Я наказан?

Пересекаться с Миногиным категорически не желаю, но время от времени на корпоративах и фуршетах, приуроченных к официальным мероприятиям, делать это все же приходится. Антон своим тесным общением с Константином наглядно подтверждает свои слова о том, что «начальник у него классный» и они «сразу нашли общий язык». Оторвавшись наконец от Антона и прервав какие-то, видимо, важные обсуждения, тот самый начальник направляется ко мне, прихватив бокал шампанского. — Смотришь на него так же, как когда-то смотрел на Дэна, — слышу едкий голос, приправленный нотками легкого опьянения. Сам почти не пью, но бокал из рук не выпускаю — чтобы ни у кого не возникло назойливых вопросов по поводу моей трезвости. — Это не твое дело, — коротко отвечаю, абсолютно не желая поддерживать беседу. — Неужели попал в точку? — откровенно усмехается, поднимает в жесте бокал и быстро делает несколько жадных глотков. — Надо же, как легко тебя прочитать. Или это просто один опытный Доминант способен насквозь увидеть желания другого опытного Доминанта? Ну рассказывай, что же ты за Верх такой, что уже второй саб от тебя ко мне уходит? — спрашивает с каким-то особенно преувеличенным самодовольством и пожирает ядовитым прищуром глаз. И только деловая этика и корпоративное окружение не позволяет врезать под дых, стерев с лица это вычурное самодовольство. — Расслабься. Денис ведь сам ко мне ушел, — становится вдруг серьезным, говорит уже отвлеченно, без особого интереса и без очевидных предпосылок к обвиняющему диалогу. А я сейчас как никогда отчетливо понимаю, что на Дэна мне уже на самом-то деле наплевать. — В этом нет твоей вины абсолютно, но и его, Дениса, — тоже нет. И, да, моей тоже нет, — и хохочет вслед за своими словами так пакостно и пьяно, что вынуждает меня скривиться от неприязни. — Не слишком ли ты много на себя берешь, имея совесть так бесцеремонно обсуждать со мной то, что тебя не касается? Миногин своими высказываниями ходит по тонкому льду. С Дэном все действительно уже давно покончено, но все же он — единственный, с кем мои отношения продолжались более года, с кем удалось построить более-менее близкую к идеалу Тематическую связь, кому я рано или поздно начал доверять и кто так бесцеремонно предал мое доверие. Вскрывать старые раны не горю желанием: хватило с головой его поверхностных извинений и размытых обвинений в том, что я, оказывается, не давал ему того, что было жизненно необходимо. В то время, как спустя такой длительный период привыкания и совместных притирок, я напротив был готов дать ему все, что он захочет, и был ориентирован на него как никто другой. — Знаешь ли… Иногда вот так задумываешься и кажется, что ты идеальный, — глубокомысленно рассуждает Константин, несмотря на мое откровенное нежелание продолжать с ним общение, а я не сразу понимаю, что говорит он про себя. — Я ведь тоже Доминант, также, как и ты. И для меня тоже важно не оплошать в Тематической среде. Так вот, тебе кажется, что ты идеальный, можешь найти подход к любому сабу, а потом приходит кто-то и требует то, что у тебя в красной зоне, а через какое-то время приходит другой — и история повторяется. — У тебя-то, прожженного садиста, и что-то в красной зоне? — теперь уже усмехаюсь я, вспоминая, какая репутация закрепилась за Миногиным в «наших» кругах. — Но когда ко мне пришел Денис, пришел от тебя, от Верха, который зарекомендовал себя как один из самых адекватных и организованных, я был сильно удивлен. А потом понял, что никто из нас не идеален. Идеализировать вообще никого нельзя: бог для одного может оказаться самым обыкновенным человеком для другого. Идеальность сама по себе очень относительна и субъективна: то, что не можешь дать ты, даст другой. И вот тут-то и оказалось, что именно я смог дать ему то, что не приемлешь ты. Замолкает, снова поднимает бокал и, теперь уже пригубив совсем чуть-чуть, разглядывает меня так, словно видит впервые. А потом демонстративно бросает взгляд в сторону, туда, где стоит Антон, рассматривает его тоже и, повернувшись обратно, произносит: — Я же сказал, расслабься. Этот юноша тебе подходит, — кивает на Антона, и тот, почувствовав на себе взгляды, обращает на нас внимание. — Есть в нем какой-то стержень, такой же принципиальный, что ли, как и ты… Мне даже интересно стало, почему он пришел в мой филиал сразу после посещения твоего. В работе-то он золото, расторопный малый, ты таких любишь, но почему-то послал его. Загадка… Я попробовал сделать ставки на твои Тематические притязания и оказался прав. Ты к нему неравнодушен. Замечаю, что все это время не перестаю открыто разглядывать Антона: как вертит в руках один-единственный коктейль, так и не сделав ни одного глотка, как увлеченно общается с другими сотрудниками и как время от времени кидает взгляды на нас. На меня. — Он мне не нужен, забирай с потрохами, — продолжает Миногин уже совсем серьезно, будто вмиг протрезвев. — Лайфстайл с Денисом отнимает слишком много времени, а я в свои сорок три уже не настолько отчаянный и неугомонный, как раньше, чтобы отжигать сразу с несколькими. Лайфстайл, значит. Да, я действительно не был готов в отношениях с Денисом перейти на новый уровень. Возможно, для меня это было слишком ответственным шагом — полностью взять под контроль жизнь другого человека. А возможно, мной это расценивается как что-то большее, нежели просто часть Темы. Нечто более глубокое, духовное; близость, которую способен подарить далеко не каждому; близость, что возвышает пару на уровень родства, своеобразного рода брак. И каждый раз, когда Денис что-то упоминал про лайфстайл, я пресекал это сразу, давая понять, что с ним к такому готов не был. — Да и не во мне он заинтересован, — добавляет, вырывая меня из воспоминаний последней сказанной мне за этот вечер фразой, а я и не утруждаю себя ответом. Все, что хотел услышать — услышал. Только что теперь с этим делать? Когда от риска сорваться отделяет всего пару шагов, а оступиться можно уже только занося носок одной ноги вверх. Когда в ушах звенит от желания и необузданного интереса, когда смотрю на него как на то, что непременно должно принадлежать мне. А потом лезвием по горлу осознание «ты несвободен» — тупым, заржавевшим, противно раздирающим кожу до кровавых ошметок, долго и нудно выводя организм из строя и вынуждая задыхаться от безысходности. Выхода нет. Только сидеть и не дергаться, потому что нельзя. Потому что семья. Потому что беременная жена. Потому что ребенок, вот-вот увидящий свет. Мой, черт возьми, ребенок. Моя, черт возьми, нелюбимая жена, ни капли не желанная, ни грамма мне не нужная. И где адекватному и организованному Доминанту взять сил, чтобы каким-то образом обойти эту безысходность и пресечь все свои неправильные в условиях текущих обстоятельств, но жизненно необходимые потребности? Безотрывно слежу, как шаг за шагом приближается ко мне, и, подойдя неприлично близко, спрашивает: — В курсе, что нам по пути? — Не по пути, — глубоко вдыхаю манящий аромат, донесенный потоком воздуха. Срываюсь. Не вниз — всего лишь на выход. Нам не по пути. Нам абсолютно точно не по пути.

...

Бесцельно, за чашечкой кофе, отсиживаюсь какое-то время в баре в соседнем здании, предполагая, что Антон успеет вызвать такси, добраться до дома и скрыться с моих глаз на ночь в своей комнате. Но моим расчетам сбыться не суждено, и как только я захожу в квартиру, он выныривает из ванной — распаренный, с влажными вьющимися волосами и как всегда полураздетый, лишь в тонких, местами мокрых и прилипших к телу, спортивках. — А могли бы сэкономить на такси, — и, видимо поймав мой взгляд, скользнувший по голому торсу, добавляет: — Трахнемся? Трахнемся… да… Вот так просто ты экономию на такси связал с сексом. Это даже поспецифичнее будет, нежели демонстрация моих «невинных» заставок на ноутбуке. И даже недавний неблагополучно завершившийся минет ничуть не поубавил его прыти в отношении меня. — Я не изменяю жене, — произношу, а сам думаю, насколько пафосно это звучит. Ведь в своих фантазиях я изменил ей столько раз, что только одного этого хватит, чтобы отправиться прямиком в