Добровольное рабство

— Что делаешь? — спросил Олег, усевшись рядом с Сережей и заглянув через плечо ему в тетрадку, а тот поспешил ее прикрыть. Конечно, он очень уважал Волкова, они были друзьями и все такое, но это сочинение не было тем, что хотелось бы показать. Даже учительнице-то не хотелось его сдавать, потому что там было слишком много личного. Олег не обиделся даже, не стал расспрашивать, просто пожал плечами и потянулся рукой в карман, а затем сверху на тетрадку упали Сережины любимые конфеты в фиолетовой обертке. — Где ты их вечно находишь? — улыбнулся Разумовский, спеша развернуть одну из них. — У меня свои секреты, — привычно ответил Олег. На самом деле, было немного обидно, что Волков так и не спешил раскрыть перед Сережей душу. И начиналось это в мелочах, вроде постоянного источника конфет. Неужели Разумовский так и не доказал, что ему можно доверять? — Так что ты там пишешь-то? — с интересом спросил Олег и попытался украдкой стянуть тетрадь, пока Сережа разворачивал конфету, но тот поспешил прижать ее ладонью к колену. — Ничего интересного, просто глупое сочинение, — пожал плечами Сережа. — Уже второй час над ним маюсь, а получается какая-то ерунда. — Подумаешь, проблемы, — Олег сложил руки на груди. — Тебе-то легко говорить, — обиженно протянул Разумовский. — Вам никаких сочинений не задают. Живи себе спокойно. — Ну, вообще-то задают, только темы у нас… специфические. Сережа нахмурился. Ему казалось, что рабчатам вообще не могли задавать обычных домашних заданий. В конце концов, им ведь совсем не нужно было образование, достаточно было уметь работать руками, слушаться, молчать и выполнять все, что сказал бы хозяин. О каких сочинениях вообще могла идти речь? Неужели их заставляли писать глупые рассказы о проведенном лете или описывать какую-нибудь очередную картину? Зачем им это было нужно? — Ну, пока вас просят написать сочинение-рассуждение по какому-нибудь Толстому, мы пишем, как мы представляем образ идеального раба и что бы мы сделали, если бы накосячили и разозлили хозяина, — объяснил Олег. — Веселье невозможное, конечно. — Они просто дают вам то, что пригодится в жизни, — ответил Разумовский. — Это не так плохо, если подумать. Олег прищурился и потянулся к рукаву своей потертой водолазки. Это был верный признак, что он начинал нервничать. Обычно в такие моменты он или принимался лихорадочно поправлять одежду или угрожающе сжимал кулаки, давая понять, что стоило закончить все, пока не стало поздно. И Сережа обычно послушно замолкал, давая другу время успокоиться, а потом переводил тему, но в этот раз что-то заставило его продолжить: — Нет, ну правда. Наши темы только зря будут вас обнадеживать. Вот в этот раз нам, например, задали написать, кем мы хотим быть в будущем. Но у нас-то есть выбор, а вы, наверно, даже не задумываетесь об этом… — Ну, вообще-то я знаю, кем хочу быть в будущем, — почти беззвучно отозвался Волков. Это стало неожиданностью. Сережа замер, внимательно разглядывая друга, словно впервые видел. Олег действительно, даже несмотря на свой статус, строил какие-то планы на будущее? Вообще-то, как когда-то рассказывали Сереже на уроке обществознания, рабы не спешили уходить от своих хозяев после окончания срока службы. И это даже было логично, потому что тогда им не приходилось искать жилье, покупать продукты, метаться в поисках работы… они могли продолжать жить в доме хозяина и работать на него, получая при этом хоть какие-то деньги. И пусть Никита, когда Разумовский восторженно рассказывал об этом открытии, скептично ответил, что рабам просто не дают возможности уйти, Сережа тогда не поверил ему и даже очень разозлился. Никита был всего лишь подростком, он просто ничего не понимал и даже не пытался понимать. Учителя ведь всегда знают куда больше, верно? Только теперь, когда Олег смотрел на него как-то… расстроенно, Сережа