Добровольное рабство

Сережа сразу выделил его из всех. Темноволосый рабчонок примерно его возраста стоял позади всех, смотрел волком, переминался с ноги на ногу и держался крайне уверенно, словно он и не был рабом вовсе. Только выжженная на коже метка и подозрительные взгляды в сторону воспитательниц и столпившихся за забором детей выдавали в нем несвободного человека. К нему жался какой-то мальчик, совсем мелкий. Тот, казалось, чувствовал себя защищенным рядом с ним, доверял безоговорочно, а стоило воспитательницам подойти чуть ближе, прятался за его спиной. И темноволосый мальчик, видимо, готов был его защищать, если потребовалось бы, судя по тому, как сжималась его рука на плече малыша, как зло блестели его глаза, когда кто-то оказывался близко. Сережа тогда поймал себя на мысли, что у них были все основания держаться так настороженно: в детдоме было не так много добрых воспитательниц даже по отношению к свободным, не говоря уже о рабчатах. Их детский дом был первым в России, где вместе жили дети из разных слоев общества, и попасть сюда считалось большой честью, но по-доброму к ним относились только по праздникам или тогда, когда приезжали серьезные дядечки в костюмах и с красивыми портфелями. — О, посмотрите-ка, новых рабов привезли, — весело воскликнул Гречкин, расталкивая всех и подходя ближе к забору. Его глаза загорелись в предвкушении какого-то интересного действа. Конечно, ни о каком равенстве здесь речи идти не могло. Это в газетах заголовки кричали восторженно: «Впервые дети рабов могут почувствовать себя свободными людьми!» Делалось это, конечно, больше для создания имиджа одного из кандидатов в президенты, который пообещал в будущем создать больше таких мест и уравнять права рабов и свободных людей. Сереже это желание, правда, было непонятно, но находились люди, которые считали такую инициативу необходимой. У Кирилла Гречкина, белобрысого мажорика, выпускного которого ждал огромный счет в банке, оставленный погибшими родителями, здесь было уже целых пять рабов. И относились здесь к нему по-особенному, надеясь, видимо, что когда-нибудь парнишка вырастет и отплатит детдому добром. Желательно только, чтобы это самое добро исчислялось миллионами долларов. — Как думаете, сколько из них мне удастся заполучить к концу недели? Сережа плохо помнил рабов своей семьи, но был почти уверен, что к ним относились гораздо лучше, чем Гречкин относился к своим, которые ему даже не принадлежали. Когда-то у него точно была няня — совсем молоденькая девушка, получившая метку «по наследству». И к ней всегда относились хорошо — не били, не лишали еды, как делал один из знакомых отца. Мама даже пускала ее за стол, чего, кажется, не делал никто! Папа, конечно, недовольно хмурился, когда она, тихая и очень послушная, садилась рядом с маленьким Сережей и не решалась взять еду, пока мама сама ей не накладывала, но не возражал. Кажется, у них был еще пожилой садовник и уборщица, но их Сережа помнил совсем плохо. Но наверняка и с ними мама с папой хорошо обращались. Ведь так? — Ребята, смотрите, мелочь какая! — противно хихикнул Гречкин, указав пальцем на малыша, снова шмыгнувшего за спину темноволосого мальчика. — И нафига его сюда притащили? Только место занимать будет, никакого толку от таких. Сережа заметил, как темноволосый парень нахмурился, зыркнул на нисколько не смутившегося Гречкина, а потом перевел на Разумовского злой взгляд, от которого у того мурашки по спине пробежали. В этом выражении лица было столько опасности, столько готовности наброситься на любого, кто хотя бы попытался бы тронуть его, что Сережа сделал себе мысленную отметку держаться от этого пацана подальше. И правда ведь накинуться мог бы. Нельзя было сказать вообще-то, что Сережа много общался с «рабчатами», как их здесь называли. Многие воспитательницы говорили, что приближаться к таким опасно — всегда был риск подцепить вшей или какую-то инфекцию, которые, судя по рассказам, были у каждого раба. Поэтому взаимодействие происходило больше