ад. — О. А мне показалось, что на собеседовании Вы явно намекали на желании опробовать что-то из своего шкафчика на мне, — говорит с легкими нотами иронии, подчеркнуто выделяя обращение. — Так ты хочешь Тему или чтобы я тебя просто трахнул? — открыто бросаю прямо в лицо и со злостью скидываю пиджак на кресло. Злюсь и на себя за то, что так необдуманно оступился на собеседовании, проявил слабину, позволив себе увлечься, и на него — за то, что все чувствует, что имеет на меня влияние и без зазрения совести этим пользуется. — А ты? Разве ты разделяешь эти понятия? Мне кажется, самый смак — когда одно перетекает в другое и не нужно ничего выбирать. — И снова высовывает свой язык, лижет им верхнюю губу и такой заманчивый правый уголок. Который я и сам не отказался бы зализать до его участившегося сбитого дыхания. — А тебе и не придется выбирать. Я говорю тебе «нет», чего бы ты от меня ни хотел. Смотрю на него уже зная, что еще чуть-чуть — и сорвусь. Сорвусь, глядя на то, как он теребит пальцами резинку штанов, отводит от живота и отпускает, звучно хлопая по телу. И белья, конечно же, на нем сейчас нет. Конечно же. Конечно же в своей голове я уже увидел его без штанов, увидел как одну из самых соблазнительных картин в своей жизни. Увидел, как он, полностью обнаженный, разрумянившийся после душа, гладко выбритый и откровенно открытый, снова падает передо мной на колени, склонив голову, предоставив мне полное право подчинить его своей воле. И он будто знает, что я могу вскипеть только от одного вида даже малейшего кусочка его обнаженного тела, могу перестать держать себя под контролем от любого его откровенного движения. — С какой целью ты меня провоцируешь? — спрашиваю и понимаю, что уже почти невозможно скрыть желание в голосе, а что можно прочитать в моих глазах — и вовсе не имею понятия. — Хочешь меня. И ты даже не представляешь как. — Ты слишком много на себя берешь. Единственное, чего я сейчас хочу, так это чтобы ты исчез и больше никогда не появлялся у меня перед глазами. — А я… Хочу член, — произносит сбившимся голосом, но самонадеянно и бескомпромиссно, подходит ко мне и без раздумий хватает за ворот рубашки, притянув к себе. И неотрывно смотрит пьяным взглядом. Какая пошлая дерзость, ориентированная на побуждение к незамедлительному действию. — Я вижу, — отвечаю спокойно, но твердо. Спокойно — на уровне своих возможностей, потому что эта дерзость, его напористость меня не только не тормозит, но как раз-таки, наоборот, заводит в два счета. Медленно кладу ладонь на его руку, по-прежнему удерживающую мою рубашку, и также медленно, не сводя с него глаз, снимаю ее с себя. — Только ты немного перепутал о своем местонахождении. Ты не с каким-то привычным тебе любовником, таким же юным, как и ты. Ты в обществе Доминанта — взрослого и знающего, когда и что ему делать со своим сабмиссивом. Я не собираюсь с тобой играть, тем более по твоим правилам. В то время как ты завелся нашими своеобразными намеками и моей неуступчивостью, ты упускаешь главное. Я тебе не ровесник, не друг и не романтик, который будет ходить с тобой на свидания и строить отношения. Потому что у меня уже есть отношения, косо ли криво, но я их построил, и ты сейчас в моей жизни — нежелательный элемент. — Ты не понимаешь… — улыбается, едва-едва, с блеском в глазах, хочет сказать что-то еще, но я обрываю: — Это ты не понимаешь. Я Доминант. Я Верхний. Я Топ. Я садист, в конце концов. Я люблю связывать, контролировать процесс, вынуждать делать нестандартные вещи. Я могу отхлыстать тебя до кровавых полос, если ты забудешь стоп-слово, и не остановлюсь, даже если ты будешь молить о пощаде. Я буду душить тебя во время секса и не позволю кончить, а твое тело станет материалом для моих пыток, которые я буду выдавать за ласки. Я измотаю тебя до полуобморочного состояния. Ты не выдержишь. Не потянешь. Если ты на самом деле не есть тот нижний, за которого себя выдаешь, то ты сбежишь от меня не то чтобы после первой сессии, но и даже после обычного секса. Говоря эти громкие фразы, скорее