весь мой — настолько эмоционально открыт, настолько реагирует на каждое мое действие и слово, что я и сам пребываю в состоянии ликования и эйфории. — А теперь отпусти свои ягодицы, облокотись о матрас и ответь более отчетливо. — Наклоняюсь к нему, ухватываю прядь волос у самых корней и тяну, разворачивая к себе лицом. — Хочешь, чтобы я тебя выебал? Растянул тебя сначала своим членом, оттрахал так, чтобы твои стоны слышали все наши соседи и знали, что именно я с тобой делаю, а некоторые даже усомнятся, просто ли я тебя трахаю или уже перехожу за рамки закона. А потом добавил бы пальцы, думаю, для начала — парочку, только лишь для того, чтобы проверить, готова ли твоя задница совместно с моим членом принять, к примеру, еще и эту вещицу. — Хватаю флакончик смазки — объемный, толстый, с округлым гладким краем — и верчу перед ним. — Блять… Да! Быстрее! Пожалуйста… — порывисто выпаливает мой мальчик, увидев в моих руках провокационного дизайна флакон, — то ли от восторга, то ли от страха, а скорее все сразу. Размер действительно впечатляющий, и рвать им его попку я не собираюсь, тем более одновременно с членом. Но он, возбужденный до предела, явно перестает трезво оценивать свои возможности и уже готов на все, чем я его дразню, — это даже сильнее его одурманивает. — Смазать тебя или засадить по самые яйца прям так, раз тебе уже настолько невмоготу? Мычит что-то совсем неразборчивое. — Или для начала все же наказать тебя за сокрытие непристойных желаний на собеседовании? Беру в руки оставшийся припрятанный предмет — деревянную лопатку — и без предупреждения звучно хлопаю по ягодице, от чего он вскрикивает и снова роняет лоб на кровать. А после первого удара просто касаюсь плоской частью, вожу по ягодницам, поглаживаю, похлопываю по мягкой коже и чуть ниже, на чувствительных переходах ягодиц в бедра. Не настоящее наказание — всего лишь игра. Дразнящая, испытующая, увеличивающая между нами градус. И снова хлопок. Один. Второй, более резкий и сильный. Поглаживания. А потом опять череда ударов. Выбираю места беспорядочно, то увеличиваю интенсивность, то наоборот снижаю до нежных, совсем легких шлепков. Вынуждаю с каждым ударом вздрагивать и в предвкушении ожидать следующего. Томиться в этом ожидании, то стонать, то сопеть, то вскрикивать. То замирать, задержав дыхание. Лью смазку. Размазываю ее прямо ребром дерева по промежности, чуть надавливаю на анус. Оттягиваю ягодицу и наслаждаюсь видом сокращающихся в готовности принять мышц. Отбрасываю лопатку, стягиваю джинсы и распечатываю презерватив. — Готов продолжить? — Да-а… хозяин… — выдыхает он после затяжной паузы, еле шевеля губами, разморенный, мягкий, ручной, уже куда-то улетающий, а я плыву от наконец произнесенного обращения. Не просто от обращения, а от смысла, в него вложенного — принятия меня как единственно важного на данный момент человека. Как своего Верхнего — того, кому вверяешь себя и свое тело полностью. И это больше, гораздо больше, чем просто желание и уважение. Вхожу. Вхожу, наконец присваивая его. То, чем и должна закончиться идеальная сессия, неважно, первая она или очередная, с постоянным партнером. Логичное завершение любых практик — полноценное единение, не только духовное, но и физическое. Вхожу медленно, вжавшись пальцами в раскрасневшиеся от порки ягодицы, скользя по очевидно растянутым, подготовленным для меня мышцам. Погружаюсь сантиметр за сантиметром до конца и овладевая наконец им полностью. Наблюдаю, как его трясет уже от первого резкого толчка. Внутри тесно, горячо и влажно, а он безропотно принимает меня с