Добровольное рабство

— Ты какого хера здесь делаешь? От неожиданности рука дернулась, и карандаш проехался по рисунку, перечеркнув его. Сережа вздохнул, прикидывая, можно ли будет это исправить, но, вероятно, пришлось бы перерисовывать. А жаль — ведь получалось очень неплохо. Разумовский поднял голову и оглянулся, пытаясь найти возмутителя спокойствия. У входа в комнату стоял Гречкин со своей шайкой и зло смотрел на кого-то. Ну конечно, кто же еще мог создать шум без всякой причины? И что на этот раз? Кто-то сел на его стул? Кто-то встал у него на пути? Кто-то выразил к нему неуважение просто своим существованием? Сережа опустил взгляд, пытаясь понять, кто же так разозлил Гречкина, и широко раскрыл глаза: на стареньком протертом ковре сидел тот самый малыш, который прятался за темноволосым мальчиком, прибывшим недавно. Ребенок смотрел на Кирилла большими от страха глазами, прижимая к себе что-то, его подбородок дрожал, словно он готов был вот-вот расплакаться. Разумовский даже невольно почувствовал жалость, но тут же одернул себя: новеньким наверняка должны были объяснить, что заходить в игровые и общие комнаты свободных детей им запрещено, а значит, малыш сам был виноват, что забрел туда. — Че смотришь? — прошипел Гречкин и поморщился, когда мальчик поднялся на ноги, чуть покачнувшись. — Че это у тебя? Кирилл махнул рукой, и его дружки, менее брезгливые, потянулись к малышу. Тот отступил на несколько шагов назад, а затем запнулся и свалился обратно на пол. Глаза его наполнились слезами, он беспомощно огляделся по сторонам, столкнулся взглядом с Разумовским и уткнулся носом в плюшевую игрушку, которую, видимо, подобрал здесь же. — Игрушки чужие тыришь? — зарычал Гречкин, и его дружки снова потянулись к малышу, чтобы отобрать чудовище, похожее на смесь медведя, собаки и кошки. Тот сильнее сжал его и напрягся всем телом, как будто готовясь к удару. И ведь его и правда могли побить, потому что воров здесь никто не любил. А особенно рабов, решивших своровать что-то у свободных. Он, конечно, был еще совсем маленьким, к тому же прибыл совсем недавно, но неужели вне детдома его не научили манерам? Ведь все рабы с самого детства обучались в специальных школах, где им объясняли, как правильно себя вести в присутствии свободных, и в четыре года они должны были знать хотя бы основы. — Ты охренел? — воскликнул Гречкин, когда мальчик подтянул ноги к груди, прижался лбом к коленям, пряча игрушку таким образом. Кирилл замахнулся, уже собираясь было ударить, но вдруг вскрикнул, а из-за его спины появился тот самый хмурый парень. Сережа не сразу понял, что произошло и что остановило Гречкина, но затем, опустив взгляд ниже, заметил наконец крупную руку парня, предупреждающе сжимающую предплечье Кирилла. За это ему тоже могло попасть. Воспитательницы ненавидели, когда рабы без надобности трогали свободных детей. Даже после дезинфекции они все еще могли нести инфекции. Сережа в страшных снах видел, как лишается своих длинных рыжих волос, подцепив у кого-нибудь из рабчат лишай. Нет уж, лучше было вообще к ним не подходить, чем пройти через что-то такое. — Какого хрена? — вопит Кирилл, выдергивая руку из хватки мальчика. — Тебе кто позволил меня касаться? Гречкин почти вопил, словно кто-то резал его, не меньше, тогда как мальчик ответил ему что-то тихо настолько, что Сережа со своего места ничего не услышал. И смотрел тот с такой угрозой, что стало не по себе. В тот момент Разумовский испугался, что начнется драка. Тогда Кириллу бы, конечно, серьезно досталось, но темноволосому мальчику было бы в разы хуже. Возможно, именно это тогда и