пугаю, нежели выдаю объективную информацию. Возможно, прав был Миногин, нарекая меня адекватным и организованным Доминантом. Все же прежде всего я именно Верх, и лишь совсем в малой степени — садист. И то если этого захочет саб. Я могу насладиться процессом только в том случае, если моему нижнему будет от этого хорошо, а сам факт причинения боли заводит не так уж и сильно. «Удовольствие пассива — в руках актива, а наслаждение актива — не что иное, как обратка от своего нижнего» — непреложная истина, въевшаяся в сознание, которую я из года в год раскрываю все больше. — Ты не потянешь и одной десятой из того, что я могу с тобой сделать. Ты не потянешь, — повторяю твердо, выделяя каждое слово, убеждая, скорее, сам себя все это прекратить. — Да? — удивляется так мило и невинно, будто готов поверить и принять, а потом толкает руками в грудь, сбивая с ног и заваливая на диван, и шустро придавливает меня своим телом. — Серьезно? — да ты еще резвее и изобретательнее, чем я мог предположить. — Что дальше? Пока смакую приятную тяжесть, мою щеку опаляет звонкой пощечиной. Внезапно. Самое последнее, что я мог сейчас от него ожидать. Волна адреналина, смешанного с каким-то невероятно диким желанием подчинить, подмять под себя и наказать за столь дерзкое поведение, окутывает с ног до головы и распаляет, взывая к продолжению процесса. — Ты не вправе позволять себе подобные выходки, — все еще прижатый к дивану, предупреждающе говорю, глядя ему в глаза. — Ты не вправе мне приказывать, — в ту же секунду следует прямой ответ, — мы не в Тематических отношениях, и я не обязан тебе подчиняться. Гаденыш. Какой гаденыш. Какой сладкий взбалмошный гаденыш. Считает, что все его провокации должны остаться безнаказанными. Если бы он был моим нижним, за подобную осечку ему бы пришлось отвечать не один даже раз. Была бы моя воля, я бы прямо сейчас приковал его к батарее, закрепив между ног распорку, которую подвесил бы максимально высоко, задрав ноги, и оставил бы его, всего раскрытого и уязвленного, на пару часиков — обдумывать свое непозволительное поведение. — Я же могу и ответить. И скорее всего, это доставит тебе больше боли и неудобств, чем мне. — Не посмеешь. Ты не посмеешь меня тронуть, я тебе не принадлежу, — шипит сквозь зубы, привстает надо мной и вдруг пинает коленом в бок, вынуждая напрячься всем телом. Я бы даже сказал, он и не думает рассчитывать свою силу — играет по-настоящему и нарывается с небывалым воодушевлением. Теперь уже я хватаю его, за горло — за неимением на нем одежды, — и опрокидываю с себя так, что он плюхается на спину на самый край дивана, повиснув вниз головой; не удерживается и, цепляя меня за плечи, утягивает за собой на паркет. — Именно поэтому — потому что не хочешь моих прикосновений — ты чуть ли не трешься пахом о мое тело, стоит только оказаться к тебе чуть ближе? — говорю, прижимаясь к своему мальчику, очевидно отбившему себе спину, и неуклончиво приближаюсь к необратимому: рука скользит по его ноге, ладонь обхватывает коленную чашечку, сжимает и двигается выше, в конечном итоге накрывая вздыбленный под тонкой тканью домашних штанов пах. Ахает, взбрыкивается и шустро отползает назад, беспорядочно пинаясь руками-ногами. Хватаю за лодыжки и рывком дергаю обратно, на себя. Жестко проехавшись спиной по полу, шипит от боли, но быстро возвращается к своему первоначальному образу и теперь уже вырывается с удвоенной силой. Он все еще в моих руках, и я, лишенный здравого смысла, минуя все свои приоритеты, уже ни коим образом не готов его выпускать. — Пусти! Сейчас же отпусти меня! — угрожающий тон, но вразрез ему — замутненный, расфокусированный взгляд, выдающий все его запредельное возбуждение. — Слышишь? Ты не посмеешь меня тронуть! Ты! Не! Посмеешь! Еле сдерживаю удовлетворенную улыбку от такого показательного выступления. Да ты же всем своим трепещущим телом только этого и хочешь. Ты же тащишься от всего, что сейчас происходит. От меня не скрывается и шальной блеск глаз и то, как он шире разводит ноги. И теперь особенно очевидно, насколько