вдруг задумался. А вдруг у многих рабов и правда были какие-то планы, но им просто не дали шанса их исполнить? Хотя какие планы могли быть у людей, которые даже нормальной школы-то никогда не заканчивали? Наверняка какие-нибудь глупости или что-то, связанное с работой на хозяина, не больше… — И что же ты хотел бы делать? — поинтересовался Сережа, принимаясь сгибать и разгибать уголок тетрадки. — Хочу возглавить протесты за права рабов. Знаешь, как Мартин Лютер Кинг… Олег перешел на шепот, а потом, видимо, заметив замешательство на лице Разумовского, удивленно воскликнул: — Ты не знаешь, кто такой Мартин Лютер Кинг? Сережа виновато помотал головой, в очередной раз чувствуя себя по-настоящему глупым по сравнению с Олегом. А ведь он был рабом! Это было даже стыдно вообще-то! — Ты чего! Мартин Лютер Кинг ведь был лидером движения за гражданские права чернокожих в Америке! Он вообще крутой мужик, у папы даже была его книга, только ее потом… Олег осекся, снова сжал край рукава, словно пытаясь успокоиться и добавил с улыбкой: — В общем, я хочу помогать рабам бороться за свои права! Представляешь, если все получится? Это же совсем другая жизнь наступит! Гораздо лучше, чем сейчас! — Глупости это все, — ответил Сережа. — Ничего протестами не добьешься, только хуже сделаешь. Рабы тебе за это спасибо не скажут. Разумовский не понимал, почему так говорил, почему пытался разрушить надежду Олега, но на какой-то момент он представил, что было бы, если бы рабы стали свободными. И он не был уверен, действительно стало бы лучше или нет. А еще на короткое мгновение он представил Олега, кричащего что-то среди толпы таких же рабов, как он. Сережа представил, как озверевшие рабы стали бы бросаться на всех на улице, опьяненные неожиданной свободой. Он представил, как рабы, обиженные на свободных, стали бы мстить. И стало страшно. Разумовский не уверен, что хотел бы такое будущее. — Сам ты глупый! — воскликнул Олег. — Ты ничего не понимаешь! Думаешь только о себе! Сережа хотел его остановить, но Волков стал быстро спускаться по лестнице. «Глупый, — подумал Сережа. — Я же как лучше хочу. Чтобы он не надеялся зря». По крайней мере, ему так казалось. *** Олегу требуется неделя, чтобы позволить себе надеть что-то, кроме костюма, купленного ему в клане Дагбаевых. Поняв, что Сережа совсем не против, чтобы его охранник сменил стиль, он еще какое-то время не решался, кажется, даже заглянуть в шкаф, но в один из дней, когда Сережа случайно испачкал его газировкой, у него просто не осталось выбора. И Разумовскому кажется, что это вообще-то хороший знак. Когда ранним утром в его кабинет входит Волков, одетый в черные брюки и плотную черную водолазку, Сережа даже замирает на мгновение. Такой образ идет Олегу куда больше, чем глупый костюм, и хочется все отдать, чтобы видеть его в этом чаще. Обтягивающая одежда подчеркивает каждый мускул, каждое видимое изменение, произошедшее за то время, пока они не виделись. Олег возмужал. Он и раньше вообще-то не был маленьким, но те годы, пока они не виделись, он наверняка посвятил серьезным тренировкам, и теперь он выглядит… ну, он выглядит даже горячо. Сережа окидывает его внимательным взглядом и вдруг хмурится. Чего-то не хватает. Как-то пусто выглядит эта толстовка, словно должно быть что-то еще. Что-то очень важное, что было частью Олега еще в детстве. Разумовский старательно цепляется за утекающие воспоминания, проигрывает в голове картинки из их совместного прошлого, пытаясь вспомнить какую-то крохотную деталь, которая делала Олега Олегом, но не может ничего вспомнить. В какой-то момент Сереже кажется, что он почти ухватил нужное воспоминание, но его вдруг прерывает Волков: — Что-то не так? Он оглядывает свои руки, словно пытаясь найти, что так смутило Сережу, затем опускает голову, концентрируясь на своей одежде, а затем зачем-то объясняет: — Вы