толкнуло его подняться со своего места и подойти ближе к ссорящимся. Темноволосый мальчик в тот момент напрягся сильнее и сжал кулаки, и Сереже даже пришлось успокаивающе улыбнуться ему уголком губ, пусть и больше всего хотелось развернуться и уйти в свой угол. — Кирилл, что происходит? — тихо спросил Разумовский, нервно сжимая и разжимая пальцы. Гречкин был выше на полголовы, и Сережа даже побаивался его. В первые дни в детском доме Кирилл даже пытался задирать его, но быстро потерял интерес, когда понял, что Разумовский на это не реагировал. С тех пор он просто игнорировал его существование, и так было куда удобнее вообще-то. — Этот мудак зашел в нашу комнату! — зло отвечает Гречкин. — Почему только меня это волнует?! — Может, они просто ошиблись и сейчас уже уйдут? — Сережа пытался говорить спокойно, но, когда его взгляд упал на тихо размазывавшего по лицу слезы малыша, его голос сорвался. — Тебя накажут, если ты снова подерешься. Казалось, Кирилл собирался ответить что-то злое, едкое, но затем осекся и, собрав слюну, плюнул себе под ноги. Слюна попала на носок темноволосого парня, и тот нахмурился, но ничего не сделал, и Сережа мысленно облегченно вздохнул. С рабами он общаться совсем не умел и не знал, как остановить его, если бы тот решил ударить Гречкина. — Пусть только еще зайдут сюда, — бросил Гречкин и махнул своим дружкам рукой. Те растерянно переглянулись, кажется, не совсем понимая действий своего слишком взрывного лидера, но последовали за ним к выходу. Сережа вздохнул и собрался было вернуться к своему альбому, но замер, услышав тихий низкий и очень приятный голос мальчика: — Спасибо. Сначала Разумовский испугался. Пусть темноволосый мальчик и выглядел теперь куда более расслабленно и даже дружелюбно, но они оказались почти наедине, и неизвестно, что смогло бы вывести раба из себя. Он был куда шире в плечах и заметно повыше, поэтому Сереже было чего опасаться. Он сглотнул и нервно кивнул: — Вам лучше уйти, а то воспитатели ругаться будут. — Сейчас, — так же тихо ответил парень и перевел взгляд на малыша, который перестал плакать и теперь смотрел на Сережу большими глазами. — Шур, погнали к себе. Малыш растерянно поморгал и посмотрел на мягкую игрушку в своих руках. Пальцы его чуть сжались на ней, но затем, тяжело вздохнув, он отложил ее и поднялся. Темноволосый мальчик протянул ему руку, которую Шура поспешил сжать. — Вы можете забрать ее, — Разумовский легонько толкнул игрушку ногой. — Гречкин наверняка всем разболтает, и они больше не станут ее трогать. Мальчик заметно помрачнел, но наклонился и поднял игрушку, передавая ее оживившемуся Шуре. Тот улыбнулся и обнял чудовище свободной рукой, благодарно глядя на Разумовского снизу вверх, а он поспешил отвернуться и сосредоточил все внимание на таблице умножения на стене. — Я Олег, кстати, — Сережа растерянно посмотрел на парня и нахмурился, заметив его насмешливый взгляд. Его природа стала понятна позднее, когда Разумовский увидел протянутую ему руку. Проверял его. Насмехался. Хотелось развернуться и просто так, без всяких «пока» и «извините» вернуться к альбому, но не принять этот вызов азартный Сережа просто не мог. Он всегда был настоящим игроком, и ему просто нужно было ответить. Поэтому он, вопреки всем своим убеждениям, натянул улыбку и пожал руку, ответив неожиданно спокойно: — Сережа. Олег удивленно поднял бровь, но улыбнулся теперь более открыто. После того, как они с Шурой ушли, Сережа помчался в ванную. Ему пришлось вымыть руки с мылом не меньше трех раз, затем он стянул носки и постирал их и только после этого позволил себе выйти из ванной и вернуться