это явная провокация с его стороны. Мой мальчик любит поиграть, да к тому же не в самые распространенные игры. Хватаю его руки за запястья и крепко прижимаю к полу над головой. Замираю, не сводя с него глаз. Смотрит в ответ — с вызовом, возбужденно и пьяно. Дергает руками — давлю сильнее, не позволяя вырваться. Выдыхает. Чувствую, как нелегко ему сейчас концентрировать на мне свой плывущий взгляд, но он терпит, принимая мой вызов — будто я и вправду озвучил свое требование смотреть на меня. Вздергивает тазом — то ли хочет выбраться из-под меня, то ли коснуться. Не реагирую, лишь продолжаю нависать над ним, удерживать его руки и пронзительно смотреть. Облизывается — прямо по уголку губ, как это делает всегда, когда хочет привлечь мое внимание. Выдает невнятный, смазанный, но безумно чувственный стон, от которого в паху становится еще тяжелее и жарче. Извивается — раз, другой — уже не может сдерживаться, всем своим видом демонстрируя это. Нетерпеливый. И как бы ты держал себя в руках во время нашей сессии? Все еще не получая от меня никакой реакции, пытается безуспешно приподняться, тянется ко мне лицом, раскрывает губы, тяжело дышит и наконец отводит взгляд — отводит на мои губы. Вздрагиваю от сворачивающего в узел желания. Желания, до которого он доводит меня одним лишь видом и своими реакциями, желания бурного, нестерпимого, всеобъемлющего. Но нет. Нет. Поцелуев быть не должно. И не будет. И без этого погряз уже слишком. Отпускаю его руки и хватаю за горло, под самую челюсть, вдавливаю в пол. А сам пугаюсь, насколько сильно и отчаянно его хочу. Недовольно мычит, а потом покладисто обмякает, открывает шею, сильнее подставляясь под руку и снова лижет правый уголок губ, как бы спрашивая: «Неужели не хочешь?». Хочу. Очень хочу. Хочу тебя целиком. Себе хочу. И через пару секунд активизируется снова: яростно скидывает с шеи ладонь, задевает локтями-руками и подбородок, и грудь, и плечи — дергается, как дикий зверек, пока я прижимаю его к полу; и, извернувшись, умудряется перевернуться на живот. Отползает, скользя пальцами по паркету. Успеваю зацепить резинку его спортивок, тяну вниз. «И белья на нем, конечно же, нет...» Открывается вид на молочную кожу ягодиц — чистую, гладкую, нежную. И в самом верху черным узором мелькает татуировка «трискеля». Аккуратные кружочки над самым копчиком, от вида на которые меня ведет хлеще, чем от порки любого случайного сабмиссива. Маленькая и неброская, но с ровными очертаниями, контрастная, но изящная татуировка, добавляющая женственности обладателю. Мой. Еще как посмею. — Светофор помнишь? — не узнаю собственной голос, захлебываюсь возбуждением. И снова делать вид, что ничего не происходит — провальная идея. — Зеленый, — выпаливает абсолютно осмысленно, уверенно, без раздумий и пауз и подстать моей, голодной, интонации; и теперь я удостоверен, что мы правильно друг друга поняли. Кувыркаемся по полу, игнорируя все предметы мебели. Наваливаюсь на его спину всем телом, блокируя любой отступ — ноги на ноги, руками не позволяю ему вырваться. Адреналин не отпускает, а мой мальчик, даже полностью мной зажатый, не перестает вызывающе брыкаться и угрожать. Провожу пахом по ягодицам, медленно притираюсь, дышу ему в загривок. Почувствовав мою чрезмерную близость, подается ко мне задом, вдавливается, разгоняя по телу кровь. И тут же резко пинает локтем, почти вырывается из-под меня. Вгрызаюсь в одно из самых чувствительных на теле мест — сгиб плеча. Замирает. Цепляю кожу, глубоко всасываю, прихватываю зубами и под его шумный выдох отпускаю. Ощущаю всем телом, как дрожит подо мной — хочет. Но продолжает играть в сопротивление, до одури сводя меня с ума своей прытью. Ныряю под него ладонью и чувствую, как горячо у него в паху: он течет безостановочно, пачкая себя, паркет, а теперь и мои пальцы смазкой. Стягиваю с него штаны ниже, до бедер, и, наспех расстегнув ширинку, освободив наконец свой давно окрепший член, снова накрываю его собой. Мой мальчик тяжело сопит и шкрябает пальцами по паркету, но уже не брыкается. Не