из-за необходимости, чем потому что Разумовский правда хотел с ними общаться. И все-таки парень никак не шел у Сережи из головы: тот был совсем другим. Все рабчата, которых видел Разумовский, были покорными, спокойными, тихими и даже какими-то напуганными. А этот парень был слишком уверенным для раба. Уже тогда стало понятно, что он принесет много проблем воспитательницам. Гречкин не прекратил острить даже тогда, когда рабчат построили и повели на территорию мимо столпившихся у забора воспитанников, которые понемногу начали разбредаться. Обычно свободных вели сразу внутрь, но рабов необходимо было продезинфицировать. Делалось это на заднем дворе, где никто не смог бы этого увидеть: не стоило людям знать об унизительной процедуре, через которую проходили все рабчата. Но ведь по-другому не могло быть, правда? В конце концов, воспитатели бы слишком рисковали, пуская их сразу внутрь, без обработки. В конце концов, внутри много детей, для которых это могло быть опасно. По крайней мере, так объяснял себе это девятилетний Сережа, глядя на темноволосого парня, который по-прежнему держал за руку малыша лет четырех. Тот передвигался медленно, запинался и парень терпеливо шел рядом с ним, не давая упасть. Сереже очень хотелось пойти за ними и посмотреть на дезинфекцию, но если бы воспитательницы увидели его там, то скорее всего тоже заставили бы через все это пройти. На всякий случай. А стоять голышом на улице, пока тебя поливают из шланга холодной водой — не самое приятное занятие. — Все, шоу закончено! — раздраженно кричит им воспитательница, подходя ближе и принимаясь грубо отталкивать детей подальше от забора, а Сережа поспешил к дверям детского дома. Делать на улице все равно больше нечего, а внутри можно хотя бы порисовать. Вообще-то ему даже повезло, он попал в одну из самых неплохих комнат. Здесь было всего три кровати, а у каждой — своя тумбочка, достаточно вместительная, чтобы уложить все свои вещи. У рабов в комнатах не было и этого — им приходилось жить по восемь-десять человек вместе, а вещи, судя по рассказам тех, кто там был, хранились под кроватями, потому что места не хватало. Так что Сереже правда повезло оказаться среди счастливчиков, получивших комнаты, которые показывали тем самым дядечкам, которые приходили с проверками. Разумовский привычно схватился за альбом и принялся бездумно чертить что-то, думая о чем-то своем. Тот парень казался почти свободным, и если бы не метка, то Сережа никогда и не догадался бы, что он раб. Только злобный очень — жуть. Интересно, какими были его родители? Может быть, они совершили какое-то преступление, за которое расплачиваться пришлось ему? Это было бы логичным объяснением, потому что детям, воспитанным свободными родителями, всегда сложнее было принять правила игры. Они еще какое-то время вели себя привычно спокойно, пока им наконец не давали понять жуткую мысль — как раньше больше никогда не будет и нужно привыкать к своему статусу. Сережа представить себе не мог, как бы поступил, если бы так резко был вырван из привычного мира и стал рабом. Наверно, он не смог бы до конца привыкнуть. Разумовский потряс головой, отгоняя глупые мысли. Он не раб — спасибо маме с папой. А эти ребята… Ну, им очень не повезло, но им придется как-то подстроиться под привычные рамки. Человек ведь ко всему привыкает, да? Карандаш ломается, и Сережа только теперь концентрирует внимание на рисунке. С желтоватого листка бумаги на него смотрит тот самый хмурый темноволосый парень. *** — Серег, ты о чем задумался? — кто-то сзади шлепает его по затылку, и Разумовский оборачивается, раздраженно оглядывая возмутителя спокойствия. Красновато-рыжие волосы Кости растрепаны, веснушчатое лицо раскраснелось — он явно чем-то взбудоражен. Сережа подозрительно прищуривается, пытаясь найти причину такого настроения. Этот балбес никогда особенно не пытался с ним общаться, они не были друзьями, но тот сейчас смотрит на него так, словно все эти три года они не отлипали друг от друга. Наверняка ведь