чувственным прогибом в пояснице и почти сразу начинает сжиматься. Доведенный до предела, безумно голодный и настроенный на меня. И даже не вспомню, когда в последний раз кто-то заводил меня настолько сильно. Кто отдавался так ярко, страстно и эмоционально. И ведь, гаденыш, делает все, абсолютно все, чтобы окончательно свести меня с ума. Собой свести. И понимаю, что не хватит. Не хватит одного раза. Не хватит и двух. Что же ты со мной делаешь? Где же ты был раньше? Опрокидываю его на спину. Сейчас как никогда хочу видеть его лицо, глаза, видеть все то, что в них… в нем — внутри, в самых сокровенных и потаенных уголках, скрытых за нашим безумством и его беспрерывным потоком стонов. — На меня. Смотри, — тяну за волосы на затылке, вынуждая запрокинуть голову, прикусываю подбородок… челюсть… шею… И снова в глаза: — Не смей отводить взгляд. Весь напрягается, то вытягиваясь в струнку, то наоборот сворачиваясь, обволакивая меня, повторяя каждый изгиб моего тела и вцепившись мне в руки ногтями. Вцепившись так, словно боится оторваться от меня, будто я выскользну из него, оставлю умирать в одиночестве в самый неподходящий момент. Цепляется и мелко, чувственно дрожит. И все же с отчаянным стоном закатывает глаза, больше не в силах концентрировать свой взгляд на мне. Осечка. Первая — и единственная за все время нашей сессии. И она больше льстит, нежели злит. И я даже непременно к ней еще вернусь. Но не сейчас, когда он по-прежнему держит меня, не отпускает от себя ни на сантиметр. Стонет, извивается подо мной мучительно сладко. Реагирует на каждое действие, тянется, ластится, будто любит, будто хочет, желает меня так же сильно, как я его. Ломает. Ломает своей отдачей и чувственностью, позволяя вдохнуть себя всего, вдохнуть и удерживать внутри, упиваясь настолько тонко настроенными друг на друга рефлексами. Черт, и это, может быть, странно, но я уже давно не испытывал такого глубокого чувства погружения в партнера и в сам процесс. И не понимаю: то ли он уже почти отъехавший и его уносит подо мной, то ли — я, но у меня перед глазами такой туман, что все расплывается, и я дурею от этих ощущений неразбавленного чистого кайфа. И сейчас, когда он уже на грани, когда не в состоянии терпеть, а любое движение может привести к оргазму, когда замирает, бездумно комкая кулаками одеяло, когда не двигается, не дышит, а только бросает на меня умоляющий взгляд, выпрашивая разрешения, я склоняюсь ниже, накрываю его собой — аккуратно и неторопливо, смакуя последние секунды его стойкость, — и требовательно шепчу на ухо: — Кончи для меня. Без рук. Держу крепко, основательно, и довожу его глубокими быстрыми толчками. И от того, как он мечется подо мной, меня еще долго не будут отпускать фантазии. Весь вьется, хватает меня за бедра, вжимаясь и раскрываясь передо мной. И наконец резко выдыхает, напрягается всем телом, утопив меня в мучительно-сладостных стонах, и дергается в оргазменных судорогах. Наваливаюсь на него без сил и не выхожу еще долго, вбирая в себя каждый затихающий спазм его тела. Мое. И собственный оргазм теряет значимость, меркнет под напором охватывающих эмоций. Все, что я так хотел все эти чертовы полгода, да больше — всю свою жизнь. Все, без чего изнемогал в отчаянии, все то, что и не надеялся уже испытать, — все это я получил сейчас от него. Запускаю руку в его волосы. Лениво перебираю, царапая ногтями кожу головы. И не желаю больше думать. Ни о чем. Совсем ни о чем. Настолько долго, насколько это возможно. Но получается не так уж и много — до того момента, пока не слышу звонок мобильного из зала.

...