вхожу — и стоически даже не собираюсь. Но чувствовать его обнаженные ягодицы — невыносимо приятно. Опускаю руку. Оттягиваю ягодицу в сторону, мну, сжимаю, а потом тру пальцем по анусу. Он весь выбрит, полностью, даже здесь. Идеально. Наслаждаюсь им, даря первые осознанные ласки. Вслушиваюсь в пока еще сдержанные стоны, и понимаю, насколько мне нравится доводить его до невменяемого состояния. Но мне все еще мало. Совсем недавно была игра. Он, весь растрепанный и взбудораженный, отталкивал меня, заводил своей недоступностью, от которой сам же и возбуждался. Однако сейчас игра перешла на другой уровень: он уже не в силах меня отталкивать. Мы подошли к тому, что мой мальчик сейчас больше не в состоянии бороться со своим желанием и маскировать его под сопротивление. — Умоляю… — нечто невнятное, едва мной услышанное, нечто между скулежом и жизненно-важной просьбой. Наклоняюсь, скорее даже ложусь на него полностью, уткнув нос в растрепанные волосы на затылке. Вдыхаю, веду до лица, цепляю зубами ушную раковину, прикусываю, мазнув по ней языком, и, по-прежнему удерживая ладонь на промежности, требую: — Я не расслышал. Повтори. — Хочу… тебя… не могу… Пожалуйста… — опять невнятно и едва разборчиво. Но нетерпеливые движения тазом не дают усомниться в его желании. Ему, видимо, настолько хорошо, что уже плохо, — ерзает подо мной, чуть ли не хныча, уткнувшись лицом прямо в пол. — Не слышу тебя. Громче. Что ты там мямлишь себе под нос? — Трахни меня! Пожалуйста! — вырывается у него наконец в полный голос, и одновременно с этим он словно сам уже трахает мой палец — вздергивает ягодицами, вертит ими, желая урвать как можно больше стимуляции. — Нет, мой мальчик, ты был слишком дерзок, чтобы получить мой член; ты не получишь даже мои пальцы. Но так как я уже давно не встречал настолько талантливых мальчиков, то разрешаю тебе помочь себе самому. Озвучив свое требование, сразу же приподнимаюсь над ним, отлипая от его тела. А он, восприняв мои слова с точностью до буквального, встает передо мной на четвереньки и, словно примагниченный, начинает откровенно тереться о мой пах. Мне даже не приходится больше ничего делать: еще пара минут перед глазами такого изгиба в пояснице, таких пылких телодвижений, под которые он тут же начинает дрочить, — и я сам кончу от одного лишь трения. И стонет уже так, что я опасаюсь перепугать соседей, — откровенно громко и ничуть не сдерживаясь. Ни разу не сомневался в том, что он не постесняется показать, насколько ему хорошо. Накрываю рот ладонью. — Тише. Так и знал, что надо было тебя чем-нибудь заткнуть. В следующий раз обязательно подготовлю кляп, и если ты сквозь него проронишь хоть писк, то высеку твою задницу до глубоких ссадин и кровоподтеков. Хватаю за ягодицы, притормаживая, оттягиваю одну в сторону и хлопаю сочащимся членом по анусу. Размазываю предэякулят, тру головкой — дразню так, что он извивается, пытаясь насадиться, и дрочит себе уже так разъяренно, что я и сам от его разгоряченности, скользнув несколько раз кулаком по члену, чувствую, что накрывает. Накрывает бурной волной до мощных, вязко осевших на выставленной передо мной промежности брызг. И весь трясясь, размазываю сперму, как умалишенный втираю головкой в анус, пытаясь вдавить кончиком, все еще не отведав самое запретное, не прочувствовав его полностью. Пытаюсь урвать хоть каплю самого желанного. Отрываюсь с обреченным рыком, бездумно и опустошенно валюсь на пол рядом. Оборачивается, весь раскрасневшийся, взъерошенный, перепачканный в собственной сперме спереди и моей — сзади, и, пребывая в послеоргазменном состоянии, спрашивает: — У тебя какой-то пунктик на поцелуи? Жену тоже не целуешь, когда трахаешь? Или это я тебе так непривлекателен? А может, поцелуи как раз наоборот только для того, кого трахаешь? Жену?.. И не целую, и не трахаю. Почти. Было бы мое желание — не трахал бы совсем. На тебе у меня пунктик, черт подери! На тебе! С ума меня сводишь, гаденыш! Меня, взрослого мужика, доводишь чуть ли не до истерики! — Тебя не касается моя личная жизнь.