к своему альбому. Но, сев за очередной рисунок, он поймал себя на абсурдной мысли о том, что хотел бы узнать Олега получше. *** — Фу, он до меня дотронулся! Сережа оглядывается и растерянно смотрит на Катю, старосту группы. Она заправляет рыжие волосы за ухо и зло смотрит на одного из рабов, вытянувшегося и прикрывшего глаза в ожидании удара. В том, что он скоро последует, не сомневается никто — раб не может без разрешения касаться свободных людей. Ее сосед по парте и партнер, а по совместительству и хозяин провинившегося раба, Гриша Семенов, вскакивает на ноги и в два шага преодолевает расстояние до бедного парнишки, который так и не открыл глаза. — А ну смотри на меня! — рычит Гриша, хватая раба за плечи и ощутимо встряхивая. Голова того безвольно дергается из стороны в сторону, и он приоткрывает глаза. — Извинись перед ней! — Из… Извините, — лепечет парень, глядя на Катю. — Громче! — прикрикивает Семенов. — Чтобы все слышали! — Извините! — выпаливает парень и смотрит на хозяина испуганно. — Гриша, держи своих зверушек подальше от меня! — капризно восклицает Катя, кажется, удовлетворенная произошедшим. — Я не хочу, чтобы их грязные лапы меня касались! — Прости, Солнце, — отзывается Гриша, отворачиваясь от раба, и тот выдыхает было… а потом на него обрушивается несколько тяжелых ударов. Семенов никогда не упускает возможности «повоспитывать» своих подопечных, а если уж им не повезет разозлить его, то может дойти до реанимации. Однажды такого раба из аудитории повезли прямиком в морг, а они продолжили учиться, как ни в чем не бывало. Раб падает на пол и хрипит, а Гриша пинает его ногой, нисколько не стесняясь одногруппников. Те, впрочем, уже привыкли, поэтому даже не обращают внимание. Только некоторые лениво оборачиваются, но, увидев разворачивающееся позади них действо, возвращаются к своим делам. А Сережа чувствует, как внутри закипает злость. — Прекрати! — выкрикивает он, подскакивая на ноги и сжимая кулаки. У бедного парня из носа течет кровь, но он, кажется, даже не пытается сопротивляться серьезным ударам, только лепечет что-то себе под нос. А Разумовскому кажется, что если бы он занял это место, то сорвался бы и набросился на своего хозяина. Может, причинить серьезный вред не смог бы, но расцарапал бы знатно. — Отвали, Разумовский! — рычит Гриша, ногой отпихивая ослабшего парня. — Хочешь на месте этого придурка оказаться? В детстве Сережа точно сдался бы и не стал развивать конфликт, боясь и правда занять место раба. Впрочем, тогда он вряд ли бы и заметил происходящее. Но сейчас он вот-вот готов взорваться, поэтому выпаливает громко, привлекая внимание одногруппников. — Придурок здесь только ты! Это становится решающей репликой. Гриша несется к Разумовскому, сжав кулаки, а тот пытается за оставшиеся секунды прикинуть, что будет делать, если Семенова никто не остановит. Оказаться под ударами его кулаков страшно — он ведь и убить может, даже глазом не моргнув, но это хотя бы будет не просто так. Сережу спасает громкий преподавательский голос: — Семенов, ты что опять устроил? Разумовский облегченно вздыхает, а Гриша замирает с занесенным для удара кулаком. На его лице появляется выражение полной обреченности. Павел Михайлович в аудитории, а значит, рабы пока в безопасности. И сам Сережа тоже. А вот Грише наверняка будет невесело. Ведь слушать лекции Павла Михайловича любят все. Но вот отвечать ему, чем-то провинившись — это почти чистое самоубийство. Особенно если ты провинился, нарушив одно из главных правил этого преподавателя, за которое его ненавидело руководство. Уважение ко всем, кто находится в аудитории.