хочет чего-то. Нужно только понять, чего именно. — Филатов, ты чего хочешь? — хмуро интересуется Сережа, прикрывая изрисованную тетрадку по динамическому программированию. Костя хмыкает и наклоняется ближе. Разумовский морщится. Кажется, вчерашний день студента прошел отлично, раз уж от одногруппника так несет дешевым алкоголем. — Мы тут Пал Михалычу деньги на день рождения собираем. Будешь скидываться? Сережа хмурится, но поспешно тянется к сумке. Павел Михайлович — единственный приятный преподаватель, со взглядами которого Разумовский согласен и к которому хочет прислушиваться. К тому же, он дает реально актуальную информацию, в отличие от других, уже старых полусумасшедших преподавателей. — Сколько? — серьезно спрашивает он, открывая кошелек. Костя заглядывает в телефон, а затем смотрит на Сережу и улыбается: — Триста рублей. — Что вы такое ему дарить собрались? — хмурится Разумовский, но деньги протягивает. До стипендии еще неделя, а у него осталось не больше двухсот рублей. Возможно, придется вытащить деньги, которые он откладывает все эти годы обучения в институте. И если раньше он копил на мощный компьютер, который очень помог бы ему в учебе, то сейчас его цели заметно изменились. И его новое желание куда важнее чего бы то ни было, поэтому, даже когда было совсем тяжело и приходилось выживать, Сережа не позволял себе брать что-то из этих запасов. Но сейчас его холодильник почти пуст, а с работы его уволили за то, что отказался делать бессмысленную работу, которую давало начальство, поэтому, видимо, придется поступиться своими принципами. В следующем месяце можно будет отложить чуть больше, чтобы восполнить эту потерю. — Подарим ему хорошее вино. Он ведь говорил как-то, что обожает вина. Хотя, как по мне, коньяк лучше, — продолжает улыбаться Филатов, а затем поднимается со своего места и подходит к сидящим через ряд от Сережи девчонкам. И откуда в нем столько ответственности? Костя всегда был тем еще раздолбаем, а тут сам взялся за подготовку подарка. Странно даже. Впрочем, какой бы ни была причина, это ведь хорошо, когда человек берется за ум и проявляет инициативу, верно? В конце концов, это полезно. Не у всех ведь есть деньги на раба, которому можно было бы поручить работу, которую не хочется выполнять. Да если даже и есть, всегда остается шанс обанкротиться. Сережу передергивает. И почему такие мысли в голову лезут? Разумовский оборачивается и сталкивается с грустным взглядом одного из рабов. Им не разрешено садиться, поэтому порой им приходится проводить на ногах по три часа без перерыва. И, если подумать, это абсолютно несправедливо. Но почему только Сережа это замечает? Конечно, не каждый студент здесь держит рабов, но за некоторыми ходят по два, а то и по три. И Разумовский искренне не понимает — куда им столько? Разве есть в их жизни такой серьезный объем работы, который не получается выполнить самостоятельно? Размышления прерывает возглас вошедшей в аудиторию преподавательницы. — Так, все по местам, начинаем лекцию! Мария Семеновна, высокая и глубоко пожилая женщина, постоянно подкрашивающая стремительно седеющие волосы в темно-рыжий цвет, оглядывает ряд рабов презрительным взглядом, прищуривается и наконец уделяет внимание студентам, которые затихают сразу же, как только она переступает порог аудитории. Мария Семеновна — гроза университета, и с ней лучше не шутить. Если она в плохом настроении, то попадет всем — особенно рабам, которых она просто ненавидит по умолчанию. Говорят, однажды раб обокрал ее и сбежал, и с тех пор она относится к ним с большим подозрением. Сережа сжимает ручку и вздыхает. Мария Семеновна такая не одна, в стране десятки, сотни тысяч людей, которые ненавидят рабов просто за то, что они рабы. И это нечестно. Неправильно. Ведь не все они — жуткие преступники, кто-то получил этот статус по наследству и вынужден отрабатывать долги родителей. Когда-нибудь все обязательно изменится. Когда-нибудь рабы смогут вздохнуть спокойно. И Сережа надеется, что увидит этот момент.