— Девочка. Ты стал дядей. — Отбрасываю телефон в сторону и плюхаюсь на диван, опустив голову на руки. — А я — отцом. Вика, моя жена, мать моего только что появившегося на свет ребенка, сейчас там, в роддоме, где я и должен быть душой вместе с ней. А я здесь, в своей квартире, где за последние полгода изменилось все. Где каждая стена давит, каждый элемент интерьера напоминает о непредвиденном сожительстве и тяготящем меня общим с нелюбимым человеком бытом. И мои мысли не вытравить ничем — ни семейным положением, ни даже рождением ребенка. — Ты слишком громко думаешь. Поднимаю голову. Красивый. Обнаженный. Пахнущий сексом и страстью, разморенный минувшими ласками. Моими ласками. Желанный. По-прежнему желанный, ничуть не меньше, чем парой часов ранее. И желание это теперь намного ярче, целостнее. Въевшееся в сознание и сдвигающее все рамки, что так тщательно выстраивались день изо дня на протяжении последнего времени. — Я слишком долго отгоняю свои мысли. Откидываюсь на спинку дивана. Лезет ко мне, садится сверху, на колени, прижимаясь пахом к моему. Я только что кончил и мне не шестнадцать, чтобы заводиться с пол-оборота, но хочу его немыслимо, дышу им, притягиваю к себе, обхватив руками. Утыкается носом в висок, выдыхает — так заманчиво и до боли интимно. Держится за спинку дивана по обе стороны от моей головы, ерзает, то ли устраиваясь удобнее, то ли намеренно потираясь снова наливающимся членом о мое тело, соблазняя своими действиями и меня. Ненасытный. Такой большой, взрослый, двадцатичетырехлетний почти уже мужчина, самостоятельный и самодостаточный, но такой маленький в моих руках. Сжимаю его в объятиях, вожу пальцами по спине, очерчивая один за одним выделяющиеся позвонки, поглаживаю выпирающие лопатки. Опускаюсь вниз, к самому копчику, и бережно ощупываю то место, где расположена татуировка. — А где «c»? — Что? — спрашивает удивленно. — У тебя на серьге и на куртке были «s», значит ли это, что где-то была и «с»? Смотрит на меня очень внимательно, и его взгляд меняется с каждой секундой: интерес, удивление, восхищение — понимает наконец, а потом и вовсе какая-то досада. — Нет, нету. Трискель — это единственное Тематическое, что я на себе ношу, — говорит и вдруг внезапно, будто в раздумьях, замолкает. Смотрю вопросительно, вынуждая его добавить уже менее уверенное: — На меня даже никто никогда не надевал ошейник. — А ты бы хотел? — Я бы не хотел, чтобы на меня его просто надели. Я бы хотел найти человека, которому смог бы позволить это сделать. И хочется сказать, что это правильно, что так и должно быть. Что Тема — это не игра, Тема — это образ жизни, это настоящее и сознательное. И позволить кому-то надеть ошейник — значит передать права на себя другому. Человеку, с которым установилась прочная связь, который знает и чувствует твое тело как собственное и способен о нем позаботиться. — На джинсовке просто совпадение, я даже не сразу заметил, что там какая-то буква, а не абстрактный узор. Ну а серьга — да, первая буква фамилии, и это не я так самовлюблен, это просто подарок от друга. А потом с быстро переменившимся настроением продолжает уже совсем другой интонацией: — Мы не рабы обстоятельств. Каждый имеет право на счастье, — чуть отстраняется и смотрит на меня своими удивительными глазами. Удивительно живыми, искренними и полными доверия. Передает мне всю свою уверенность, тепло, желание. Желание принять его и ту ситуацию, в которую я попал, отпустить все свои страхи, не испытывать больше чувства стыда и угрызений совести, потому что да — я не раб, я человек, живой, как и все другие вокруг, который хочет любить и получать взаимность в ответ, который хочет быть понятым и принятым. — Ты справишься, все будет, — произносит до ужаса банальную фразу и на несколько секунд замолкает, а я все жду крайнее «хорошо», но его почему-то нет. — Верю в тебя, — звучит так громко, что даже начинает звенеть в ушах, а сам целует меня в шею, так медленно, так чувственно, что где-то в глубине, на подкорках сознания, все переворачивается, я будто начинаю жить заново. Не выдерживаю — обхватываю руками его лицо и вжимаюсь в губы. Губы, которые мгновенно раскрываются навстречу. Губы, которые так манят с самого знакомства и которые созданы для того, чтобы их целовали. Мягкие, сладкие, сводящие с ума и такие податливые. Замираю с осознанием полного счастья, погруженный в свой собственный одурманивающий спейс. — Спасибо, — шепчу ему в губы и целую в правый уголок, вкладывая в касание всю свою нежность и благодарность. Роняю лоб на его лицо, трусь о кожу. Как никогда хочу быть ближе, не физически — чувствовать умиротворение от тяжести его тела на своих коленях, от его тепла и от отдачи — искренней и такой необходимой. Чуть отстраняюсь, с закрытыми глазами вожу ладонями по щекам, когда он снова льнет ко мне всем телом и цепляет нижнюю губу — мнет, лижет, а я уже позволяю ему делать все, что захочет. Отпускает, дышит в губы — влажно, сбито, добавляет без единой нотки сомнения в голосе: — Я побуду пока рядом. Просто рядом. Вдруг не зря. Не зря, мой хороший, совсем не зря.