сказали, что я могу пользоваться той одеждой. — Все верно, и я рад, что ты это сделал, — Сережа старается говорить спокойно, но это слишком сложно, когда совсем рядом такой Олег, а в груди пульсирует беспокойство по поводу чего-то потерянного, чего-то, без чего Волкову сложно быть собой. Может быть, это ключ к возвращению настоящего Олега? Может быть, если Сережа вспомнит, в чем дело, то у него появится шанс вернуть все на круги своя? — И Олег, ты можешь обращаться ко мне на ты. — Нельзя, — качает головой Волков. — Запрещено. — Олег, — терпеливо говорит Разумовский. — Теперь я твой хозяин и я определяю, что запрещено, а что разрешено. Сереже хочется влепить себе пощечину за сказанное при виде того, как немного расслабившийся Олег снова вытягивается. Разумовский же не хочет и никогда не хотел быть его хозяином, хотелось снова стать ему другом. А такими фразами он точно не поможет. Хотя, если так подумать, возможно, это единственный вариант заставить Олега вести себя хоть немного так же, как прежде. Да, на первых порах это будет исполнением приказа Сережи, но затем ведь он привыкнет. И все встанет на места, верно? Ведь можно же хотя бы попробовать, хуже ведь все равно не будет. — Хорошо, Сергей Викторович. — Так, Олег, — Сережа сам не ожидал того, настолько жестким вдруг станет голос. Волков заметно напрягается, но наконец смотрит в глаза, а не мимо, как было прежде. — Слушай правила. Во-первых, никаких отчеств. Я не терплю всего этого. Во-вторых, ты можешь свободно ходить туда, куда пожелаешь, и тебе необязательно сутками находиться рядом со мной. В-третьих, если что-то необходимо, проси, я хочу, чтобы ты чувствовал себя комфортно. Бить тебя никто не станет, я не позволю, так что по поводу этого тоже можешь не волноваться. Я не могу тебя освободить сейчас, потому что официально тебе нужно отработать еще пару-тройку лет, но как только срок твоей службы закончится, то ты сразу будешь освобожден. — Освобожден? — растерянно переспрашивает Олег. Его темные глаза смотрят на Сережу с каким-то разочарованием и грустью, а рука непроизвольно тянется к шее с той стороны, где, как отлично помнит Сережа, расположена скрытая под воротом водолазки метка. — Вы меня прогоните? — Что? — вопрос вырывается раньше, чем Разумовский успевает подумать, а голос предательски срывается, разрушая былую строгость. — Я не хочу быть освобожденным, — холодно и строго говорит Олег, а взгляд его снова концентрируется на чем-то за Сережей. — Я был рожден для того, чтобы служить, и мое существование имеет смысл только тогда, когда я могу быть полезным. «Это говорит не Олег», — пытается успокоить себя Сережа. Волков, которого он знал, никогда не стал бы говорить что-то подобное. Напротив, он бы скорее умер, чем продолжил прислуживать кому-то после окончания срока службы. Даже если этот кто-то — Сережа. Это точно не тот Олег, который горел желанием помочь рабам освободиться. И от этого горько и неприятно одновременно. Удивительно, насколько же может поменяться человек под давлением. А в том, что эту мысль ему внушили, Разумовский не сомневается, потому что не мог Волков сам так кардинально поменять свои взгляды. — Хорошо, — вздыхает Сережа. — Если ты захочешь, то после окончания срока ты сможешь продолжить служить у меня. — Благодарю, Сергей, — кивает Олег, а Разумовскому хочется взвыть от того, как это все неправильно. Не так все должно быть. Совсем не так. Сережа уже ненавидит чертовых Дагбаевых, которые сделали с Олегом то, что, кажется, не удавалось никому. Они сломали его. Причем сломали так, что непонятно даже, что лечить в первую очередь — мозги или душу Волкова. И Сережа уже сейчас почти готов опустить руки, потому что он, черт возьми, совсем не понимает, что делать. Как исправить то, что сломано, если ты не можешь найти место поломки? Возможно, решение выкупить Олега было глупой затеей?